Ещё и ещё раз

— Давай ещё разок. Это уже пятый раз или десятый. Хёнджин, если честно, уже давно сбился со счета неудачных попыток записать свою партию. Сегодня как-то особенно не клеится, а собственный голос подводит так, как никогда раньше. Это расстраивает, даже больше — обескураживает, и парень чувствует себя совершенно никчёмным и каким-то слабым даже, ведь остальные уже давно закончили запись и разошлись по домам, а он держит тут не только себя, мучаясь уже битый час, но и Чана, который заметно устал поправлять его косяки. Конечно Бан ничего не говорит. Не ругает, не повышает голос, не показывает раздражение, ведь это действительно бессмысленно. Потому что в случае Хёнджина это не лень, не нежелание делать — это просто то, что не зависит от него или от кого-то другого, то, с чем просто приходится мириться. Поэтому Чан лишь трёт немного болящие глаза, вздыхает глубоко, просто чтоб успокоится, и нажимает на кнопку для связи, говоря ровное: «Ещё раз». Но Хван лажает снова. У него хороший тембр, но неразборчивая речь. Хёнджин поджимает пухлые губы сильно, почти до крови кусая нижнюю, и слушает только что записанный собственный голос, серьёзно чуть ли не плача. Это плохо, будто он снова вернулся во времена дебюта, когда ему сказали, что нужно поработать над произношением, и он целыми днями тренировал именно его, используя множество совершенно разных упражнений. Сейчас всё это кажется ненастоящим будто, каким-то дурным сном может, однако проснуться всё не получается. Это глупо — верить, что само пройдёт, что станет лучше без упорной работы, и парень правда надеется, что его усилия окупятся. Потому что он делает так много, так упорно, лишь бы продолжать быть с мемберами, с фанатами, с самим собой наконец, но иногда, в особо тяжёлые дни, как сегодня, хочется всё бросить и просто опустить руки. Чан предлагает небольшой перерыв, чтобы после попробовать снова, а Хёнджин не замечает как плачет. Слёзы текут бесшумно и горько, скатываясь по щекам солёными капельками боли и страха, которые клубятся внутри уже так долго, что просто не могли не выйти наружу. Хван даже не понимает сначала, а когда наконец видит мокрые следы на серой футболке уже не может остановиться — плачет и плачет, чувствуя, как медленно подкатывает истерика, принося с собой дрожащие руки и боль в висках. Ему серьезно кажется, что он упадёт прямо сейчас. — Чан… Мне очень жаль… Хёнджин понимает, что больше не сможет. Ни сейчас, ни завтра, может вообще никогда. Это сложно, это очень больно и тяжело, потому что он подводит Чана, подводит команду, подводит стэй. Это невыносимо, ведь он тянет их назад каждый день, каждый час, потому что они прежде всего певцы. Хван всегда стремился стать лучше, быть лучшей версией себя, но сейчас, когда всё рушится на глазах, ему бы просто быть собой, однако и это получается с трудом. На самом деле, сбежать сейчас кажется самым лучшим вариантом. Парень выходит из кабинки очень спешно, торопливо, хватает сумку, натягивает на глаза чёрную кепку, лишь бы Бан не видел его слёз, лишь бы не заметил, насколько он жалок и бесполезен, и просто вылетает за дверь, даже не попрощавшись, но слыша какие-то обрывки чужих слов, летящие в спину. Слёзы застилают глаза, делая всё вокруг мутным и поплывшим, и если честно, Хван не знает куда идти прямо сейчас, потому что домой совсем не хочется. Он ёжится, обнимая себя руками, будто жалея, и так ненавидит это чувство стыда, чувство незавершённости и вины, что готов задушиться, лишь бы не испытывать его. Всё вокруг вдруг кажется таким чужим, хотя этот коридор он видит почти ежедневно уже на протяжении восьми лет. Вокруг много дверей, ведущих в разные комнаты, и хочется просто зайти в одну из них, чтобы лечь на пол, сжавшись до размеров невидимки, и лежать до конца своей жалкой жизни. Становится холодно, но не из-за того, что Хван одет в одну футболку — этот холод внутри, где-то в сердце или душе может, причиняющий сильную боль и рассеивающий страх по всему телу, не давая нормально идти. Шаги парня немного неровные, его качает из стороны в сторону, но он всё равно упрямо идёт к концу коридора, к лифту, хотя хочется просто упасть прямо здесь и не вставать никогда. Чувствовать себя так — отвратительно, и Хёнджин вдруг думает о том, что это конец. Что это всё, что ему стоит просто оставить бесконечные попытки, бесконечные провалы, которые приносят так много боли. Стоит остановиться здесь, где-то на полпути к исцелению, ведь это серьёзно занимает так много сил и времени, что Хван просто не может больше это выносить. Он подводит дорогих сердцу людей, потому что не справляется, не вывозит, и наверное, проще просто перестать пытаться и отступить, чтобы не было так тяжело. Им будет больно, но в конечном итоге так будет лучше. Кажется, чужие руки, что внезапно обнимают поперёк торса, прижимаясь со спины, считают иначе. — Поймал. Чужой голос едва громче шёпота, но рядом с ухом звучит достаточно громко и обжигающе. Хван от неожиданности вздрагивает, напрягается немного, будто готовый вырываться, но запах знакомого парфюма, что щекочет ноздри, крепкая хватка сильных рук и большой нос, что зарывается во влажную от пота и слёз шею, заставляют лишь тихо заскулить, позволяя новым слезам катиться по щекам. Хёнджин вдруг просто обмякает — потому что больше невозможно быть сильным, крепким, надёжным, потому что всё это уже давно перевалило за слишком, чтобы продолжать держать в себе. Кажется, Чан понимает, что это больше, чем просто внезапные слёзы, поэтому тянет младшего в сторону ближайшей двери — благо, она оказывается открытой, а гримёрка за ней — пустой. Они опускаются прямо на пол посреди комнаты, и Бан крепко прижимает парня к себе, медленно покачиваясь из стороны в сторону. Хёнджин в его руках такой разбитый, такой маленький и сломленный, что Чан просто гладит его дрожащую спину размеренно, целует куда-то в слегка растрепавшиеся волосы, позволяя плакать, пачкая слезами его футболку. Он ничего не спрашивает, ничего не говорит, потому что сейчас действительно не время, а Хван просто жмётся к нему так отчаянно, немного жалко даже, словно щенок, которого бросили на дороге в дождь, и плачет, плачет, плачет, выплескивая будто всё-всё, что накопилось и не давало покоя. — Всё в порядке, т-ш-ш… — Чан целует мягко в висок, подтягивая длинные ноги парня ещё ближе, чтобы тот полностью был в его руках — хён тебя поймал, ты в порядке… Кажется, Хван даже едва заметно кивает, показывая, что слышит его. Чан правда тёплый. Безопасный такой, утешающий и мягкий. Хёнджин прижимается к его груди, сворачиваясь почти калачиком, сжимаясь так, чтобы быть как можно незаметнее, потому что так меньше болит. Чужое сердце под ладонями, что сжимают чёрную футболку до белых костяшек, бьётся немного неспокойно, нервно так, волнующе, но его стук всё равно кажется таким нужным сейчас, и Хван просто прижимается ещё сильнее, чтобы слышать его отчётливее. Он правда не знает, как смог уместиться всем своим длинным телом в чужих руках, но Бан буквально окружает его, согревая так необходимо, до внутренней дрожи и мурашек, которые бегут по коже от его очередного маленького поцелуя. Слёзы всё ещё текут, но кажется, всё основное уже впиталось в чужую одежду. Всё кажется таким мокрым, неприятным, но Чан не жалуется, не пытается отстранить — он просто укачивает медленно, словно младенца, и даже не говорит ничего, будто ожидая, когда наконец будет можно. Хван вдруг думает, что старший был бы прекрасным отцом, а потом приходит внезапная ревнивая мысль о том, что он никуда его не отпустит, и парень стискивает чужую футболку почти до треска крепко, носом утыкаясь куда-то между ключиц. — Я здесь, здесь… — шепчет Чан, явно восприняв действия младшего по-своему — я держу тебя, маленький. Хёнджин правда так благодарен за это. — Хён… Это выходит как-то дрожаще, хрипло и боязно, но Бан почти замирает. Он произносит лишь выжидающее: «М?» и просто даёт младшему время, чтобы собраться с мыслями. Хёнджин борется с редкой икотой, а ещё с собственным бардаком, что творится в голове, и это так неприятно, даже больно где-то в висках, что на секунду зажмуриться кажется лучшим решением, потому что даже свет ламп кажется слишком ярким. Озвучить то, о чём он думал ещё двадцать минут назад теперь кажется ужасающе и неправильно, и Хван кусает губы снова почти до крови сильно, затягивая молчание слишком надолго. — О чём ты думаешь? — спрашивает тихонько Бан, целуя парня в макушку — поделись со мной, детка. — Мне страшно… — отзывается Хёнджин влажно и плаксиво, едва сдерживая новые слёзы — я не знаю, что делать… Мне так жаль, я… я подвожу вас, я просто… Я такой жалкий и никчёмный и… — Не говори так. Никогда, слышишь? Потому что это не правда. Ты не жалкий, ты просто устал. И это нормально, потому что то, через что ты проходишь сейчас — очень тяжело. И я понимаю это, всё это понимаю, правда. Ты не подводишь никого из нас, не думай так. — Но это не так… — Ты всё ещё с нами. Всё ещё в группе, всё ещё важен. Мы всё ещё любим тебя, слышишь? Не надо говорить о том, что ты мешаешь или что ты подводишь нас, потому что это не так. Ты — неотъемлемая часть нас, детка. Так есть и так будет всегда. Хван может лишь тихо всхлипнуть, прижавшись ещё сильнее. Чан мягко гладит его по предплечью, продолжая тихонько укачивать, и он такой тёплый, такой родной и любимый, такой нужный сейчас и завтра и до конца жизни, что мысли об уходе кажутся такими глупыми. Хёнджин правда готов стараться только ради мемберов, ради того, чтобы остаться с ними, если вера в себя и собственные силы когда-нибудь закончятся совсем. А потом Хван вдруг замечает, насколько крепко сам Бан прижимает его к себе. Будто боится, что парень уйдёт. Будто готовится, что тот скажет что-то необратимое, что-то, что кардинально изменит их жизни. Будто старается удержать возле себя, рядом с собой. Будто знает, о чём думал Хёнджин. — Хён… А если я не смогу? — Тогда мы попробуем ещё раз. А потом ещё и ещё, пока не получится. Я не позволю тебе сломаться вот так. Хёнджин лишь кивает мелко-мелко, смаргивая с глаз влагу. — Ты мне веришь? — Всегда, хён. — Тогда поехали домой. А завтра запишемся у меня в общаге. Уверен, тебе пойдет на пользу более спокойная обстановка. — Я могу остаться у тебя сегодня? Ты мне очень нужен… — Конечно, детка. Хён будет рядом.