A boyfriend for Christmas

      Нет, ну почему все должно было сложиться именно так?       Почему любая, самая прочная конструкция планов обязана с треском рухнуть именно в тот миг, когда ты уже мысленно расставил в ней все до последней мелочи, как изящные безделушки на полке?       Такие горькие, навязчивые мысли метались в голове Джисона, подстраиваясь под ритм его шагов по припорошенному первым снегом асфальту. Снежинки — хрупкие, колкие звёздочки — таяли на его горящих щеках, смешиваясь со слезами.       Он волочил за собой небольшой фиолетовый чемодан, сплошь покрытый потускневшими от времени наклейками — молчаливыми свидетельствами их общих поездок и глупых шуток. Длинный шарф безвольно болтался, размотанный порывистым ветром, и морозный воздух обжигал горло едкой хваткой, но эта физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Предательские слезы, соленые и горячие, катились по щекам одна за другой, и он то и дело смахивал их окоченевшей ладонью, стараясь не выглядеть окончательной нюней на фоне безразличного, спешащего по своим делам Сеула. Вот сейчас, думал он, всего несколько шагов — и он доберется до родительского дома, закроется в своей старой комнате, зарывшись лицом в подушку, и тогда уж даст волю слезам.       А причина этого бегства была проста и безжалостна: его парень, теперь уже бывший, только что выставил его за порог.       Вежливо, но неумолимо попросил съехать, «если есть возможность». И было бы не так обидно, если бы к этому существовали хоть какие-то видимые предпосылки. Но Хан был слеп: он свято верил, что у них всё идеально.       Ну да, возможно, он частенько пропадал на студии, засиживаясь до ночи. Возможно, не уделял Хенджину столько внимания, сколько тому хотелось. Возможно, их интимная жизнь была не такой страстной, как хотелось. Но они же любили друг друга! Прожили под одной крышей не один год, готовились к очередному рождеству с их семьями, строили призрачные замки планов на будущее. Что пошло не так? Где та роковая трещина, которую он проглядел?       Их свела сама судьба, в лице двух самых амбициозных свах на свете — их матерей. Те встретились на работе несколько лет назад, и их дружба вспыхнула мгновенно. А когда выяснилось, что у обеих есть сыновья одного возраста, да еще и нетрадиционной ориентации, коварный план в их головах созрел, как спелый плод.       Сначала все было неловко и странно. Но после пары свиданий, наполненных робкими улыбками и негромкими разговорами, парни признали: между ними проскочила искра. Они решили дать отношениям шанс. А потом Хенджин, уже состоявшийся, с собственной квартирой в бьющемся сердце города и стабильной работой в издательстве модного журнала, предложил Джисону переехать к нему. Хан и сам неплохо зарабатывал, но был моложе, и своего гнезда у него пока не было.       И вот теперь, когда всё кончилось, дорога вела его обратно — в отчий дом. Родители еще не знали этих неутешительных новостей, но он был уверен: ему не откажут. Пока он, сжимая зубы от обиды и смахивая предательскую влагу с ресниц, без разбора запихивал в чемодан первые попавшиеся вещи (остальное — потом, когда-нибудь потом), в его голове уже выстраивался новый, пока еще зыбкий план: немного пожить у родителей, прийти в себя, набраться сил — и снять свое жилье. Возвращаться под родительский кров насовсем уже не хотелось.       На календаре горел конец ноября. Хан, одержимый архитектор будущего, уже несколько недель с маниакальной тщательностью выстраивал в воображении их общее Рождество: сначала семейный ужин, теплый и шумный, обмен подарками в свете гирлянд, а потом, возможно, побег в заснеженные горы, на лыжи.       В самой глубине души, в потаенном уголке сердца, теплилась надежда, что именно в эти дни Хенджин сделает ему предложение. Ему действительно было с ним хорошо. Хоть их чувства и не походили на то, что описывают в романах: никаких бабочек в животе, головокружительного опьянения, легкого трепетного озноба. Все эти атрибуты влюбленности прошли стороной, и он точно знал — Хенджин чувствовал то же самое. Они просто… приросли душами друг к другу. Им было тепло, спокойно и безопасно. Они заботились друг о друге. Разве этого мало для долгой жизни вдвоем? Да и их мамы были на седьмом небе от счастья.       Но теперь все рухнуло, оставив после себя лишь горьковатый привкус пепла. Джисон не мог сказать, что его сердце разбито вдребезги — не было того оглушительного грохота, но внутри поселилась тупая, ноющая боль и гнетущее чувство пустоты.       Впервые за долгое-долгое время он не имел ни малейшего понятия, что же делать дальше.

***

      Месяц, проведённый в объятиях одеял, с попкорном и сопливыми мелодрамами, промелькнул удивительно быстро, как будто его кто-то пролистал ускоренной перемоткой. Джисон, который впервые переживал серьёзное расставание, выполнял все классические этапы, чтобы забыть любимого: рвал их совместные фотографии, потом слушал их общие песни, рыдал, склеивал фотографии обратно, затем снова рвал. Он подолгу лежал в кровати, будто привязанный к ней невидимыми нитями, и за это время написал минимум пять новых песен. Его внутренняя королева драмы наконец-то вырвалась на свободу и требовала полного удовлетворения своих капризов.       Хан был композитором: писал музыку, придумывал тексты и продавал все это одной компании. Его все устраивало. Но сейчас, накануне праздников, от него требовали хотя бы пару весёлых, звонких рождественских треков — о любви, чуде, огнях, о трепетном ожидании счастья. А у Джисона выходили только песни о потерянной половинке, о пустоте и больном сердце. Ресурса писать что-то светлое просто не было.       Родители волновались, особенно мама. Она часто пересекалась с миссис Хван — подругой, соратницей и почти что родственницей. Они обсуждали возможное будущее примирение сыновей, но в итоге каждая понимала: дети должны решать сами.       Близилось двадцать пятое декабря, и Хан с холодком ужаса понял, что совершенно к нему не готов. Обычно он заблаговременно закупал подарки, украшал квартиру, ходил по дому в своём нелепом свитере с оленем, но в этот раз… он словно пропустил всё своё любимое время года, проспал его в тумане грусти.       Но оставалось ещё несколько дней — шанс всё исправить. Собрав волю в кулак, вылезая из кровати с таким трудом, будто бы сражаясь с гравитацией, Джисон привёл себя в относительный порядок и отправился в торговый центр. Нужно было купить хоть что-то для родителей.       Блуждая по магазинам, переполненным сияющими гирляндами, сладкими ароматами корицы и ванили, суетой, смеющимися детьми и — хуже всего — радостными парочками, Хан чувствовал, что сходит с ума. Он любил всё это… но не в этом году. Сейчас всё вокруг казалось издевательски счастливым.       Раз уж он не подготовился заранее, пришлось выбирать беспроигрышные варианты: папе — часы, маме — серьги. Войдя в первый попавшийся ювелирный магазин, он даже прищурился — от яркого света витрин, от блеска камней. Глаза, привыкшие к полумраку его комнаты, будто протестовали. Медленно, тяжело, он прошёл вдоль прилавков. Ему приглянулись аккуратные гвоздики в форме лилий из белого золота. Хан подумал, что маме они подойдут идеально — она всегда казалась ему самой нежной женщиной в мире. Он попросил продавщицу показать их поближе.       И именно в этот момент сбоку послышался звонкий, заливистый смех — настолько яркий, что невозможно было не повернуть голову. Джисон обернулся — и застыл.       Рядом, всего в нескольких шагах, стоял Хенджин. Такой же высокий, такой же красивый… и улыбающийся. Улыбающийся какому-то блондину в абсурдно огромной розовой шубе.       Хан моргнул пару раз, надеясь, что это мираж. Но нет — всё было пугающе настоящим. Блондин что-то весело показывал на витрину своим тонким пальцем.       – Может, это? Нет? Ну тогда сам выбирай, твой же подарок! — низкий, искрящийся весельем голос донесся до ушей Джисона, врезаясь в сознание острой занозой.       Он стоял как вкопанный, всё еще надеясь, что это галлюцинация. Они ведь расстались меньше месяца назад. Неужели у Хенджина уже кто-то есть?       И тут случилось то, чего ему хотелось меньше всего на свете. Хенджин краем глаза заметил его и тоже застыл с приоткрытым от изумления ртом. Казалось, он тоже не ожидал этой встречи и не хотел быть «спалившимся».       Парень рядом с ним, заметив, что его перестали слушать, обернулся вслед за его взглядом.       – Эй, ты чего? Вы знакомы? — улыбнулся он, легкомысленно помахивая рукой перед лицом Хенджина, и только это заставило того встрепенуться.       – Д-да, это мой... хороший друг, — выдавил наконец Хван, делая шаг вперед. – Привет, Джисон! Как жизнь?       Он подошел чуть ближе. Хан все еще пораженно таращился на него, не в силах прийти в себя. Вот он. Парень, с которым они делили жизнь, постель, утренний кофе и планы на будущее. В своем черном пуховике, который они вместе выбирали в прошлую зиму. Но сейчас это казался совершенно чужой человек, представляющий его всего лишь «хорошим другом».       – Привет... — промямлил он, еле выдавливая из себя слова. – Всё отлично.       В этот момент блондин в шубе так же подошел к ним, выглядывая из-за плеча Хенджина. Он был значительно ниже, его глаза, искусно подведенные, казались огромными и яркими, а по лицу щедро рассыпались веснушки. Хан был вынужден с горечью признать — незнакомец выглядел очень эффектно и по-праздничному нарядно.       – Приветик, — он мило, почти кукольно улыбнулся. – Я Феликс. Будущий жених этого дурачка.       Он сказал это так невзначай, будто сообщал о начале распродажи. Но сердце Джисона сжалось в ледяной ком и рухнуло куда-то под ноги.       Жених?..       Он изо всех сил старался не подавать виду, что вот-вот рухнет в обморок, но в магазине вдруг стало невыносимо душно. Шарф на шее казался колючей проволокой, а в горле пересохло. Ему безумно хотелось пить. Пить и сбежать.       Хан посмотрел прямо в глаза Хенджина и увидел там то, чего боялся больше всего, — жгучую, неподдельную вину. Значит, это была правда?       – Джисон, я... — начал было он, но его перебил новый, незнакомый, уверенный мужской голос.       – Вот ты где, чаги-я! Я тебя обыскался уже по всему торговому центру! Опять выбираешь очередную цацку?       Хан почувствовал, как на его талию легла чья-то сильная, теплая рука. Он повернул голову и увидел рядом с собой парня — высокого, статного, с серебристо-серыми волосами, идеально ровным носом и хитрыми, раскосыми кошачьими глазами. Его лицо казалось смутно знакомым, но Джисон точно не помнил, откуда мог его знать. И кто это вообще такой? Что он делает?       Хан уже собирался задать все эти вопросы, как заметил изменения во взгляде Хенджина. Он стал жестче, холоднее и... обиженнее? В его глазах мелькнула тень удивления.       – Это твои друзья, да? Может, познакомишь их со своим парнем? — продолжал незнакомец, смотря прямо в глаза Джисона, которые в данный момент были размером с блюдца.       Он уже понял, что творится что-то странное, но инстинкт самосохранения подсказал: играй. Только бы не выглядеть жалким.       – Да, конечно... Это Хенджин и Феликс, а это... — он запнулся.       – Минхо. Ли Минхо. Очень приятно, — парень доброжелательно, почти по-дружески протянул руку для рукопожатия, и те, находясь в легком ступоре, машинально пожали ее.       – Нам тоже очень приятно. Вообще, так здорово, что мы все встретились парочками здесь, да, Хенни? — прощебетал Феликс. – Может, это знак, что нам нужно выпить где-нибудь кофе?       – Мы были бы очень рады, но нам, увы, уже пора, — парировал Минхо, все еще придерживая Джисона за талию, словно опасаясь, что тот рухнет. – Еще нужно докупить кучу подарков! Так что мы пожалуй пойдем. Хороших вам праздников!       Парень бросил на всех озорную, чуть хитрющую улыбку и, не выпуская Джисона, повел его к выходу из магазина. Тот шел за ним, как марионетка, пытаясь осмыслить произошедшее, и потому безвольно молчал.       Когда его привели в тихую, почти пустую кофейню и усадили на мягкий угловой диван, только тогда он смог наконец перевести дух. Перед ним на столе уже дымились две кружки американо, и Хан с отчаянием подумал, как же кстати сейчас был этот горький, бодрящий напиток.       Светловолосый парень сидел напротив, кажется, ожидая, что Хан заговорит первым. Но тот продолжал молчать, тупо уставившись в его лицо, пытаясь собрать расплывшиеся мысли воедино.       Тогда его неожиданный спаситель ухмыльнулся. Нет, это была не кошачья ухмылка, скорее — кроличья. Его передние зубы слегка выпирали, делая улыбку по-детски глуповатой и очаровательно милой.       – Мне показалось, тебе нужна была помощь, — развел он руками и сделал глоток кофе.       Хан задумчиво промычал. Помощь, безусловно, была нужна, но он не был уверен, что именно та, которую только что оказали, была правильной.       – Спасибо. Это, конечно, было необязательно, но... спасибо, — наконец тихо вымолвил он.       – Да не за что, обращайся.       Тишина вновь накрыла их на пару минут, нарушаемая лишь тихим джазом из колонок и отдаленным гулом торгового центра.       – Ты меня не помнишь, я прав? — резко, нарушая затянувшуюся паузу, уточнил Минхо.       Хан лишь медленно покрутил головой, вглядываясь в черты его лица и пытаясь найти в памяти зацепку.       – Мы учились в одной школе. Я на два года старше, поэтому ты, наверное, не замечал меня.       – О, — только и выдохнул Джисон. Так вот откуда это смутное чувство.       Ли Минхо. Только сейчас в его голове стали всплывать обрывочные образы. Парень, еще с тогда темными волосами, на школьном стадионе, в рубашке с закатанными рукавами и галстуке набок. Всегда с хитрой улыбкой, вокруг — толпы восхищенных девчонок. Его знали все, хоть он и не был задирой или заводилой, — он просто был, притягивая взгляды самим фактом своего существования. Хан не вспомнил его сразу, потому что не был частью той шумной толпы. Он был тихим, закрытым мальчиком, который на переменах готовился к урокам, а после школы спешил домой. Друзей у него было мало, и те не общались со старшеклассниками.       – Теперь, кажется, вспомнил, — сказал Хан, и в его голосе прозвучали нотки облегчения.       Минхо улыбнулся ему снова, допивая свой кофе.       – Но почему... ты решил, что мне нужна помощь? Как ты это понял? И как ты сам вообще вспомнил меня?       Парень напротив на мгновение задумался, его взгляд стал серьезнее.       – Вообще-то я тебя часто видел в школе, Ханни. Ты был очень симпатичным малым, — он снова усмехнулся, а Джисон почувствовал, как по его щекам разливается предательский румянец. Если бы не тот факт, что он только что видел своего бывшего с новым «женихом», это признание, возможно, даже подняло бы ему настроение. – А сейчас я увидел, как тот парень смотрел на тебя, и как ты смотрел на них в ответ. Не трудно было догадаться, что он разбил тебе сердце, я ведь прав?       Хан удрученно кивнул, снова ощущая во рту горький привкус недавнего унижения.       – Я подумал, что наверняка тебе бы хотелось, чтобы он тоже почувствовал себя на твоем месте, и решил подыграть. Рад, что ты в итоге поддержал меня, а не выставил странным идиотом, — он опять засмеялся, и Хан отметил, что его смех звучал удивительно тепло и обволакивающе. Почти как домашний уют.       Минхо и сам был очень привлекательным. Джисон смутно припоминал его школьный образ и пришел к выводу, что с тех пор парень стал взрослее, мужественнее. На нем была элегантная черная водолазка и дорогое пальто, и смотрелся он куда солиднее Хенджина в его повседневном пуховике. Находиться с ним было... комфортно. И да, было приятно осознавать, что теперь Хенджин, возможно, думает, что его новый парень выглядит внушительнее.       Но...       Желание оказаться дома, в безопасной крепости своего одеяла, было все же сильнее. Хотелось закутаться с головой и не вылезать до самого Рождества.       Рождества... Подарки... Черт, он так и не купил те серьги для мамы.       Мысленно Хан пообещал себе вернуться за ними завтра. Сегодня его социальная батарейка села окончательно и бесповоротно.       – Минхо... — начал он, с трудом поднимаясь с дивана и снова обматывая шею шарфом, который вдруг снова стал колючим. – Еще раз спасибо тебе, и спасибо за кофе... но мне уже пора домой. Думаю, для меня на сегодня достаточно.       Он собирался было развернуться и уйти, как вдруг парень тоже легко вскочил на ноги.       – Я тебя подвезу, идет?       Джисон что-то быстро обдумал за несколько секунд — перспектива трястись в переполненном людьми автобусе казалась ему сейчас невыносимой — и в итоге просто кивнул.

***

      Рождественский день не задался с самого начала. Еще до рассвета Джисон обнаружил, что по телевизору почему-то не показывают его любимый фильм — тот самый, что с детства наполнял сердце сладким трепетом и волшебством. Вместо ожидаемой сказки экран безучастно транслировал чьи-то веселые мультяшные лица, от которых в гостиной пахло одиночеством. Затем его настигло новое несчастье: индейка, которую мама попросила бережно стеречь у дверцы духовки, словно решила свести с ума одним махом. Из щели между плитами повалил дымок, горьковатый и предательский, а сквозь жаропрочное стекло проступал не румянец надежды, а траурный, почти черный налет.       – Что же мне теперь подавать на стол в качестве горячего? — безнадежно взмахнула руками мама, доставая на всеобщее обозрение опаленную птицу. Запах гари густым, укоряющим облаком повис в воздухе.       Хан смотрел на нее, кусая губу до боли. Чувство вины, острое и едкое, подкатило к горлу.       – Мам, да забей... Мы с папой непривередливые, ты же знаешь, съедим что угодно, хоть пиццу можем заказать!       Но мама взглянула на него с еще большей тоской, и в ее глазах заплескалась такая бездонная грусть, что у него сжалось сердце.       – Ох, милый... Я же совсем забыла тебе сказать. Сегодня к нам придет семья Хван на ужин. Мы вместе отмечаем этот день уже столько лет, что подумали — будет неправильно отказаться от этого из-за... ну, ты знаешь... — она потупила взгляд, перетирая подол фартука. – Возможно, это наоборот скажется лучшим образом на ваших отношениях с Джинни!       Джисон застыл, пытаясь обработать услышанное. Слова доносились будто сквозь вату, обрушиваясь тяжелым грузом.       Ужин. С Хенджином. Сегодня.       Мысли путались, сбиваясь в комок где-то под ложечкой.       – Маааам, — протяжно застонал он, погружая лицо в ладони, в спасительную темноту, где не нужно было держать лицо. – Почему ты хотя бы не предупредила? — он оторвался от рук и с тоской оглядел себя.       В зеркале прихожей на него смотрел незнакомец: отросшие почти до плеч волосы, уже слегка завивавшиеся непослушными прядями, заляпанная краской от старого хобби пижама и — самое главное — полное, абсолютное отсутствие желания наряжаться и кому-то что-то доказывать. Но, казалось, теперь придется.       – Это плохая идея... — тихо, почти смиренно, проговорил он, и голос его дрогнул. – Можно я посижу в комнате, да?       Ответом ему послужил не звук, а лишь взгляд матери — суровый, отполированный годами молчаливых упреков, хоть и все еще мягкий взгляд, говорящий обо всем сразу.       Все, что он успел, — это натянуть на себя более-менее приличный джемпер темно-синего цвета, с трудом усмирить непокорную копну волос и потренировать перед зеркалом натянутую, неестественную улыбку. Последнее оказалось сложнее всего — мышцы лица предательски дергались, выдавая фальшь. Хан не уточнял у мамы, придет ли с Хенджином его новоиспеченный жених. Боялся. Боялся, что если та не в курсе его существования, то пусть уж лучше узнает это, как минимум, от своей подруги, а не от него. Да и произносить это вслух было так... больно. Словно вонзать в собственное сердце тупое лезвие.       Когда стол был накрыт белоснежной скатертью, бокалы натерты до хрустального блеска, а на замену индейке миссис Хан все же умудрилась сотворить великолепное рагу, послышался звонок в дверь. Звонкий, настойчивый, перерезающий праздничную тишину дома.       – Ханни, откроешь? — донесся с кухни голос мамы, и в нем звенела вымученная бодрость.       Ну конечно же, кто же еще, — с горькой иронией подумал он.       Он вяло подплелся к двери, взялся за холодную ручку, сделал глубокий вдох и, распахнув створку, постарался одарить пришедших максимально счастливым выражением лица. Среди гостей не было Феликса, чему он несказанно, до головокружения, обрадовался. Миссис и мистер Хван любезно обняли его, вручили даже какой-то яркий подарок, отчего Джисону стало еще более неловко — он, естественно, ничего не готовил, ведь не знал об их визите.       Когда очередь дошла до Хенджина, тот тоже подошел к нему, аккуратно приобнимая. Хан почувствовал знакомое тепло его тела, его запах — приевшаяся за годы смесь табака и ванили, — и с щемящей ясностью осознал, что правда немного скучал. Скучал не по нему конкретно, а по состоянию, когда у тебя кто-то есть. Рядом. Живой и теплый.       – С наступающим Рождеством, — осторожно улыбнулся Хван, смотря ему прямо в глаза.       – Взаимно, — тихо кивнул Хан, чувствуя, как под этим взглядом по коже бегут мурашки.       – Мы можем... поговорить?       Джисон оглядел их семьи, уже мило щебечущие и рассаживающиеся за праздничным столом, и молча повел бывшего вглубь дома, направляясь к кухне. Там сейчас царила пустота и пахло специями — безопасное убежище.       Он облокотился поясницей на холодную столешницу и скрестил руки на груди в защитном жесте, интуитивно догадываясь о теме предстоящего разговора. Хенджин неловко встал напротив, тщательно выдерживая дистанцию, будто между ними была натянута невидимая стена.       – Прости, что так вышло... Я... правда не хотел, чтобы ты узнал обо всем так, — его голос звучал приглушенно, в нем слышалась неподдельная вина. Честно говоря, они уже давно не разговаривали друг с другом именно так — искренне и нежно. Это забытое чувство было почти невыносимым.       – Давно это у вас, да? — не сдержался Хан, и его собственный голос прозвучал хрипло. Хван помолчал, и тишина повисла тяжелым грузом. Он выдохнул, и в этом выдохе будто сдался.       – На самом деле нет. Возможно, около двух месяцев... Как только я почувствовал, что начинаю испытывать нечто большее, сразу же сказал тебе об этом. Точнее, не об этом, но... ты понял. Я не хотел обманывать тебя, это было бы ужасно, прости.       Джисон слушал, а внутри с каждым словом становилось все пустее и пустее, словно из него выгребали последнее тепло. Привычный мир, такой устойчивый еще утром, с треском переворачивался с ног на голову, и он с горькой ясностью осознавал: пока он придумывал, как порадовать парня на праздники, тот уже был знаком с тем, кого месяцами позже позвал замуж. И это был далеко не Джисон.       – Клянусь, мне очень, очень жаль, — Хенджин сделал к нему пару осторожных шагов, обхватывая его холодные руки своими теплыми ладонями. Хан поднял на него взгляд, в котором плескались непрошеные слезы, но он упорно и стойко держал их, не позволяя скатиться. – Я не знал, что может быть такое... Я не знал, что можно влюбиться так...       – Как так? — прошептал Джисон, хотя боялся услышать ответ.       – Так сильно, Ханни, — его слова звучали все тише и тише, но вины в них, казалось, только прибавлялось. – Давай признаем: у нас уже давно не было ничего такого. Ни искр, ни химии, ни страсти. Привязанность и забота — да. Возможно, любовь, но... другая.       В груди Джисона кололо, а живот скручивало в тугой узел с такой силой, что казалось, его вот-вот вырвет, хотя он еще ничего не ел сегодня. Однако он вынужден был с печальной ясностью признать: все, что говорил Хван, — чистая правда. Они давно существовали в удобной, привычной рутине, где не было места безумию и трепету.       – Послушай меня, — Хенджин переместил свои ладони на пухлые щеки парня, мягко заставляя того встретиться с ним взглядом. – Ты тоже встретишь его. Того, кто заставит твое сердце биться в бешеном ритме при одной лишь мысли о нем, а расстояние даже в пару минут будет казаться вечностью, понимаешь? Когда ты встретишь его, то поймешь, что сейчас мы поступаем более чем правильно, отпуская друг друга...       Он говорил уверенно, с тихим огнем в глазах, стараясь убедить Джисона в этом. Говорил как человек, который сам столкнулся с подобным откровением. И от этого было обидно, но уже не так остро и режуще, как раньше. С ним, по крайней мере, были откровенны до конца.       – Или.. — Хван нежно погладил его по щеке, смахивая одинокую предательскую слезу, и отступил на шаг, убирая руки, и на его лице появилась легкая, почти заговорщицкая улыбка. – Может быть, ты уже встретил его, ведь так?       Хан удивленно посмотрел на него, сначала не до конца понимая, о чем речь, но потом до него дошло.       Черт. Он говорил о Минхо.       Расскажи он сейчас правду о том, что они вовсе не вместе и тот парень просто проходил мимо в самый нужный момент, — это означало бы потерпеть окончательное поражение и выглядеть жалко. А потому Хан лишь медленно, с трудом кивнул, чувствуя, как по телу разливается жгучий стыд.       – Он же придет сегодня, да? Феликс тоже уже в пути, будет минут через тридцать, — Хенджин сказал это и автоматически глянул на часы на запястье. – А он когда приедет?       И тут Джисону стало гораздо хуже, чем было все предыдущие минуты. Холодный ужас, липкий и бездонный, пополз по спине. Он почувствовал, что этот ужин обернется, вероятно, одной из самых больших катастроф в его жизни. Потому что помимо того, что им предстояло сидеть за одним столом и делать вид, что все в порядке, так с ними еще и будет Феликс, и, вероятно, они сообщат мамам новость о помолвке... Прямо на его глазах.       – Он... ммм... он сейчас со своей семьей, — начал оправдываться Джисон, лихорадочно сочиняя на ходу. – Возможно, у него не получится приехать.       – Что ж, очень жаль. Заранее извини, если будет как-то... неловко...       На этих словах Хенджин еще раз виновато посмотрел на него, грустно улыбнулся и покинул кухню, оставляя Джисона одного в центре внезапно опустевшего пространства наедине с вереницей путающихся, отчаянных мыслей.       Феликс прибыл минут двадцать назад и за это короткое время успел не просто понравиться, а очаровать абсолютно всех. Оказалось, что за его яркой, почти театральной внешностью — умело накрашенными глазами и светлыми, почти белоснежными игривыми прядями, падавшими на лоб, — скрывался острый ум и врожденное обаяние. Он был вежлив, блестяще поддерживал беседу на двух языках, и его австралийский акцент, смешиваясь с корейскими корнями, создавал совершенно гипнотизирующий эффект. Его наряд — узкие кожаные брюки, белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывавшая тонкие браслеты на запястье, — был эпатажным глотком свободы в этом уютном, традиционном пространстве.       Хан поймал себя на том, что от обилия Феликса — его смеха, его жестов, его самого — у него слегка пестрит в глазах. Слишком много этого ослепительного человека в его доме, слишком громко он заполнял собой тишину, оставленную ушедшими чувствами.       Мамы Хенджина и Джисона, сначала опешившие от такого вихреобразного гостя, быстро оттаяли. Их смущенные взгляды сменились улыбками, а тихие перешептывания — заразительным смехом. И, казалось, в их глазах уже не плескалась прежняя грусть о разрыве их сыновей, будто Феликс был живым доказательством, что жизнь не заканчивается, а лишь поворачивает на новый, пусть и яркий, виток.       Но Хан-то все еще грустил. Его смех был бутафорским, а улыбка — маской, надетой для прикрытия.       Продержавшись из последних сил, он поднялся в свою комнату, чтобы перевести дух. Воздух здесь был другим — родным и спертым, пахнущим пылью на книгах и старыми духами. Пара бокалов шампанского горячей волной пульсировала в висках, а до полуночи, до официального наступления Рождества, оставался еще целый час. С горечью он подумал, что к двенадцати, скорее всего, будет изрядно пьян — это казалось единственным логичным исходом.       С размаху плюхнувшись на кровать, он уткнулся лицом в прохладную наволочку, впитывая ее знакомый запах, и думал о тленности бытия, о несправедливости вселенной и о том, как невыносимо быть лишним на празднике в своем же родном доме.       И тут его осенило. Идея, столь же безумная, сколь и гениальная.       А что, если и правда позвать Минхо?       Мысль вспыхнула, как зарница в темноте. Да, это было практически нереально. Во-первых, у него не было ни единого намека на его контакты. Во-вторых, очевидно, тот парень не сидел в одиночестве в такой вечер — наверняка он был окружен близкими, друзьями или... второй половинкой. Сердце почему-то несильно сжалось от этой догадки.       Но внутренний голос, настойчивый и шепчущий, не унимался: Он ведь сказал, что ты можешь обращаться. Помнишь?       И хотя Хан понимал, что это была всего лишь вежливость, фигура речи, именно ею он и попытался оправдать свои последующие действия. Отчаяние делало его смелым.       Если Минхо учился с ним в одной школе и был старше всего на два года, значит, его наверняка кто-то помнил. С дрожащими от шампанского и волнения пальцами Джисон достал телефон и погрузился в архив школьного чата. Он пролистывал профиль за профилем, вглядываясь в списки друзей в поисках имени «Ли Минхо». Это был безнадежный квест, цифровое кладбище воспоминаний.       И вот, когда надежда почти иссякла, он вспомнил о единственном старшекласснике, с которым когда-то переписывался о поступлении. Написать ему было жестом отчаяния. Кто будет сидеть в соцсетях в канун праздника? Но, к его изумлению, парень почти мгновенно появился в сети. Ответ был обнадеживающим: у него остался старый, еще школьный контакт. «На всякий случай», — поделился он им, как будто чувствуя, что этот «случай» уже наступил.       Дрожащими руками Хан набрал номер, ожидая, что гудки упрутся в пустоту или в голос незнакомца. Каковы шансы, что человек не менял номер столько лет? Но после третьего гудка линия ожила.       – Алло? — прозвучал в трубке голос. Мягкий, теплый, его тембр на телефон казался еще глубже и бархатистей. – Алло?       Хан понял, что застыл в ступоре, и скомканно выдохнул:       – Алло, да, привет, это Хан Джисон. Ты недавно... спас меня в торговом центре, а потом подбросил домой, — слова вылетали пулеметной очередью, сбивчивые и неловкие.       На том конце послышался тихий, хрипловатый смешок, от которого по коже у Джисона побежали мурашки.       – Ааа, Ханни. Рад тебя слышать. Немного удивлен, откуда у тебя мой номер, но, видимо, ты очень хотел поздравить меня с наступающим, да? — в его голосе плескалась легкая, добрая насмешка.       Хан сглотнул комок в горле.       – Это тоже, конечно... Скажи, ты сейчас сильно занят?       Боже, какой идиотский вопрос за час до Рождества, — тут же подумал он.       – Хммм, ну немного. А что?       – Я просто... — Джисон закрыл глаза, чувствуя, как горит от стыда. Но отступать было поздно. Если уж и позориться, то до конца. – Я просто думал, вдруг ты можешь выручить меня еще раз.       – Прямо сейчас?              – Угу.       В трубке воцарилась тишина, густая и звенящая. Хан слушал ее, затаив дыхание, ожидая вежливого отказа или откровенного смеха. Но чего он точно не ожидал, так это того, что услышал дальше.       – Вышли адрес. Скоро буду.       Когда на часах оставалось без пятнадцати двенадцать, в дверь вновь постучали. Звонкий, настойчивый звук разрезал уютный гомон голосов, запах елки и ароматного рагу.       – Мы ждем кого-то еще? — удивленно привстал с кресла глава семьи Хан, но его сын уже мчался к прихожей, опережая отца.       – Да, это мой... в общем, у нас будет еще один гость, — выпалил Джисон, чувствуя, как кровь приливает к щекам.       В душе он возносил благодарности Богу, Санта-Клаусу, Пудинговому Монстру и всем святым, чьи имена только мог припомнить. Минхо приехал. Настроение, подогретое парой дополнительных бокалов игристого, взлетело до небес, и теперь его охватило странное, щекочущее нервы предвкушение. Ему отчаянно хотелось, чтобы Хенджин увидел: он прекрасно справляется и без него. Чтобы родители, наконец, выдохнули и перестали смотреть на него с тихой жалостью.       Он распахнул дверь, и в проеме, окутанный морозной дымкой, стоял он. Все в том же классическом черном пальто, от которого веяло холодным зимним ветром, в безупречной белой рубашке и галстуке. В руках он сжимал пару нарядных подарочных пакетов, а в уголках его глаз пряталась хитрая искорка. Но, присмотревшись, Хан уловил в его взгляде легкую тень неуверенности — и это крошечное проявление человечности показалось ему безумно трогательным.       – Привет, — выдохнул Джисон первым, его голос прозвучал сдавленно. – Проходи, пожалуйста.       Он сделал шаг назад, пропуская гостя в тепло. Минхо переступил порог, и в тот момент, когда Хан уже собирался отойти, давая ему место, чтобы разуться, сильная рука обвила его талию и резко притянула к себе. Холодные от мороза губы обожгли его щеку мимолетным, но выразительным поцелуем. Джисон вспыхнул, как гаспачо, который он так любил есть летом, краска залила его лицо мгновенно, от кончиков ушей до шеи. Секунду он стоял в ступоре, не понимая, что происходит, но затем до него дошло: ведь он сам пригласил его на эту роль — роль своего возлюбленного.       Они простояли так еще несколько секунд, их взгляды встретились — один полный озорной усмешки, другой — растерянного смущения. Наконец, Минхо отпустил его, вежливо повернулся к гостиной и помахал рукой в черной кожаной перчатке всем, кто в этот момент наблюдал за сценой с приоткрытыми ртами.       Первой опомнилась миссис Хан. Она сорвалась с места, словно пчела на мед, и устремилась к новому гостю, засыпая его вопросами: «Ну и как зовут этого красавца?», «Кем же ты приходишься моему сыну?» и прочей милой ерундой. Джисон мысленно молился, чтобы мама не замучила его допросами, — у них не было ни секунды, чтобы согласовать легенду. Ни где познакомились, ни сколько вместе, ничего. Отец пожал Минхо руку, его крепкое, уверенное рукопожатие говорило о молчаливом одобрении. Затем подошли мистер Хван и мама Хенджина, обмениваясь церемонными улыбками. Сам же Хенджин с Феликсом лишь помахали из-за стола, оставаясь на своих местах, их пальцы были сплетены.       Когда до полуночи оставалась одна минута, вся компания, тесная и шумная, собралась за столом, поднимая бокалы с искрящимся вином. Улыбки были широкими, глаза блестели, но Хан не мог оторвать взгляда от Минхо.       Он ведь бросил все свои планы... чтобы помочь мне?       И эта мысль, необъяснимая и иррациональная, согревала его изнутри жарче любого глинтвейна.       Вечер, на удивление, прошел спокойно и гладко. Минхо виртуозно парировал все вопросы, рассказывая о своей работе и трех пушистых котах, что делят с ним жилплощадь. Он даже не удержался и пошутил, что не прочь завести еще одного, бросив на Джисона такой хитрый взгляд, что тот чуть не подавился картофельным пюре. Собравшиеся рассмеялись, и этот смех звучал естественно и тепло.       Хан украдкой поглядывал в сторону Хенджина. Он наблюдал, как тот общается с Феликсом — их плечи касались, взгляды находили друг друга без слов, — и понимал: разница была очевидной, как день и ночь. И он не мог винить его. Они выглядели по-настоящему влюбленными.       Грусть от осознания потраченных впустую лет все еще тлела в глубине души, но теперь в ней появилась странная нота смирения. Хенджин заслуживал этого счастья. И Джисон, к собственному удивлению, искренне желал ему этого.       Оказалось, Минхо каким-то невообразимым образом захватил с собой небольшие, но изящные подарки для семьи Хан: бутылку выдержанного виски для отца и коробку изысканных конфет для матери. Миссис Хан была так тронута, что тут же пригласила его к ним на Новый год, заявив, что отказы не принимаются. Минхо согласился, почти не задумываясь.       И в этот миг Хан почувствовал прилив странной, гордой нежности. Гордости за то, что этот удивительный человек — его парень. Точнее, притворяется им. Если бы это было по-настоящему... родители бы его обожали. Они уже его обожали. Но это ведь ненастояще... Мысли путались в клубок с каждым новым бокалом.       К четырем утра все начали расходиться. Феликс с Хенджином уехали первыми, заказав такси и для семьи Хван. Мама Джисона, изможденная, но довольная, объявила, что уборку оставит на утро. Отец уже давно почивал в спальне, не будучи любителем ночных гулянок.       Но Хан, движимый внезапным порывом благодарности к празднику, решил, что мама заслуживает рождественского чуда с утра, и принялся за уборку. Минхо, который был совершенно не обязан этого делать, молча присоединился к нему. Они работали в тишине, нарушаемой лишь звоном посуды и шорохом тряпки. Тишина эта была не неловкой, а скорее умиротворяющей, будто после долгого шторма.       Когда на кухне и в зале уже почти все сияло чистотой, а парни насухо вытирали последние тарелки, Хан набрался смелости.       – Спасибо тебе огромное.       Минхо улыбнулся, аккуратно расставляя посуду в шкафу.       – Не за что. Обращайся, — повторил он свою коронную фразу.       – Неужели ты был и правда свободен настолько, что не раздумывая приехал встречать Рождество с незнакомыми людьми? — не выдержал Джисон.       Ли повернулся и посмотрел на него как-то по-новому — не с привычной хитринкой, а с какой-то глубокой, непрочитанной серьезностью.       – Нет. Я был с друзьями.       – Но... почему ты тогда приехал?       – Потому что тебе нужна была помощь.       Он произнес это так просто и естественно, будто в его поступке не было ничего необычного. Но для Джисона это был настоящий подвиг.       – Боже, прости... Мне не стоило тебя тревожить, это так глупо. Я глупый, — тихо выдохнул он, откладывая полотенце. Его голос дрогнул. – Мое желание кому-то что-то доказать и страх быть одному привели к тому, что ты из вежливости не смог мне отказать. Мне правда жаль...       Он поднял на Минхо глаза, полные раскаяния, и встретил его пристальный, изучающий взгляд. Вылитый кот, — промелькнуло у него в голове.       – Я не отказал тебе не из вежливости, Джисон, — мягко проговорил Минхо, делая шаг ближе. – Я действительно хотел помочь тебе в трудной ситуации. Да и к тому же... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула теплая искорка. – Я был рад встретить Рождество с тобой. И с твоей семьей. Они очень милые.       Дыхание Джисона перехватило, и он едва не издал какой-то нелепый писк. Эти слова были настолько приятны, что от них становилось одновременно и радостно, и стыдно за свою слабость. Однако улыбка Минхо, широкая и открытая, понемногу растворяла это чувство вины.       Хан только сейчас по-настоящему разглядел, как красив этот Ли. Нет, он, конечно, замечал это и раньше, но сейчас его красота была иной — неброской, домашней. Ее подчеркивали закатанные до локтей рукава рубашки, обнажавшие стройные запястья. Он выглядел так же, как тогда, в школе — немного дерзко, но в то же время... сексуально.       Стоп, что?       – Думаю, мне уже пора, — голос Минхо вывел его из оцепенения. – Да и ты, кажется, засыпаешь на ходу.       Хан на автомате хотел воспротивиться, попросить его остаться еще хоть на чуть-чуть, но понимал — всему есть предел. Он лишь молча кивнул и повел гостя в прихожую.       Когда Минхо был уже одет в свое пальто, он повернулся к Джисону.       – Тогда, получается, до встречи на Новый год, да? — он усмехнулся, и Хан в отчаянии схватился за голову. Он успел забыть о том импульсивном приглашении.       – Боже... Ты можешь не приходить, я придумаю что-нибудь к тому моменту.       – Ну как же я не приду? Я ведь уже обещал твоей маме, — Минхо подмигнул ему, и Хан снова забыл, как дышать. – Так уж и быть, побуду твоим парнем еще разок. Мне даже начинает нравиться эта роль, знаешь?       Его тихий, низкий смех, томный и бархатный, наполнил прихожую. Хан слушал его, завороженный, не в силах оторваться. Он стоял с приоткрытым ртом, когда Минхо снова наклонился, чтобы оставить на его щеке прощальный поцелуй, и затем пожелав ему сладких снов, ушел.              Лишь когда дверь закрылась, до него медленно дошло: этот последний, нежный жест был уже совсем необязателен. Ведь вокруг, в погруженном в сон доме, не было ни единой живой души, ради которой нужно было бы продолжать этот спектакль.

***

      К Новому году Хан решил подготовиться с почти военной тщательностью. Чувство долга и странная, трепетная надежда заставили его за пару дней до праздника назначить Минхо встречу. Он выбрал для этого не пафосное кафе в центре, а маленькую, уютную кофейню на окраине лесопарка, свое тайное убежище.       Зимой это место преображалось в сказку: тяжелые шапки снега, словно пуховики, укутывали вековые сосны, а заледеневшие ветви блестели на солнце, как хрустальные люстры. Неподалеку сиял залитый каток, усыпанный гирляндами из теплых желтых фонариков, и в центре его, как королева бала, возвышалась пушистая ель, сверкающая мишурой. А бонусом ко всему — обожаемое Джисоном новогоднее меню с его душистым какао, тонущим в облаке зефира, нежным апельсиновым чизкейком и пряным имбирным печеньем. Здесь всегда было малолюдно, и в студенческие годы он приходил сюда, чтобы думать. Сейчас, в свои двадцать три, когда его жизнь напоминала клубок запутанных ниток, он бывал здесь реже, но от этого не любил это место меньше. Оно пахло покоем и ванилью.       Минхо прибыл с точностью швейцарских часов, и, устроившись за столиком у самого окна, они приступили к обсуждению деталей их легенды. Запах свежесмолотых зерен смешивался со сладким ароматом выпечки.       – Итак, место встречи? — начал опрос Хан, с серьезным видом развернув блокнот.       – Знакомы со школы, — легко ответил Минхо, его взгляд скользнул по заснеженному пейзажу за окном.       – А как начали встречаться?       – Случайно столкнулись в кафе, и я позвал тебя на ужин.       – Окей. Сколько мы вместе?       – Около трех недель.       – Когда у меня день рождения?       – Четырнадцатого марта, — парировал Минхо без запинки.       – Отлично. А твой — двадцать пятого октября. Мой любимый цвет? — Джисон устроился поудобнее, чувствуя себя следователем на допросе.       Минхо не выдержал и фыркнул, откладывая в сторону ложку, которой только что надламывал нежную творожную массу.       – Ты серьезно думаешь, что нас будут ловить на таких вопросах? — в его глазах заплясали веселые чертики.       Оказалось, их вкусы поразительно совпадали: оба предпочитали горьковатый американо сладким напиткам и обожали чизкейки.       – Нужно быть готовым ко всему, — с напускной суровостью настаивал Хан.       В ответ он снова услышал тот самый смех — низкий, бархатный, от которого по коже бежали приятные мурашки.       – Ладно, ладно. Тогда фиолетовый.       – Фиолетовый и красный! — поправил Джисон, чувствуя, как его серьезность тает, словно зефир в горячем какао.       – Фиолетовый и красный, хорошо, — сдался Минхо, и в его взгляде читалась такая неподдельная нежность и участие, что обстановка стала максимально комфортной, несмотря на абсурдность их занятия.       – Тогда и ты ответь. Как зовут моих котов? — перешел в наступление Ли, скрестив руки на груди.       – Суни, Дуни и Дори, — выпалил Хан, гордый тем, что запомнил.       – А кого из них я люблю больше всех? — продолжил допрос Минхо, едва сдерживая улыбку.       Хан прищурился, пытаясь уловить подвох.       – Одинаково. Ты их всех обожаешь.       И снова этот смех, который, казалось, наполнял теплом всю кофейню.       – Отлично. Обо мне в целом больше ничего знать и не нужно.       Джисона не покидало призрачное, но навязчивое ощущение, что он находится на самом настоящем свидании. Несмотря на то, что это он пригласил Минхо и собирался его угостить в благодарность, тот в итоге сам оплатил их заказ, а после еще и подвез его домой на своей машине, где пахло кожей и легким, пряным парфюмом.       С ним было невероятно легко. Диалог завязывался сам собой, и после того как «деловая» часть встречи была исчерпана, они погрузились в обсуждение всего на свете — от нашумевших фильмов до забытых школьных баек.       Хан не мог дать названия этому новому чувству. Оно было не таким, как в начале отношений с Хенджином. Тогда между ними витала неловкость, диалог давался с трудом, а паузы тянулись мучительно долго. С Минхо же все было иначе. Их общение напоминало идеальный танец — когда один партнер едва замедлялся, другой уже подхватывал ритм, и на смену одной теме тут же рождалась другая. Это не могло не радовать, ведь им предстояло снова играть влюбленных. А с человеком, с которым у тебя есть эта самая, едва уловимая химия, делать это было в разы проще.       Новый год пролетел суматошно, ярко и как-то слишком быстро. Все было примерно так же, как на Рождество, но на этот раз Хенджин, сияя, как гирлянда, набрался смелости и объявил за столом радостную новость: Феликс станет его мужем. Все гости, конечно, ахнули от такой спешки, но тут же разразились поздравлениями. Лишь мама Джисона время от времени бросала на сына тревожные взгляды, пытаясь прочесть в его глазах боль. Тот и правда чувствовал себя не самым счастливым человеком на земле, но в тот момент, когда теплая, уверенная рука Минхо накрыла его холодные пальцы под столом в немой поддержке, лед в его груди начал таять.       Хенджин счастлив. Это главное. И я тоже обязательно буду, — заверил сам себя Джисон, чувствуя, как это заклинание понемногу начинает сбываться.       Конец вечера вновь завершился внеплановым приглашением для «парочки»: на этот раз Хенджин полный гордости за себя, объявил, что выиграл на работе конкурс на лучшую статью, и в качестве приза получил целый комплект билетов на самый большой горнолыжный комплекс загородом. С собой можно было взять еще трех сопровождающих, так как домик при горнолыжке был рассчитан на четверых. Естественно, Минхо был тут же приглашен присоединиться.       Хан осторожно, почти робко посмотрел на него, в глазах читалась неуверенность и страх, что в какой-то момент эта игра ему надоест, и Минхо вежливо, но твердо откажется.       Но тот лишь широко улыбнулся, обнажив свои заячьи зубки, и его глаза блеснули азартом.       – Конечно, с огромным удовольствием, — легко согласился он, и сердце Джисона сделало в груди сальто, от которого перехватило дыхание.       Курортный комплекс располагался в сотне километров от Сеула, среди горных вершин, утопающих в сверкающем, искрящемся на солнце снегу. Воздух был хрустально-прозрачным и морозным, обжигал легкие при каждом вздохе. Вокруг слышался звонкий смех и скрип утрамбованного снега под ботинками, а с динамиков лилась нежная, но навязчиво-радостная новогодняя мелодия. Казалось, каждый уголок этого зимнего рая был заполнен счастливыми людьми, наслаждающимися отпуском. Всеми вокруг, кроме Джисона.       Его сковывала нарастающая, почти физическая тревога от мысли, что им предстоит спать в одной кровати с Минхо. Уютные деревянные домики были явно спроектированы для пар — или, по крайней мере, Хенджин выбрал именно такой. И, конечно же, без лишних вопросов он априори разделил комнату с Феликсом. Эта предопределенность сжимала Джисону желудок холодным комом. Ему было неловко и стыдно перед самим Минхо, но тот, казалось, не подавал и виду, что что-то не так, и лишь по-обычному улыбался своей ехидной, загадочной ухмылкой.       После заселения четверка сразу отправилась на склон. Хенджин и Феликс, словно две стихии, мгновенно растворились в потоке лыжников на трассе для продвинутых — оба оказались в этом почти виртуозами. Джисон же застрял у самого подножия, на широкой и пологой «зеленой» трассе, предназначавшейся для детей и новичков. Его грузом стал высокий, нелепый снеговик в виде Минхо, который впервые в жизни встал на лыжи и теперь беспомощно перебирал ногами, цепко впившись в палки.       – И почему ты раньше не сказал, что не умеешь? — ворчал Джисон, еле скользя рядом и аккуратно придерживая его за рукав пуховика, будто ведя на поводке непослушного и очень крупного щенка.       Минхо, смертельно бледный, не отрывал полного паники взгляда от предательского снега. Его обычно уверенная, гордая осанка сменилась скрюченной, напряженной позой, а глаза, всегда прищуренные с хитринкой, были неестественно широко раскрыты. Каждый его шаг был испытанием; снег под ним казался зыбким и коварным. Ноги так и норовили разъехаться в немыслимых направлениях.       – Я же не мог оставить тебя одного, верно? — сквозь стиснутые зубы пробормотал он, будто каждое слово давалось с усилием. – Как твой импровизированный парень, я должен был составить тебе компанию...       Но он не успел договорить. Ноги внезапно подкосились, и он закачался, беспомощно взмахнув руками. Если бы не молниеносная реакция Джисона, который успел подхватить его под локоть, приняв на себя вес его тела, падение было бы неминуемым. От внезапной близости и усилия щеки Джисона залил яркий, предательский румянец.       – Да я бы как-нибудь пережил одиночество, в крайнем случае просто не поехал, — ехидно фыркнул он, пытаясь скрыть смущение. – Боюсь, как бы ты сегодня не убился... и меня заодно, — его смешок прозвучал нервно, но тут же смолк, поймав суровый, испепеляющий взгляд Минхо, и Джисон поспешно скопировал его серьезную мину.       В глубине души он безумно ценил этот жест. Тот факт, что Ли, не умея даже стоять на лыжах, все равно надел эти пугающие деревяшки и отправился в заснеженную чащу лишь бы ему, Джисону, не было одиноко и неловко рядом с сияющим дуэтом, заставлял сердце сжиматься от теплой, щемящей благодарности. Сам он мог бы отказаться от поездки, но втайне очень мечтал сюда попасть — на самый популярный курорт, билеты на который пробили бы дыру в его скромном бюджете. Каждая вона была у него на счету, отложена на заветную цель — съем собственной квартиры.       – Ты, кстати, один живешь? — внезапно спросил Хан, чтобы разрядить напряженность, продолжая неловко скользить рядом с подобием человека-паука, ползущего по снегу.       – Ага, — коротко бросил Минхо, не отрывая испуганного взгляда от тропинки, словно от его концентрации зависела целостность вселенной.       – Снимаешь?       – Нет, своя, — он все так же изучал замысловатые узоры под собой.       – Оу, круто, — присвистнул Хан, впечатленно поднимая брови. – Я тоже хочу купить когда-нибудь, но пока в планах только съём. И то приличное жилье сейчас стоит... ой.       Минхо вдруг замер и наконец поднял на него взгляд. Паника в его глазах уступила место внезапной, непоколебимой решимости.       – Если тебе нужно съехать, можешь пожить у меня. Одна комната как раз пылится в ожидании хозяина.       Он произнес это с такой деловой серьезностью, что у Джисона отвисла челюсть. Серьезно? После пары неловких свиданий-притворств он предлагает ему пожить у себя? Прямо сейчас, посреди этого снежного ада?       Видимо, его ошеломленное молчание и слишком серьезное лицо показались Минхо подозрительными, и тот вдруг рассмеялся, одновременно слегка подталкивая парня в плечо. Это была роковая ошибка. Легкий толчок заставил самого Минхо заскользить на месте, и Джисону снова пришлось ловить его, на этот раз уже почти полностью обнимая за талию.       – Смешно, — фыркнул Хан, чувствуя, как горит все его лицо. – Но я хочу пожить один. Без друзей, парней и прочих людей. Хочу сам научиться вести быт. Хотя бы недолго.       Он понял, что разговор зашел в слишком личную и опасную территорию, и мысленно начал искать выход, но судьба распорядилась иначе.       Увлекшись шатким равновесием и странным предложением, они не услышали нарастающих сзади отчаянных криков. Это был стремительный вихрь из мелькающих конечностей — какой-то парень совершенно не справлялся с управлением и несся на них, как неуправляемая ракета.       Они обернулись в последний миг. И тогда сработал инстинкт. Минхо, забыв о собственной неуклюжести, со всей силы рванул Джисона за руку на себя, прикрывая его своим телом.       Мир опрокинулся, завертелся в калейдоскопе ослепительно-синего неба, белого снега и испуганных лиц. Раздался глухой удар, вырвавший из груди Минхо сдавленный стон. Джисон, благодаря этому рывку, не упал, а скорее... грациозно грохнулся сверху на него, успев выставить руки и смягчить падение. Теперь они представляли собой нелепую, переплетенную кучу тел и лыжных палок.       Джисон лежал на Минхо, их тела разделяли лишь слои пуховиков и свитеров, а лица оказались так близко, что носы почти соприкасались. Дыхание, горячее и прерывистое, смешалось в облачках пара на ледяном воздухе. Глаза, полные шока, уставились друг в друга, выискивая боль и испуг, а находили нечто совсем иное — ослепительное, оглушительное осознание этой неестественной близости.       И тогда Хан почувствовал это. Желание, острое как лед и теплое как глоток горячего американо. Оно накатило внезапно, сокрушительной волной. Он медленно, почти неосознанно, опустил взгляд на губы Минхо — приоткрытые, влажные от дыхания, — а затем снова поднял его. И в темных зрачках Ли он прочел то же самое. В них не было ни насмешки, ни паники — лишь вопросительное, ждущее напряжение, от которого закружилась голова.       Расстояние между ними стало невыносимым. Их лица начали неумолимо сближаться, повинуясь незримой, могучей силе, притягивающей их друг к другу. Мир сузился до точки — до пространства в пару миллиметров между их губами...       – Эй, вы в порядке? — прозвучал громкий, звонкий голос, врезавшийся в их хрупкий пузырь, как пуля в стекло.       Это был Феликс. Он подъехал к ним, его лицо выражало искреннее беспокойство.       Чары мгновенно рассеялись. Джисон ахнул и отшатнулся, сгорая от стыда, и принялся судорожно подниматься, одновременно пытаясь помочь встать и Минхо, чье лицо снова застыло в привычной маске сдержанности.       Сказать, что это было странно, — значило не сказать ничего. Это было землетрясение. Самое ясное и необъяснимое чувство за долгие годы. И оно пугало, потому что всё это между ними было ненастоящим. Ведь так?       Тем же вечером они сидели в уютном ресторанчике, попивая пряный горячий глинтвейн и пробуя местные блюда на гриле. Феликс нежно пристроился под боком у Хенджина, а тот что-то нашептывал ему, и от их уголка веяло таким теплом и гармонией, что казалось почти осязаемым.       Хан смотрел на них и чувствовал, как его уже совсем отпускает. Теперь его мысли целиком занимало то, что произошло днем на склоне.       Минхо же сидел рядом с невозмутимым видом, то и дело делясь какими-то историями с работы, рассказывая о забавных моментах, и казался абсолютно спокоен.       Но когда наступила ночь, это спокойствие, видимо, покинуло его.       – Я могу спать на полу, — выдал он Джисону, когда тот уже устроился на краю широкой кровати. – К нам в комнату ночью все равно никто не зайдет, так что нас не увидят.       Хан замер на несколько секунд. Казалось, всё его естество удивилось этому неожиданно благородному предложению.       – Всё в порядке, ложись рядом. Меня ты таким не смутишь, — пробурчал он, отворачиваясь к зашторенному окну, за которым чуть слышно завывал ночной ветер.       Он почувствовал, как кровать мягко прогибается под весом другого тела. Почувствовал тепло, исходящее от человека рядом, его тонкий, едва уловимый аромат геля для душа и снега. И эта близость снова разожгла внутри забытое было воспоминание — тот миг в снегу, когда мир сузился до точки между их губами.       – Спокойной ночи, Ханни, — тихо прошептал Минхо в темноту.       Джисон, притворившись спящим, решил промолчать. Ему казалось, что скажи он сейчас хоть слово, и по дрожи в голосе станет понятно всё.       Однако настоящее, оглушительное смущение накрыло его утром, когда он обнаружил себя прижавшимся щекой к чужой крепкой груди и оставившим мокрое пятно от слюны на чьей-то мягкой пижаме.       – Наконец-то проснулась принцесса, — улыбнулся Ли, который уже не спал и аккуратно, почти не двигаясь, читал какую-то книгу.       Хан резко подскочил на постели, судорожно протирая глаза и заливаясь румянцем, чем вызвал низкий, довольный смех у соседа по постели.       – Не переживай, я никому не скажу, что ты такой милый, когда спишь.       Джисон со всей силы швырнул в него своей подушкой, а затем сбежал в душ, мысленно проклиная всю эту поездку, свои решения и странное, предательское биение собственного сердца.

***

      Время, словно неумолимый тиран, бежало вперед, унося за собой осколки зимних праздников. После памятного падения на горнолыжной трассе Минхо еще несколько раз надевал маску парня Джисона — то на семейном ужине, который в последний момент организовывала миссис Хан, то на очередной двойной вылазке с Хенджином и Феликсом.       Сам Джисон не всегда понимал, зачем соглашается на эти встречи. Со стороны это должно было выглядеть странно — бывший, его новый жених и он с новым, внезапно появившимся кавалером. Но мысль о том, что Минхо снова придется играть роль его возлюбленного, заставляла сердце биться чаще со сладким, тревожным предвкушением.       Он и не заметил, как случилось то, чего явно не мог предсказать тем рождественским вечером, набирая сообщение в полупьяном бреду, — он стал к нему привязываться. Невидимыми нитями, которые с каждым днем становились все прочнее.       С Ли было до невозможного легко. Общих интересов оказалось куда больше, чем можно было предположить, а их чувство юмора совпадало с пугающей точностью, как два ключа в одном замке.       Однажды вечером Минхо пригласил его в кино — просто так, без лишних глаз и ушей, только вдвоем. И Хан согласился, не раздумывая, не только из-за долгожданной премьеры, но и из-за смутной надежды продлить это странное, сладкое состояние неопределенности. В полупустом зале, где пахло попкорном и старым бархатом, они устроились на последнем ряду и тихо хихикали, шепчась о происходящем на экране. Их пальцы несколько раз пересекались в картонной коробке, и от этих мимолетных касаний по коже бежали не мурашки стыда, а волны странного, согревающего душу тепла.       Развеселившись, Джисон в шутку протянул Минхо ядрышко попкорна, направляя его прямо к губам. Тот замер на мгновение, его взгляд стал пристальным и глубоким, но Хан, увлеченный моментом, не придал этому значения — ему было слишком светло и комфортно, чтобы читать тайные знаки, которые подавало тело человека рядом.       Но после того случая на лыжной тропе мысли об этом парне стали навязчивыми. Каждый вечер, перед тем как погрузиться в сон, он вновь и вновь прокручивал в голове тот миг — их несостоявшийся поцелуй, прерванный голосом Феликса. И с горечью и восторгом осознавал: он ему нравится. Нравится так, что от одной мысли о нем в груди взлетала стая трепетных бабочек, а страх сказать или сделать что-то не так сковывал язык. Были ли это те самые «искры», о которых с таким жаром говорил Хенджин? Хан пока не решался дать окончательный ответ.       Буквально за день до того, как жизнь должна была вернуться в привычную рабочую колею, пришло сообщение от Минхо с просьбой встретиться. Местом он назначил ту самую кофейню у лесопарка, где несколько недель назад они с таким азартом выстраивали декорации для своего спектакля под названием «любовь». Хан согласился, хотя смутное, холодное предчувствие сжало ему горло. В воздухе витало что-то неотвратимое.       Минхо уже ждал его, как всегда, заказав две чашки кофе и, не спрашивая, — кусок апельсинового чизкейка для Джисона. От такой немой, почти интуитивной заботы у него перехватывало дыхание. Хенджин тоже старался в свое время, но это было иное — здесь каждый жест был словно прочитан по едва заметным мыслям.       Когда они уселись друг напротив друга, Минхо, обычно такой уверенный, неловко кусал губу, и тревога в груди Джисона зазвучала громче.       – Что-то случилось? — осторожно начал он. – Неужели хочешь подвести наши отношения к импровизированному расставанию?       Он произнес это с нервным смешком, но в глубине души боялся именно этого — что Ли устал от этой игры и пришло время сказать «спасибо» и «до свидания». Рано или поздно этому спектаклю должен был наступить конец.       Минхо, до этого смотревший в заснеженное окно, перевел на него взгляд. В его глазах читалось напряжение и… вина? Сердце Джисона упало.       – Я угадал, да? — печально хмыкнул он. – Все в порядке, ты ничего не должен объяснять...       Но его перебили. Теплая ладонь накрыла его пальцы, сжимавшие ручку чашки. От неожиданного прикосновения Хан вздрогнул.       – Нет, — уверенно сказал Минхо. – Это не совсем так.       Он тяжело сглотнул, и его голос стал серьезным.       – Все это время я не договаривал тебе кое-что важное о себе. Ты знаешь, что я хочу стать тренером, мы уже как-то говорили о наших мечтах, — Джисон кивнул, его взгляд прилип к большой руке, укрывающей его собственную. – Так вот… чтобы найти хорошую работу в Сеуле, я решил получить квалификацию в США, в Нью-Йорке. Это была безумная возможность, конкурс был огромный. Я копил на эту мечту годами и теперь, когда она сбылась… я…, — он запнулся, и в его глазах мелькнула боль. – Я встретил тебя. Вернее, встретил снова. Ты нравился мне еще в школе, если честно. Но я был слишком молод и глуп, чтобы разбираться в своей ориентации. Позже, в университете, я все понял. Какие люди, а точнее какие парни мне нравятся.       Хан слушал, затаив дыхание, его рот приоткрылся от изумления. Слова о том, что он нравился ему еще тогда, в далекие школьные годы, отозвались в груди горячим, щемящим стуком. Он и представить не мог, что пока он трудился над учебниками, за его спиной разворачивалась такая тихая драма.       – Но сейчас, когда мы встретились вновь… И вся эта игра… Кажется, все вышло из-под контроля, — взгляд Минхо, скользивший по столу, по их рукам, по окну, наконец, поднялся и встретился с его взглядом. Прямой, честный, безоружный. – Думаю, ты все еще мне нравишься, Ханни. Только теперь — в тысячу раз сильнее.       По телу Джисона пробежали тысячи разрядов, а голова закружилась, словно он только что сошел с карусели. Это было ошеломляюще. И прежде чем он успел опомниться, он с ужасом осознал, что вцепился в руку Минхо с такой силой, будто это был якорь в бушующем море.       – Минхо… — начал он, но тот жестом попросил дать ему договорить.       – Я правда хочу быть с тобой. По-настоящему. Не актером, а твоим парнем. Мне безумно нравится твоя семья, и… с тобой мне так хорошо, как еще не было ни с кем, — большой палец нежно провел по его костяшкам. – Но я прекрасно понимаю: ты еще не отошел от прошлого. Тебе нужно время. И, возможно, мой отъезд сейчас — это даже кстати.       Последнюю фразу он произнес почти шепотом, и в его голосе прозвучала горькая ирония.       Хан молчал, пытаясь переварить услышанное, прежде чем задать главный вопрос:       – Ты надолго уедешь?       – Курс длится пять месяцев.       Волнение и нежность, переполнявшие его, вмиг были затоплены густой, удушающей тоской. Он только что обрел надежду, только что почувствовал, что все его переживания взаимны, что тот самый человек, о котором говорил Хенджин, возможно, нашелся… И вот его у него забирают. Не успев дать им ни дня по-настоящему.       Заметив потухший взгляд Джисона, Минхо наклонился, чтобы поймать его глаза, и мягко улыбнулся. Так тепло, по-кошачьи прищурившись, хотя в его взгляде читалось такое же смятение.       – Я не уверен, что могу просить тебя о такой вещи, как время. У тебя сейчас много возможностей, ты свободен и только вышел из серьезных отношений… Но если ты захочешь, то когда я вернусь, мы могли бы… — он снова запнулся, не в силах договорить. Но Хан понял и без слов.       Он не знал, как выразить словами, что чувствует то же самое. Как объяснить, что его гложет не страх новых отношений, а боль от предстоящей разлуки.       Но, поразмыслив несколько мгновений, он все же нашел силы. Его улыбка стала мягче, он еще крепче сжал ладонь Минхо и выдохнул тихо, но так, чтобы каждый слог был наполнен железной решимостью:       – Хорошо. Я подожду.

***

      Прошло уже около трех недель с того утра, как самолет унес Минхо в Нью-Йорк. Будни Джисона медленно, но верно возвращались к тому ритму, что был знаком ему до расставания с Хенджином. Он с головой ушел в музыку: дни напролет проводил на студии, где пахло старым деревом и пылью, помогал записывать треки и наконец-то начал зарабатывать достаточно, чтобы осуществить свою мечту — снять собственную квартиру. Родители отнеслись к этой затее с недовольством, но Хан чувствовал — ему пора. Пора перестать ждать, что жизнь сама сложится так, как ему хочется, и начать действовать.       После переезда в маленькую, но уютную квартирку на окраине города — по иронии судьбы, прямо неподалеку от его любимой кофейни, теперь навсегда связанной с одним из самых светлых воспоминаний — Хан решил заняться собой. Он записался в спортзал, не стремясь к рельефным мышцам, а просто желая почувствовать себя сильнее, увереннее в собственном теле. Его кожу украсила новая, большая татуировка, тянущаяся от груди к бедру, — изящный узор, чей скрытый смысл был его личным девизом и источником силы. Стильная стрижка, сменившая привычные длинные волосы, завершила это преображение.       И честно говоря, источником этих внутренних и внешних изменений был один человек.       Ли Минхо.       Джисон ловил себя на том, что даже их короткие видеозвонки раз-два в неделю, когда экран освещал его темную комнату, или же мимолетный обмен смешными картинками с котиками заряжали его невероятной энергией и вдохновением. Они не были парой, их ничто официально не связывало, но именно сейчас, в этой новой, самостоятельной жизни, Хан впервые за долгое время чувствовал себя безмерно счастливым.       Он ждал. Ждал и верил с непоколебимой уверенностью, что когда Минхо вернется, все обязательно будет хорошо, потому что он чувствовал его своей родственной душой.       А пока его не было, время наедине с собой оказалось не наказанием, а даром. Это было время, чтобы наконец выстроить свою жизнь, а не вычерчивать ее вокруг отношений, не дрожать над каждым шагом, как это бывало раньше.       Касательно его семьи... он пока не решался рассказывать им правду о том, что Минхо изначально был фальшивым парнем. И Хенджину, конечно, тоже. Ведь у них с Ли еще был шанс все исправить, и тогда эта информация станет просто ненужным воспоминанием. Но, как ни странно, правду знал Феликс.       Их дружба, неожиданная и трогательная, стала для Джисона еще одним подарком судьбы. Они случайно столкнулись в спортзале: Феликс, сияющий после пилатеса, и Хан, уставший, но довольный после силовой тренировки. Яркий парень, обожающий знаки судьбы, тут же уговорил его пообедать вместе. Сначала было неловко — как-никак, общаться с новым женихом бывшего... Но вскоре они уже смеялись над вечной рассеянностью Хенджина, терявшего кейсы с наушниками по два раза в неделю, и это больше не резало сердце, а казалось милым и человечным. Возможность искренне радоваться счастью бывшего с его новым возлюбленным Хан считал главной победой над собой.       С тех пор они иногда тренировались вместе, а после заходили в кафе или просто гуляли. Именно во время одной из таких прогулок Феликс и признался, что почуял неладное еще в тот день в ювелирном магазине. Он осторожно спросил, была ли их история правдой, и Хан, к собственному удивлению, не смог солгать. Почему-то он был уверен, что Феликс его не осудит. Так и вышло: тот внимательно слушал, кивал и в конце мягко заметил: «По-моему, он по-настоящему на тебя запал». Хан лишь улыбался в ответ, прося не загадывать. Он боялся сглазить. Если Минхо вернется и у них все сложится, они обязательно расскажут всем правду. Но пока лучше не думать о будущем.       Джисон не хотел отпугнуть свое хрупкое счастье. Хотя в глубине души он не сомневался, что Ли вернется и все наладится. Странно, правда? Так слепо верить человеку, с которым ты, по сути, знаком всего ничего.       Но вера начала давать трещины с приближением весны. Город потихоньку оттаивал: с крыш звонко капало, на проталинах пробивалась первая робкая трава, а воздух пах сырой землей и обещанием. Вместе с тающим снегом обнажались и чувства Джисона, становясь острее, болезненнее. Эта весенняя тяга — к теплу, к чьему-то дыханию у виска, к переплетению пальцев — жаждала выхода сильнее, чем когда-либо. И сейчас он чувствовал это всем своим существом, каждой клеткой, будто его кожа стала слишком тонкой для этого мира.       Прошлой весной Хан еще был с Хенджином. Они вместе гуляли по паркам, где ветер носил лепестки ранней вишни, слушали музыку, сидя на прогретых солнцем лавочках, и Джисону казалось, что нет времени романтичнее.       Теперь же та же самая весна давила на него тяжелой, липкой тоской. Грусть подступала к горлу едким комом, потому что ему так отчаянно, до физической боли, хотелось провести эти первые теплые дни с Минхо. Хотя бы пару. Хотя бы один.       Их общение в последнее время стало скудным, как мартовский ручеек. Короткие, дежурные сообщения, редкие звонки, которые всегда обрывались слишком быстро. Даже традиционные «Доброе утро» и «Спокойной ночи» стали короче, холоднее, лишенными былой теплоты.       Уверенность Джисона таяла с каждым днем, сменяясь горькой, разъедающей изнутри обидой. Может, Минхо передумал? Может, пять месяцев вынужденной дистанции показались ему вечностью, и он просто… отступил?       – Он просто очень занят, — мягко пытался утешить его Феликс, когда они в очередной раз встретились за кофе в шумной кофейне. – Уверен, у него есть весомая причина пропадать.       Но Хан лишь горько усмехался, уставившись в темную глубину своей чашки. Ему не нужны были пустые утешения. Он видел в глазах Феликса то самое понимание — друг тоже все видел и знал, но был бессилен.       – Хочешь, можешь гулять почаще с нами? — экспрессивно, почти с надеждой предложил Феликс, но, увидев тень удивления и легкой боли на лице напротив, тут же смутился и заерзал на стуле. – Хотя да… это, наверное, уже слишком.       И они оба рассмеялись — коротким, сухим смешком, в котором было больше горечи, чем веселья.

***

      За окном давно сгустились мартовские сумерки, бархатные и прохладные. Свежий, уже по-весеннему теплый ветер лениво скользил в распахнутую форточку, шелестя страницами брошенной на столе книги. Комната Джисона тонула в глубоком полумраке, подернутом лишь золотистой дымкой от одинокого светильника на рабочем столе. В этом призрачном, мерцающем свете Хан, развалясь в старом кресле, бездумно водил пальцами по струнам гитары. Звуки, рождавшиеся под его пальцами, были такими же оборванными, нестройными и безнадежно печальными, как и его мысли.       Минхо уже несколько дней не писал ни строчки. Полная тишина. Даже короткого, ритуального утреннего пожелания не пришло. А ведь сегодня был его, Джисона, День Рождения. И вроде бы Минхо знал об этом. Он точно знал. Или уже забыл. Стёр из памяти, как и его самого.       Игнорировать этот факт было невозможно — в груди саднило предательской болью, а в горле стоял плотный, горький ком обиды. Это было больно. До оскорбительности, до унижения больно.       Ведь это Ли сам запустил этот маховик надежды, сам, глядя ему прямо в глаза, признался в чувствах тем зимним вечером. А теперь… Теперь в голове звенела навязчивая, едкая какофония из самых горьких мыслей. Чтобы заглушить их, чтобы не дать предательской влаге вырваться наружу и оставить следы на щеках, Хан с отчаянием вцепился в гриф гитары, пытаясь раствориться, утонуть в творчестве. Ноты, аккорды, мелодия — они должны были стать его щитом, последним бастионом.       Семья и даже Хенджин с Феликсом названивали ему весь день, звали развеяться, выбраться. Кажется, даже втихаря собирались устроить небольшой сюрприз, но Хан сказал, что неважно себя чувствует. Он солгал. Ему не хотелось видеть даже самых близких. Ему отчаянно, до дрожи в пальцах, хотелось побыть наедине с этой тишиной, с этой болью, с призраком человека, который, казалось, растворился в весеннем воздухе.       Его вырвал из потока терзаний и невеселых раздумий о неразделенной весенней любви — тихий, но настойчивый стук в дверь. Хан на мгновение замер, списав звук на соседей — в его небольшом доме с бумажно-тонкими стенами он слишком часто был невольным слушателем чужих разговоров, ссор и, что раздражало больше всего, счастливых любовных стонов.       Но стук повторился — четкий, адресный, предназначенный именно ему. Парень отложил гитару, и с тяжелым сердцем поплелся к двери. Он чувствовал себя уязвимым в своих пижамных штанах в красную клетку, просторном лонгсливе и с растрепанными волосами, которые, хоть и стали короче, отчаянно вихрились после того, как он весь вечер проводил по ним рукой.       Он открыл дверь — и из груди вырвался тихий, непроизвольный писк, звук чистейшего изумления.       На пороге, окутанный прохладным маревом, стоял он. Высокий, до головокружения красивый. С четкими, будто высеченными скулами, идеальным изгибом носа и...черными, как южная ночь, волосами. На нем было то самое, привычное дорогое пальто, из-под ворота которого выглядывала мягкая ткань высокой водолазки. А на губах, подернутых легкой дымкой, играла та самая, хитрая и до боли знакомая, кошачья улыбка, обнажавшая милые заячьи зубки.       – С Днем Рождения, Ханни, — его голос, низкий и бархатный, прозвучал как самая сладкая нота.       И только тогда Джисон заметил пышный букет алых роз, который Минхо, должно быть, все это время держал за спиной. Алые, словно капли крови на белом снегу, идеальные бутоны.       Ошеломленный, Хан на мгновение остолбенел, пытаясь убедить себя, что это не мираж, рожденный его тоской и воображением. Но нет — это был он. Настоящий. Живой.       И тогда, отбросив все сомнения, Джисон бросился к нему на шею, вжимаясь в жестковатую ткань пальто, крепко обвивая руками и жадно вдыхая его запах. Не просто парфюм, а сложный, пряный шлейф — прохлада улицы, город, кожа, сладость и что-то неуловимо родное, от чего щемило сердце и перехватывало дыхание.       Минхо, едва удержав равновесие, тихо рассмеялся — счастливо и смущенно. Одной рукой он крепко прижал парня к себе, чувствуя под пальцами его хрупкую талию, а другой все еще бережно сжимал стебли роз.       Затем Хан чуть отстранился, ровно настолько, чтобы обеими ладонями, нежными и трепещущими, обнять его лицо, вновь ощутив под пальцами знакомый рельеф скул.       И поцеловал.       Сначала нежно, почти несмело, как бы проверяя реальность происходящего, а потом — глубже, увереннее, с легким нажимом, словно пытаясь вобрать в себя все те потерянные дни, все минуты тоски. Его губы, горячие от долгого ожидания в теплой комнате, встретились с холодными, чуть обветренными губами Минхо. И ему, конечно же, ответили — с такой же страстью, таким же облегчением.       И в тот миг ему показалось, что за все время, пока он жил в этих стенах, они — свидетели его одиночества и творческих мук — впервые содрогнулись от настоящего, безудержного, оглушительного счастья.

***

      – Ты стал выглядеть… иначе, — мягко заметил Ли, его голос прозвучал как тёплый шёпот в тишине кухни, пока Джисон, отвернувшись к столешнице, заваривал им свой любимый чай с корицей.       – Это плохо? — усмехнулся Хан, чувствуя, как его сердце делает маленький, глупый прыжок. – Я немного подкачался. И теперь мои волосы не похожи на непонятное висячее нечто.       Парень, развалившийся на стуле с непринуждённой грацией, рассмеялся — низко, бархатисто. Как же Джисон скучал по этому смеху. Каждая нота его проникала глубоко внутрь, заставляя таять ледяную скорлупу, что успела нарасти за недели разлуки.       – Я заметил, да, — Минхо откинул прядь чёрных волос со лба. Его взгляд, тёплый и оценивающий, скользнул по фигуре парня. – Нет, совсем не плохо. Тебе очень идёт. Ты, конечно, и раньше был красивым, но сейчас… стал ещё краше.       Щёки Джисона вспыхнули, заливаясь пунцовым румянцем, который он тут же попытался скрыть, отвернувшись к закипающему чайнику.       – Но ведь не я один изменился, — он обернулся и сделал выразительный жест в сторону головы Минхо. Новый, тёмный цвет волос делал его черты ещё более резкими и загадочными.       – Соскучился по родному цвету, — пояснил Ли, поймав его взгляд. – Он напоминает о школьных временах. Да и чувствую себя с ним… увереннее. Больше похож на себя.       Хан наконец расставил перед ними чашки, от которых поднимался ароматный пар, и опустился на стул напротив. Пространство между ними было маленьким, кухонным столом, но ощущалось как целая вселенная, полная невысказанного.       – Тебе тоже очень идёт, — сказал Джисон, снова почувствовав прилив тепла к лицу. – Мне… как будто так даже больше нравится…       Минхо в ответ одарил его улыбкой, полной мягкой нежности, но тут же на его лице мелькнула знакомая, самодовольная кошачья усмешка. Хан не удержался и тоже рассмеялся, но затем его лицо стало серьёзным.       – Почему ты здесь? — спросил он тихо, обхватив свою чашку, чтобы согреть ладони. – Нет, я, конечно, безумно рад, но всё же…       – Как я мог оставить своего импровизированного парня без второй половинки в такой день? — игриво парировал Минхо, шевеля бровями.       Хан фыркнул и нежно стукнул его по руке. Но его движение было тут же перехвачено. Тёплая, сильная ладонь Минхо накрыла его руку, а пальцы переплелись с его пальцами в естественном, интуитивном жесте. Джисон замер, чувствуя, как по его спине пробежал разряд — волнующий и пугающий. Он не представлял, что когда-нибудь у него получится привыкнуть к такому: к этому простому прикосновению, которое заставляло всё внутри замирать и петь одновременно.       – Я соскучился, — голос Ли стал тише, серьёзнее. В его глазах не было и тени насмешки. – Мне очень хотелось тебя увидеть. Быть с тобой в этот день. Я… догадывался, что тебе будет грустно, если ты окажешься в одиночестве.       – Ничего мне не было грустно, — немного обороняясь, надул губы Хан, но не стал высвобождать свою руку. – Мог бы просто писать почаще, и я был бы доволен.       – Прости, — Минхо сжал его пальцы чуть сильнее. – Я хотел сделать сюрприз. Да и писать во время перелёта было не очень удобно. А в последние дни нужно было закрыть все дедлайны по учёбе, чтобы со спокойной душой улететь на пару дней.       Пару дней? Неужели мы будем видеться несколько дней подряд? — мысль промчалась в голове Джисона, как яркая комета, зажигая восторг, который тут же смешался с лёгким изумлением.       – А откуда ты узнал мой адрес? — спросил он, прищурившись. – Я вроде как не говорил тебе…       – О, это Феликс, — Ли усмехнулся, качая головой, словно и сам не мог поверить. – Представляешь, он сам нашёл меня в KakaoTalk и сказал, что если я захочу поздравить тебя, то мне будет нужен твой адрес. Я, конечно, и так собирался его раздобыть, но это было очень кстати.       Брови Джисона взлетели вверх. Феликс. Это нужно будет обязательно обсудить, и, конечно, поблагодарить. Пока Хан осмысливал эту информацию, в кухне воцарилась тихая, но не неловкая пауза. Она была наполнена звуком еле слышимого потрескивания чая в чашках, тиканьем часов и безмолвным диалогом их взглядов. Хан чувствовал, как в это молчание просачивается мысль, которую он боялся озвучить, но желание было сильнее страха.       – Может… ты останешься сегодня? — слова вырвались у него едва слышным шёпотом, и он почувствовал, как шея и уши снова налились жаром. – В смысле… на ночь.       Минхо, не выпуская его руки, лишь улыбнулся ещё шире, и в его глазах зажглись те самые знакомые, озорные искорки.       – По-настоящему? — тихо спросил он, наклоняясь чуть ближе через стол. – Или всё ещё как актёр?       Хан снова хмуро ткнул его свободной рукой, но заливистый, счастливый смех, который сорвался с губ Ли, был ответом сам за себя. Прозрачным и ясным, как звон стекла.

***

      – Боже, Минхо! — громкий, надломленный стон, почти крик, вырвался из пересохшего горла Джисона, когда следующее движение отбросило его тело вперед.       Он не был неопытным, но прямо сейчас все ощущалось как впервые — так остро, так оглушительно. Хан стоял на коленях посреди своей постели, пальцы судорожно впивались в деревянный каркас изголовья, который с глухим стуком бился о стену в такт их движениям. Он пытался заглушить свои крики, прикусывая губу, но это было безнадежно — каждый новый толчок выбивал из него сдавленный вздох, хриплый стон или то самое имя, произнесенное на грани мольбы.       Особенно когда Минхо входил в него так — резко, до конца, заполняя полностью, и находил ту самую, сокровенную точку внутри, от которой темнело в глазах и подкашивались ноги.       Минхо был… большой. Подготовка заняла вечность томительных, сладких мук, но теперь Джисона распирало от полного, почти болезненного удовольствия, с каждым движением превращающегося в нарастающую волну блаженства. С Хенджином он чувствовал что-то похожее лишь в самом начале, но затем их страсть усмирилась до ровного, ласкового русла — Хван был нежен, иногда слишком, а Хан стеснялся просить о большем, предпочитая подстраиваться.       Сейчас же просить не пришлось. Ли, казалось, считывал его желания с кожи. Он знал, как своими немного шероховатыми ладонями вызвать дрожь на его боках, как губами разжечь огонь на шее, и как ритмом — то медленным, выматывающе-сладким, то яростным, животным — довести до грани. Сейчас этот ритм сорвался в неистовство, а сильные руки Минхо крепко держали его за бедра, пальцы впивались в плоть, направляя и контролируя каждый толчок.       Хан заметил, что парень, кажется, помешан на его бедрах. А точнее — на округлости его ягодиц. Ранее, во время неторопливой подготовки, Ли опускался на колени позади него, целуя, покусывая нежную кожу, прижимаясь к ней разгоряченным лицом с низким, похожим на рычание, стоном. А сейчас его ладони не просто держали — они сжимали, хватали, и в процессе периодически отвешивали звонкие, влажные шлепки, от которых по коже Джисона пробегали искры, а внутри все сжималось в новом, сладком спазме. И это безумно, до головокружения, ему нравилось.       Комната наполнилась непристойной, отчасти дикой симфонией: приглушенные звуки столкновения тела с телом, хриплое прерывистое дыхание и сдавленные стоны. И мысленно, в одном из редких просветов, Хан подумал, что если его соседи сейчас слышат это — он наконец-то сводит с ними старые счеты.       Забываясь в нарастающем вихре ощущений, Хан понимал, что его терпение на исходе. Движения Минхо становились все жестче, быстрее, безжалостнее. Одной дрожащей рукой он отцепился от изголовья и потянулся к своему напряженному, забытому члену — нужно было хоть какое-то касание, иначе он сойдет с ума.       Но едва его пальцы успели сделать пару судорожных движений, как Минхо резко выскользнул из него. Хан издал жалобный, протестующий звук, его тело инстинктивно подавилось назад, ища потерю. Над ним раздался низкий, довольный смешок.       Его обхватили за талию, легко перевернули и уложили на спину. Хан, уже не помня себя, широко развел ноги, открываясь еще больше, подставляясь. Обычно эта поза вызывала в нем смущение — он ловил себя на размышлениях о том, как выглядит и достаточно ли хорош. Но сейчас, пока он смотрел на Минхо, который тяжело дышал, стоя на коленях между его бедер, с темным, голодным взглядом, скользящим по его обнаженному, покрасневшему телу — стыд растворился без следа. Осталась только жажда. Можно ли сказать, что Ли уже вытрахал из него душу? Определенно. Но, судя по этому взгляду, он был далек от насыщения.       Новый, мощный толчок, вгоняющий глубже, чем когда-либо, вырвал у Джисона пронзительный крик. Все смешалось — боль, наслаждение, полная потеря контроля. Минхо навис над ним, опершись на руки, и его губы — влажные, соленые — захватили губы напротив в поцелуй, который был больше похож на укус. Джисон в ответ впился пальцами в его вспотевшую спину, ощущая под ладонями игру мощных мышц, и в моменты особенно сильных толчков его ногти впивались в кожу, оставляя красные полосы.       Они двигались теперь в едином, идеальном ритме. Минхо скользил внутри него с такой поразительно жгучей легкостью, что это могло показаться галлюцинацией, болезненным сном после дня тоски. Но каждое попадание в ту самую точку, заставлявшее все тело Джисона содрогнуться в экстазе, кричало о действительности происходящего. Это было слишком ярко, слишком влажно, слишком по-настоящему.       Они подошли к финалу почти одновременно. Хан кончил с тихим, сдавленным хныком, его тело выгнулось в последней судороге, а горячие струи запачкали их животы. В ту же секунду он почувствовал, как Минхо замер глубоко внутри, его тело напряглось, и глухое рычание сорвалось с его губ. Волна тепла хлынула в него, заполняя, и Хан слабо застонал от этого интимного, животного чувства.       Когда Минхо наконец вышел, густая белая жидкость тут же вытекла наружу, стекая по его внутренней стороне бедра на простыню. Ли следил за этим тяжелым, темным взглядом, полным первобытного удовлетворения.       Но ночь на этом не закончилась. Она продолжилась в душе, где вода смывала пот и следы страсти под тихий смех и нежные прикосновения, которые затем перетекли в более интимные ласки. А после — чистая постель, куда они вернулись, сплетясь телами.       Бесконечные, ленивые поцелуи, легкие поглаживания по спине, шепот в темноте о чем-то неважном и о самом главном.       Джисон и мечтать не мог о таком Дне Рождения. Это было больше, чем мечта. Это была реальность.

***

      Следующие несколько дней слились в одно золотое, почти нереальное время. Минхо лишь однажды ненадолго исчез, чтобы забрать с квартиры вещи, и с тех пор они были неразлучны. Они заново открывали друг друга — уже не как случайные знакомые или участники рождественского спектакля, а как две души, нашедшие наконец свой ритм.       Они воровали моменты в уютном хаосе квартиры Джисона: готовили завтраки под аккомпанемент шипящего на сковороде бекона и смеха, спорили о музыке, а затем затихали, укутанные одним пледом, перед экраном ноутбука. Они выбирались наружу — на прогулки по уже отдающим весенним настроением паркам, на ужины в маленькие кафе, где их пальцы находили друг друга под столом.       И добрались, конечно, до дома семьи Хан. Там Минхо был встречен с такой искренней радостью, что Джисон в шутку начал ревновать: казалось, его самого, родного сына, теперь видящегося с ними реже, встречали не с меньшим, но уж точно с другим энтузиазмом.       Но время, как и всегда, было безжалостным. Оно текло сквозь пальцы, как песок, ускоряясь с каждым поцелуем и с каждым тихим разговором в темноте. И вот он снова стоял в аэропорту — этом современном храме вечных встреч и прощаний. Стеклянные стены пропускали холодный свет раннего утра, по громкой связи звучали безличные объявления, и воздух был пропитан запахом кофе и чужой тоски.       На этот раз Хан не пытался казаться сильным. Слезы, противные и соленые, наворачивались на глаза, затуманивая яркие табло с расписанием рейсов. Он смотрел на Минхо, и в горле стоял ком, мешающий дышать.       Минхо, всегда чувствующий его настроение с пугающей точностью, на этот раз не улыбался своей хитрой, кошачьей улыбкой. Его лицо было серьезным, почти строгим, но в глазах плескалось то же самое море нежности и понимающей боли. Он молча притянул Джисона к себе, обхватив так крепко, будто хотел впитать в память каждый изгиб его тела. Одной рукой он прижимал его голову к своему плечу, где ткань пальто впитывала предательскую влагу, а пальцами другой нежно перебирал его короткие, мягкие волосы.       Его губы коснулись виска парня — теплое, тихое обещание сквозь прохладу кожи.       – Всего четыре месяца, Ханни, — прошептал он ему прямо в ухо, и его голос, обычно такой уверенный, слегка дрогнул. – Всего четыре. Я буду писать каждый день. Звонить. Присылать глупые видео.       – Я знаю, — выдохнул Джисон, его голос прозвучал сдавленно. – Просто… теперь сложнее.       Это была правда. В прошлый раз их связывало лишь хрупкое обещание и воспоминания о мимолетных моментах, которые по большей части были лишь частью постановки. Теперь же их связывало всё: тепло совместных ночей, откровенность в полумраке, смех на кухне и та тихая, непоколебимая уверенность, что поселилась в сердце. Эти несколько дней переписали их историю заново. Они уже не были актерами, разыгрывающими пьесу для чужих глаз. Они были Джисон и Минхо. Настоящие.       Но именно эта хрупкая, новая реальность делала разлуку острее и в то же время… светлее. Потому что теперь они оба знали. Знали, чего ждут.       Знали, что их чувства — не мираж, рожденный праздничной суетой.       Знали, что представление, начавшееся как отчаянная ложь в рождественский вечер, подходит к своей самой главной и самой правдивой кульминации. И финал его, они были уверены, не будет печальным.       Минхо осторожно отстранился, чтобы взглянуть ему в лицо. Большими пальцами он смахнул слезы с его щек, и в его взгляде зажглась знакомая, живая искорка — та самая, что обещала приключения.       – Верь мне, — просто сказал он.       И Хан верил. Верил так сильно, что даже боль от предстоящих месяцев отступила, уступив место тихому, глубокому предвкушению. Он кивнул, на его губах дрогнула слабая, но настоящая улыбка.       Объявление о последней посадке на рейс до Нью-Йорка прозвучало как приговор, но уже не такой окончательный. Еще один поцелуй — быстрый, крепкий, наполненный вкусом будущего. Еще одно сжатие руки. И вот Минхо, взяв свой чемодан, уже уходит, оборачиваясь на прощанье.       Джисон смотрел ему вслед, пока его фигура не растворилась в потоке пассажиров, и только тогда позволил еще одной слезе скатиться по щеке. Но это была уже не слеза отчаяния. Это была слеза осознания.       Он вытер лицо, глубоко вдохнул воздух, пахнущий дальними дорогами, и развернулся, чтобы идти к выходу. В кармане его джинсов лежал телефон, где уже через несколько часов появится первое сообщение: «Взлетели. Скучаю». А в сердце поселится прочная, теплая уверенность, которую не смогут поколебать ни километры, ни океаны.       Ведь никогда не знаешь, когда парень, появившийся под Рождество в качестве временного спасенья, задержится в твоей жизни. Надолго.       И, вероятно, проведет с тобой уже не один такой праздник. А все последующие — тоже.