Бессознание

      Для Пятифанова время давно перестало иметь значение. Дни и недели слились в непрерывную череду отрывистых, неразличимых эмоций. Помутнённое сознание больше не способно было обрабатывать любые сигналы, поступающие из внешнего мира.       Окружающие пейзажи расплывались перед глазами, яркие цвета слепили, вынуждая жмурится так часто, что происходящее казалось лишь набором сменяющих друг друга несвязанных картинок.       Периоды сна и бодрствования не имели ни ощутимого начала, ни логического завершения. Парень будто бы пребывал в вечном трансе, где не мог контролировать собственные действия. Каждое движение – на автомате, каждое подобие звука – не его голосом.       В тот момент он помнил лишь собственное имя. Кажется, даже фамилия истёрлась в памяти стлевшей на пыльном чердаке кассетной плёнкой.       - Ромка.       Голова интуитивно поворачивается на звук. Конечности поддаются импульсу неохотно, со скрипом. Что-то мешает идти, ноги вязнут, будто в зыбучих песках, а голова трещит, но он продолжает упорствовать, чтобы сделать хоть пару шагов. Сам не знает почему, но он должен идти.       Всю его сущность тянут, словно на поводке, а мягкие зовущие нотки эхом отдаются в черепной коробке. Попытки сопротивляться команде удушающим хомутом перекрывают воздух. Лишь в этот момент он понимает, что в целом способен дышать. Потребность в кислороде кажется столь незначительной, что не хочется даже обращать на неё внимания.       Ему больше ничего не нужно, кроме как следовать по пятам за зовущим издалека тихим, тягуче-сладким голосом. От него мурашки по позвоночнику и дурманящая лёгкость в голове. Так приятно, что он готов на любое безумство, лишь бы слышать своё имя снова и снова именно этой приветливой, чуть баюкающей интонацией. Этот голос – его компас, без которого остатки разума парня затеряются в вечности безвозвратно, растворятся, будто и не существовало никогда никакого Ромки. Вперёд гонят страх, желание подобраться ближе к источнику спокойствия.       И голод.       Он выкручивает внутренности, натягивает сухожилия до предела. Во рту скапливается столько слюны, что она бесконтрольно то и дело срывается со скривившихся в агонии губ. Дёсна зудят от словно бы пульсирующих, живущих собственной жизнью клыков. В пасти больно, жарко, дышать лишь носом невозможно. Он улавливает слишком много раздражителей. От посторонних запахов тянет встряхнуть головой, только бы избавиться от назойливого шлейфа.       Хочется унять зуд. Сжать что-нибудь покрепче мощными челюстями и бесконтрольно елозить зубами в податливой плоти, играясь, успокаиваясь. Наслаждаясь чинимым разрушением, чтобы снова услышать его.       - Вот так, умница, Ром.       Похвала окрыляет, все нервы оголяются, превращая охотника в беззащитную перед чужой волей мелкую зверушку. На морде остаются кусочки мяса, разводы крови вперемешку со слюной пачкают всё от носа до груди, но парень не думает, как он выглядит. Он не знает.       Морда доверчиво тянется на звук, утыкаясь в чужую плоть. Эта ещё тёплая, в отличие от раскиданной под ногами шматками. Живая, пульсирующая, зовущая.       Хозяйская.       Длинный расслабленный выдох на полпути превращается в горле в клокочущий рык. Лохматая голова заныривает под руку, прося ласки, умоляя подтвердить поощрение делом. Он все равно не может осмыслить суть слов - лишь считать интонации.       Ему непонятны часто слышимые от других фразы.       "Не приняла"       "Фальшивка"       "Поработила"       "Пропащий"       Для Ромы они не значили ничего, но он чувствовал сквозящие от всех пренебрежение, угрозу.       От всех, кроме одного.       "Я позабочусь"       "Держись, слышишь?"       "Всегда буду рядом"       "Мне не страшно"       Лишь источнику этого голоса он был готов вылизывать пальцы, лишь ему без страха показывал спину. Он - единственная причина продолжать влачить бездумное, тягостное существование.       Шершавый нос утыкается в мягкую, белую рубашку, пропахшую мёрзлыми ягодами и застоялой речной водой. Глотку дерёт въедливый землистый привкус, язык сам тянется к бледной мягкой коже шеи, оставляя на ней широкие влажные дорожки. Лоб доверчиво трётся о заострившиеся скулы, щекоча взмокшей густой шерстью.       Уши поджимаются в блаженстве, когда ловкие пальцы проходятся между лопаток, массируя самыми кончиками, а после - приглаживая ладонью. Сиплые короткие вдохи срываются в протяжный скулёж, вибрирующий в лёгких. Лапы находят опору на узкий груди, случайно раздирая ткань одежды, оставляя глубокие царапины. Очередные шрамы, напоминание о вечной преданности. Он бы никогда умышленно не навредил своему компасу, ориентиру, спасению. Он просто пытается быть ближе так, как умеет.       Голову обнимают тонкие руки, почёсывая трепетно за ушами, а в душу вновь вливается мёд мягкого, чарующего эхо:       - Пошли домой, Ром.       И Рома идёт, напоследок ткнувшись в бледную щёку и чуть не сбив с носа человека напротив очки.       Идёт, пусть даже не знает, что такое "дом".