Крайности

      Стэнли никому ничего не должен.       Он знает это с самого детства, и это знание останется с ним навсегда. На всю жизнь, что бы ни происходило. Но рядом — чёрт знает, как это вообще сочетается! — уживается и другая мысль.       Стэнли должен быть сильным.       Прямое противоречие. Оксюморон, как сказал бы Ксено. Вот только он так не скажет: Стэнли никогда не поделится с ним этими мыслями. Во-первых, потому, что Ксено вряд ли это понравится; во-вторых, потому, что именно он — источник всех этих чёртовых контрастов, которые взрывают Стэнли мозг. Мозг, и без того не способный думать достаточно чётко и быстро, когда дело касается Ксено. Мозг, который в любой другой ситуации оценивает происходящее в секунду. Грёбаные крайности. Грёбаный Ксено, ради которого так нужно быть сильным всегда.       Сильнее своих слабостей, если точнее.       В каком бы дерьмовом настроении Стэнли ни был, встречая Ксено с работы, — собственные проблемы тут же забываются, когда взгляд натыкается на грустно-злые тёмные глаза и сжатые губы.       Ксено не заплачет — но Стэнли был бы счастливее, видя его слёзы. Когда Ксено не рассказывает, что случилось, а просто сидит и смотрит в окно, еле ощутимо сжимая его руку в своей — это просто ужасно, потому что тогда Стэнли чувствует себя бесполезным. Неспособным помочь. То единственное, что остаётся с ним всю жизнь — необходимость быть сильным, — давит самым тяжелым грузом, выдерживать который становится труднее и труднее.       Но в этом и смысл слова «сила»: делать, даже когда трудно. Даже когда самому хочется сказать так много, но приходится закрывать рот и молча быть рядом: иногда опорой, иногда — подушкой для битья. Ксено полон крайностей. Даже слишком. И Стэнли, как самый близкий к нему человек, должен был ожидать, что рано или поздно и сам станет таким же.       Ксено отворачивает лицо, закусывает губу, напряжённо дыша, пока Стэнли подтягивает его ближе к себе. Пока он вряд ли готов на второй раз — даже ему нужно хотя бы минут десять-пятнадцать, чтобы прийти в себя, но Стэнли не даст ему передышки. Ксено нравится, когда с ним обращаются так, пусть он в этом и не признается. Впрочем, ему и не нужно говорить прямо: по тому, как меняется взгляд его безупречных глаз, как прерывается дыхание, как еле ощутимо дёргается тело, всё ясно и без слов.       — Помедленнее, — хрипло просит Ксено. Такой, чёрт возьми, тугой после первого раза, что Стэнли аж самому немного больно.       Ксено пробивает крупная дрожь, когда Стэнли наконец-то входит. Никакого «помедленнее» — у него уже нет сил терпеть.        Сильнее своих слабостей. Это Стэнли умел, ага. И не только благодаря Ксено: работа обязывала держать эмоции под контролем, не показывать своих страхов; не игнорировать очевидную опасность, но быть к ней готовым. Свод простых правил, который призван упрощать жизнь, но делает её только сложнее — по крайней мере, на гражданке. В последнее время Стэнли всё чаще ловил себя на том, что теряется, когда что-то идёт не по плану, а с Ксено это происходило часто. Чаще, чем хотелось бы.       И в такие моменты Стэнли было одновременно хорошо и ужасно.       Потому что тогда он становился слабее.       В глубине души он мечтал об этом, и, пусть на то, чтобы признаться хотя бы самому себе, ушло много времени, Стэнли всё-таки смирился с этим. Становиться слабее было… странно. Необычно. Совсем не страшно, но всё-таки неприятно.       Сильная рука на его затылке не даёт отодвинуться — хотя бы немного, чтобы вдохнуть поглубже перед тем, как продолжить. По лицу Стэнли течёт вода, и каждый поток на разгорячённой коже кажется одновременно прохладным и жгучим. Колени уже ноют от твёрдого кафельного пола, сколы плитки впиваются в кожу, а противная, пахнущая канализацией вода, смешиваясь со смазкой Ксено, нещадно затекает в рот. Стэнли давится ею, давится членом, изо всех сил стараясь хотя бы понемногу дышать, и, слыша тихий смешок Ксено сверху, чувствует, что слаб перед ним, как никогда прежде. Настолько, что готов сейчас выполнить каждое указание, сделать всё на свете. Если Ксено захочет задушить его — Стэнли спокойно ляжет перед ним, подставляя шею; если захочет застрелить — Стэнли сам поднесёт пистолет.       Нравится ли ему это чувство? Сложно сказать, но если Стэнли всегда может уйти и всё равно выбирает остаться с Ксено — то, наверное, ответ «да».       Ксено был соткан из контрастов, но даже в нём было что-то постоянное. Например, он любил громкие слова — Стэнли же предпочитал молчать, пока это было возможно. Иногда он скучал по прошлому себе — тому, который мог болтать без умолку про то, что было ему интересно. Тому, у которого вообще было много поводов для искренней радости в его тогда ещё совершенно беззаботной жизни.       Стэнли не избегал людей, стараясь держать дистанцию, но не уворачиваясь от объятий или рукопожатий. Ксено, хотя и любил обниматься и целоваться с ним, сторонился остальных. В них обоих было множество различий — но также много и сходств, в которых Стэнли терялся, с трудом различая, что было с ним всегда, а что появилось благодаря Ксено.       «Ты мне очень нужен, Стэн».       «Я знаю. Я рядом».       Их вечное. Стэнли никогда не говорил «ты мне тоже»: для Ксено было куда более ценно убедиться, что его опора всё ещё с ним, несмотря ни на что, а не выслушивать сентиментальные фразочки в ответ. Но да: Стэнли нуждался в Ксено, пусть даже тот никогда не спрашивал об этом. А ещё Стэнли нуждался в их близости — не только в сексе, но и в любом контакте, где они оба могли проявить себя. Часть его характера давно стёрлась под напором Ксено и с течением лет, но Стэнли всё ещё нравилось чувствовать, как они выбирают друг друга снова и снова, будто каждый день делая этот выбор заново. Будто бы у них есть этот выбор в полной мере.       Стэнли, уткнувшись лицом в подушку, сминает её края пальцами, упирается локтями в мягкий плед. Повернув голову — надо пользоваться возможностью, пока Ксено ещё не ускорился, — он смотрит на их отражение в огромном зеркале на двери шкафа-купе. Стандартный шкаф в стандартном гостиничном номере, где сейчас задёрнутые блэкаут-шторы наводят приятный сумрак. Ничего необычного, но, чёрт, как красиво.       Ксено, двигаясь в нём быстрее и быстрее, запрокидывает голову, и Стэнли даже в полумраке видит в отражении его прикрытые глаза. Интересно, о чём или о ком он думает? Ногти отпечатываются на коже бедёр Стэнли, и он, уже зная по опыту, что их обоих хватит ненадолго, изо всех сил старается запечатлеть в своей памяти каждую деталь. Ему нравится своё тело, ради которого он так много тренировался; нравится тело Ксено, которое он уже знает наизусть; нравится, как они смотрятся вместе. Красиво-красиво-красиво. Красивее всего, что вокруг.       А ещё Ксено часто злился. И Стэнли, к сожалению, нечасто мог с этим совладать, особенно когда срывался сам. Вся красота их отношений, всё великолепие того, что было между ними, Стэнли разбивал своими же руками, давая пощечины и перехватывая запястья. Одно только радовало: это бывало редко, и им всегда хватало времени на то, чтобы построить всё заново.       «Стэн, прости меня, хорошо? Я как всегда… Говорю всякую ерунду и потом сам жалею».       «Забей, всё хорошо. Ты тоже прости, если что».       Дежурный обмен фразами, который всегда казался чем-то очень важным. Даже когда всё это произносилось в сотый раз. Ксено иногда и правда задевал, говоря что-то по-настоящему неприятное — но Стэнли то ли смирился с этим, делая поблажки для гения, то ли просто устал спорить. Слишком много «то ли…», слишком много «не знал».       Одно Стэнли было известно наверняка: без Ксено ему намного хуже. И это уже звучало как достаточное основание для того, чтобы остаться с ним навсегда. Потому, что хочется. Потому, что им обоим так лучше. Стэнли понимал это, когда, выходя из аэропорта, уставший, с немытой головой, без косметики, тут же оказывался в объятиях Ксено, который тут же совал ему привычный огромный букет. Стэнли понимал это, когда просыпался в слезах после снов, в которых сам вёз Ксено цветы, потом укладывая их у основания могильной плиты. Проснувшись, он хватался за сигарету, а потом - сразу за телефон, прекрасно зная, что всё в порядке, но страстно желая убедиться в этом наверняка.       «У тебя всё хорошо?»       «Стэн, ну пять утра! Имей совесть».       «Тебе и так вставать через час, какая разница?»       И было так хорошо-хорошо оттого, что всё это было не по-настоящему. Хотя и глаза всё ещё не высохли, и руки дрожат. Стэнли никогда не стыдился себя — кроме случаев, когда вёл себя вот так. Это была не просто слабость — но ущербность, к которой Ксено справедливо относился с пренебрежением, поэтому Стэнли давно перестал делиться с ним чем-то таким. Ксено ждёт от него другого — и он не подведёт. Ксено хочет, чтобы рядом с ним был тот, кем можно восхищаться; тот, кого не нужно стесняться и прятать, а наоборот — хочется выставлять напоказ. В искреннем восхищении друг другом было их счастье — хотя порой и хрупкое, висящее на одном оголённом нерве.       Ксено невероятно идёт этот костюм, и Стэнли жадно любуется его фигурой, тем, как он стоит на огромной сцене в самом центре, там, где в яркий пучок собираются лучи софитов. Ксено потрясающий. Когда он чувствует себя на своём месте, будто питаясь чужими взглядами, на него хочется смотреть вечно.       — Спасибо за внимание, коллеги, — наконец-то говорит он, и Стэнли уже заносит ладони, чтобы похлопать вместо со всеми. То пялясь на Ксено, то смотря по сторонам, то ожесточённо жуя жвачку, уже потерявшую вкус, он прослушал абсолютно весь доклад, но не сомневался, что это было нечто восхитительное.       — Мне хотелось бы сказать ещё пару слов благодарности, если время позволяет.       Стэнли удивлённо смотрит на него. Другие люди в этом зале вряд ли поражены так, как он, но Ксено скорее съест свою папку с докладом, чем поблагодарит кого-то из коллег. Стэнли это знает точно. Конечно, и они порой удостаиваются от него хороших слов, но это происходит так редко, что просить для этого отдельное слово — по меньшей мере странно.       — Во-первых, большое спасибо организаторам этой конференции. Каждому приятно, когда его труд ценят, и я тоже очень рад, что мои усилия не прошли для вас даром.       А, вот оно что. Тогда это ещё можно объяснить: Ксено и правда долго горел мечтой о том, чтобы оказаться здесь. Неудивительно, что он так этому рад, что аж решил сказать об этом всем.       — Но ничего этого не было бы без одного человека, который рядом со мной всю мою жизнь. — Ксено быстро находит Стэнли глазами и теперь смотрит прямо на него, пока тот, перестав дышать, замирает на месте. — Стэнли Снайдер. Я бы давно послал всех и всё, если бы не он.       Как в дурацких комедиях, весь зал оборачивается на Стэнли. Кто-то смотрит на него с интересом, кто-то — с недоверием, кто-то — с презрением, но публичное восхищение от Ксено перекрывает все возможные недовольства. Стэнли всё-таки врал самому себе, говоря, что ему не нравится такое всеобщее внимание: он не может сдержать улыбки, не отводя глаз от Ксено.       — Стэн, — продолжает он, и его голос дрожит так, как бывает в самые волнительные и важные минуты, — спасибо тебе за всё. Ты знаешь, я могу много рассуждать о везении с точки зрения теории вероятностей и жаловаться на то, что у меня что-то не получается. И из-за этого я самая неблагодарная свинья, потому что главное везение в моей чёртовой жизни — это ты.       Стэнли отводит взгляд, растворяясь в чужих бурных аплодисментах, в тепле, поднимающемся откуда-то изнутри, и краем глаза видит, как Ксено кланяется на три стороны — театрально, эффектно, как всегда.