Прорвёмся

Весна в Ниндзяго была той самой гранью, где зима ещё не совсем отпускала землю, а утро уже дышало обещанием тепла. Воздух, свежий и звонкий, словно хрусталь, наполнял лёгкие прохладой, в которой таяли последние отголоски морозных ночей. Тьма медленно отступала, уступая место первому свету, — неспешному и осторожному, будто крадущемуся по склонам гор. И вот он — первый луч солнца, золотой и невесомый, прорезал пелену сумерек. Для путника он становился не просто светом, а самым настоящим маяком, что вёл на восток. Туда, где высились древние горные пики, окутанные дымкой воспоминаний. Туда, где всё ещё стоял его старый дом — немой свидетель дней, канувших в прошлое. Там, среди застывших камней и тишины, осталась часть его самого — мальчишка, каким он был когда-то. И каждый шаг по этой земле отзывался в сердце тихим эхом — горьким и сладким одновременно. По каменистой тропе, врезавшейся в склон горы, медленно, почти неотрывно глядя перед собой, поднимался молодой человек в чёрном ги. Лёгкий ветер трепал его темные волосы, касаясь висков и лба настойчиво, но безучастно — будто сама гора проверяла его на прочность. Тело изнутри сковывала мелкая дрожь — слияние накопленной усталости и того внутреннего напряжения, что сжимало его нервы. Со стороны он казался собранным, но каждое движение давалось ценой незримого усилия, и эту битву с самим собой чувствовал лишь он. Бледность его кожи резко контрастировала с глубоким, почти тревожным оттенком в глазах — в них горел красный огонь, не имевший ничего общего с отблеском восходящего солнца. Двое суток без сна давали о себе знать: под глазами залегли сизые, неглубокие тени, но взгляд оставался острым, будто заточенный клинок. В жизни Гармадона наступила пора, когда юность окончательно отступает, оставляя вместо мягких очертаний ясные, уверенные линии. Детская припухлость щёк уступила место прорисованным скулам, а в строгости губ и твёрдом овале лица читалась не только мужественность, но и та изящная, почти отстранённая утончённость, что бывает у по-настоящему красивых людей. Гармадон с трудом одолел половину подъёма. Монастырь, где когда-то жил его отец, возвышался впереди, и с каждым шагом он казался всё массивнее, словно нависая грозной тенью над его темной душой. Возникало ощущение, будто сам дух первого жителя и смотрителя этого места наблюдает за ним — без гнева, но с безмолвным разочарованием, с каким смотрят на непослушного, вновь нашкодившего ребенка. Мысль вызывала горькую, почти болезненную улыбку. На душе было мерзко и пусто (в принципе так было почти всегда в последние годы его существования), и в то же время что-то заставляло его глубже вдыхать разрежённый горный воздух — острый, холодный, забытый за годы скитаний. Сердце сжималось от противоречия: ностальгия, острая и нежная, сплеталась с отвращением к самому себе и к окружающим. Таким — одновременно опустошённым и живым, разорванным между прошлым и настоящим — Гармадон не чувствовал себя очень, очень давно. С тех пор, как он ушёл в ученики к мастеру Чену, тихая трещина легла на его отношения с братом, с каждым месяцем превращаясь в пропасть. Временами молодой человек и сам не понимал, кто им движет — он сам или тёмный шепот, пустивший корни в его сознании. Грань между его прежним «я» и ядом Великого Поглотителя растворялась в такие моменты без следа. Он больше не мог сказать, где заканчивается его собственная воля и где начинается чужая, насильно вложенная в него проказа. Даже самые жестокие поступки могли казаться ему проявлением характера, а мимолётная доброта — лишь случайной аномалией в череде упадков его личности. Неосознанно, будто движимый незримой силой, Гармадон оказался вплотную к массивным воротам монастыря. Древнее дерево, прошедшее через поколения, холодное и неподатливое, словно вобрало в себя всю тяжесть предстоящей встречи. В этот миг его нутро превратилось в ледышку, а в горле встал ком. Сейчас он увидит Ву... Что он сможет ему сказать? Какими словами оправдаться? Ву наверняка не в настроении слушать своего «любимого» братца — того, кто в слепом эгоистичном порыве, прикрытом любовью, увел у него ту, что была дорога. Кто предал не только брата, но и память отца, уйдя из монастыря сразу после его смерти, оставив Ву одного с болью и пустотой. Но сейчас речь шла не о старых ранах. Дело, которое привело его сюда, было куда важнее — от него зависела судьба всего Ниндзяго. Собрав всю свою волю в кулак, Гармадон поднял руку и постучал. Стук прозвучал неестественно громко в утренней тишине. Он был уверен: Ву не спит в такой час — брат всегда подражал привычкам отца, встречая рассвет в медитации. Гармадон постучал снова, настойчивее — и снова лишь гулкая тишина в ответ. «Неужели спит?.. Забавно», — мелькнула в голове язвительная мысль. Но в тот же миг массивные створки с грохотом распахнулись, и лишь молниеносная реакция спасла Гармадона от удара по лицу. Он едва успел отпрянуть, ощутив на коже движение воздуха. В проеме стоял Ву. Таким же аскетичным и собранным, как в день их последней встречи, но что-то неуловимое изменилось. Не морщинки у глаз и не осанка — его взгляд стал тверже, суше, будто выжженная пустыня. «Чем он занимался все эти годы, пока меня не было, не за палисадником ухаживал же....?» — пронеслось в голове пришедшего. — Я знал, что ты придёшь, — голос Ву был ровным, без колебаний. — Но что простая дверь едва не одолеет Повелителя Тьмы... Признаю, этого я не ожидал. И только в самой глубине его глаз, на мгновение, дрогнул спрятанный лукавый огонек, выдавая сдерживаемую улыбку. — Я… по делу пришёл, — голос Гармадона прозвучал глухо, но взгляд он не отводил, упрямо впиваясь в глаза брата. — А как иначе, — отозвался Ву, и в его спокойном голосе явно прослеживалась тонкая нить иронии. Он распахнул дверь шире, жестом приглашая войти, и даже протянул руку — формальный жест помощи, который обнажил всю пропасть между ними. Гармадон игнорировал протянутую руку, поднимаясь самостоятельно, без чьей-либо поддержки. Он шагнул за братом и с глухим стуком захлопнул ворота — звук, отсекший внешний мир и оставивший их наедине с прошлым. Дорожка, знакомая до боли, была такой же ухоженной, как в детстве. Каждый камень под ногами пробуждал эхо воспоминаний. Гармадон шёл следом, взгляд прикованный к спине Ву. Тот двигался неторопливо, с невозмутимым спокойствием, заложив руки за спину — точь-в-точь как их отец. «Даже походку перенял. Настоящий эпиго́н…» — пронеслось в голове темноволосого с едкой усмешкой, в которой смешались раздражение и невольная ностальгия. Они вошли в залитый утренним светом палисадник, и Гармадон невольно замедлил шаг. Место преобразилось: среди ухоженных клумб теперь стояла новая, добротно сработанная тренировочная площадка из тёмного дерева. — Это что, не для тебя одного? — Гармадон широким жестом обвёл преображённое пространство, в голосе слышалось удивление. — Нет, — Ву внезапно отвёл взгляд, будто разглядывая дальние горы. Короткая пауза повисла в воздухе, густая и многозначительная. — По какому вопросу пришёл? — спросил он, намеренно меняя тему. Но не выдержав молчания, Ву снова заговорил, и в его обычно твёрдом голосе проскользнула сдержанная, но живая нота: — И где ты всё это время пропадал? В этом простом вопросе слышалась не просто формальность — в нём таилась годами копившаяся тревога, капля недосказанной тоски и слабая, но упрямая надежда. Гармадон, обессиленный, опустился на каменные ступени у входа. Мир плыл перед глазами, и ему требовалась хоть какая-то опора, чтобы собрать разрозненные мысли воедино. Ву, словно кот, неслышно опустился рядом, не нарушая хрупкой тишины, но его молчание было красноречивее любых слов. — Ниндзяго в опасности, — голос Гармадона прозвучал хрипло и устало. — А где я был? Я...учился. Он медленно повернул голову, чтобы увидеть реакцию брата. она была та самая, которую он и ожидал: на строгом лице Ву застыло искреннее, почти детское изумление. «Словно ребёнок, увидевший падающую звезду, ей богу», — с горькой усмешкой подумал Гармадон. — Учился? — переспросил Ву, и в его голосе уже который раз прозвучало неподдельное смятение. — Но у кого? Разве мастерства моего...нашего отца тебе было недостаточно? Или… — его глаза сузились, а светлые брови сомкнулись в строгой складке. — Погоди. Неужели ты учился тёмным искусствам? — Только не говори, что не ожидал этого от мастера разрушения. Ву с раздражением закатил глаза, и его плечи бессильно опустились в безмолвном вздохе, полном усталого разочарования. — И кто же этот… «великий» мастер? — спросил брат. — Мастер Чен. — он пожал плечами — странно неуместный жест. — Думаю, в твоем окружении он более известен как... — Тёмный маг, безумец и так далее, — безжалостно закончил за него Ву, и его взгляд стал резким. — И эта опасность связана с ним. — Ага, но вообще не только. Ты что, вообще писем и газет не читаешь? — Гармадон не удержался от колкости, пытаясь скрыть нарастающую тревогу и неловкость. Ву медленно покачал головой. В его глазах на мгновение мелькнула тень старой боли. — Я не читаю писем с тех пор, как... Но ему не позволили закончить мысль. — Ясно, — поспешно перебил темноволосый, не желая углубляться в прошлое, которое ранило их обоих. — Я не за этим пришёл. Дело куда серьёзнее. Раз уж ты не в курсе... Он замолчал, подбирая слова. Как объяснить всю глубину надвигающейся катастрофы? Как достучаться до брата, чьё сердце, он знал, всё ещё билось в ритме долга и сострадания? Ву, несмотря на всё, что было между ними, не смог бы остаться в стороне. Его натура, благородная и прямая, не позволила бы ему отвернуться от тех, кто нуждается в защите. Нужно было лишь найти верную струну. — Племена Серпентинов объединились, — тяжело произнёс он. — Мой «мудрый» наставник решил, что блестящей идеей будет натравить людей на них. Он внушил генералу Арктурусу, что люди готовят нападение. Арктурус не глупец — он сумел сплотить все племена. Уже сейчас на границах идёт эвакуация, а Императорская армия, очевидно, бессильна против мощи объединённых серпентинов. Ву, слушая этот рассказ, молча водил носком ботинка по песку тренировочной площадки, будто вычерчивая невидимые символы на белой поверхности. — Так вот почему ты дезертировал от Чена… Как благородно, — в голосе Ву прозвучала не насмешка, а тревога. — До тебя наконец дошло, что твой мастер — законченный безумец. — Не обольщайся, — резко парировал Гармадон. — Я сделал это только ради неё. Взгляд Ву стал острым, как лезвие клинка. — И ты думаешь, что я могу помочь? У Гармадона от изумления глаза на лоб полезли. Его брат — тот, кто всегда бросался на помощь первым — не только не рвался в бой, но и сомневался в своих силах? Лорд вскочил с места, разведя руки в театральном жесте отчаяния. — И это говорит Ву — сын человека, создавшего Ниндзяго? Пфф… Старина, ты забыл, что у тебя есть связи с другими мастерами стихий, ученики, последователи! Мир, чёрт возьми, на краю пропасти, а ты прячешься на своём уютном насесте! Отец бы никогда… — Не тебе судить об этом, — Ву отрезал резко, холодно, и в этих словах прозвучала вся боль лет разлуки и предательства. — Допустим, — Гармадон с разочарованием шлёпнулся обратно на ступеньки, будто его разом покинули силы. — Но даже так... Твоё гениальное предложение — просто отступить? Ты серьёзно струсил перед кучкой змей? Ха... — его смех прозвучал горько. — Честно? Я всегда считал тебя сильнее себя. Завидовал, да всё такое. Ну, ты и сам всё знаешь. Ву медленно обернулся к нему. Впервые за этот разговор их взгляды встретились — не как клинки, а как две стороны одной правды. — И я тоже виноват, — тихо сказал Ву. Его голос потерял прежнюю твёрдость. — Не будь я таким упрямым ребёнком, возможно, я бы в полной мере осознал, что ты не сам по себе стал таким... что нужно было быть терпимее. А я просто открестился от тебя. — Не кори себя. На твоём месте я бы поступил точно так же, — Гармадон махнул рукой, в его словах не было насмешки, лишь усталое принятие. — Очевидно, — коротко, но попадая точно в цель, ответил Ву. Гармадон глубоко вздохнул. Солнце уже поднялось над горами, заливая двор золотистым светом, но в его сердце оставалась прохлада давних обид. — Как дела у Мисако? — спросил Ву, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более непринуждённо. Гармадон нахмурился и сжался. Конечно, он должен был вспомнить о ней. Единственный незакрытый гештальт, тянувшийся с самого начала их разговора. — Всё нормально, — буркнул он, отводя взгляд. — Увлечена своими исследованиями. Снова куда-то уехала, говорит, ненадолго. Я просто рад, что теперь она подальше от границы с серпентинами. — И сам не заметив того, тёмноволосый почувствовал, как по его бледным щекам разливается тёплый румянец при воспоминании о возлюбленной. Ву тихо выдохнул — так тихо, что это могло остаться незамеченным для того, кто мало его знает. Но Гармадон заметил. «Он всё ещё переживает за неё», — промелькнуло у него в голове. И тут, внезапно, волна стыда накрыла его с головой. Письмо. То самое письмо, что Ву писал для Мисако. Он выводил каждую букву с трепетом, вкладывая в строки всю ту нежность, которую не решался выразить вслух. Провёл бессонные ночи, подбирая единственно верные слова. Мастер созидания с замиранием сердца и дрожью в руках отдавал это письмо почтальону, молясь, лишь бы оно дошло. И так вышло, что это письмо оказалось у Чена. Так вышло, что почерк у братьев был до боли похож. Так вышло, что Гармадон был влюблён в Мисако так же сильно, ведь только она одна могла пробудить в его очерствевшей душе что-то светлое. И так вышло, что Гармадон оказался тем самым ублюдком, безжалостным эгоистом, который воспользовался всем этим. А теперь он сидел рядом с Ву — с этим самым «лучиком света», который никогда и никому не желал зла, всегда ставил интересы других выше своих, безоговорочно верил отцу. Теперь Ву был одинок и несчастен, наивно полагая, что его письмо просто затерялось где-то в пути. От этой мысли Гармадона вдруг охватила тошнота, горькая и удушающая, сдавившая горло. Полуденный зной медленно сползал по склонам, окутывая хребет серебристой дымкой. Сколько времени прошло с начала их разговора? Час? Вечность? Казалось, никакого времени не хватит, чтобы залатать трещины прошлого. — Ничего, — внезапно нарушил тишину Ву, поднимаясь во весь рост. — Прорвёмся! Так всегда папа говорил! Гармадон медленно поднял глаза и замер. Его брат словно преобразился: лицо озарилось ярким светом, в глазах вспыхнула знакомая решимость, которую он так в нём ценил. Лёгкий ветерок перебирал пряди светлых волос Ву. — Разве он так говорил? Не припоминаю, — пробормотал Гармадон, но на его губах дрогнула улыбка. — Потому что ты всегда слушал его одним местом! Гармадон рассмеялся — искренне, по-настоящему. Напряжение последних часов растаяло, словно его и не было. И на мгновение им обоим показалось, что они снова те самые мальчишки, бегущие по монастырскому двору играть в войнушку. Перед мысленным взором Гармадона образ взрослого Ву растворился, уступив место светловолосому сорванцу с бездной надежды в глазах. — Идём, — Ву уверенно протянул открытую ладонь. — У меня есть несколько знакомых мастеров стихий, которым точно не всё равно на судьбу Ниндзяго. — Да, — Гармадон взял его руку, ощутив знакомое, почти забытое тепло. — Прорвёмся. В этот миг он с абсолютной ясностью понял: это мнгновение он пронесёт сквозь годы боли и предательства, через всю свою жизнь — как залог того, что связь между ними никогда не потеряна.