Васькина весна

      Это война.       Безжалостная и беспощадная.       Все уже давно забыли, когда это началось и зачем. Они просто рубили друг друга, стреляли, душили. Делали всё возможное, чтобы убить. Словно дикие звери рвали глотки и забивали насмерть, просто чтобы выжить.       А в моменты между боем они скорбели. Плакали, хоронили павших и бегали, суетились, чтобы спасти тех, кому не повезло выжить.       Раненые.       С оторванными руками, ногами, без глаз или носа. Опалённые огнём.       Они кричали и извивались от боли. Завидовали мёртвым. Молили, чтобы хоть кто-нибудь прекратил их страдания. Но мы были глухи и тратили последнее, чтобы продлить их жизнь хоть на день. Хоть на час. Хотя бы на чуть-чуть!       Лекарства кончались. Еды было мало. Поставок в ближайшее время не предвидится, а хреновым фрицам только дай пошмалять с миномёта.       Но всем было плевать на них.       О маленьком двадцать шестом отряде все забыли.       Их было пятьдесят, а осталась лишь жалкая горстка. Каких-то человек пятнадцать.       Войска берут Берлин. Куда уж там генералам и Сталину до их высоты.       Главное сейчас — захватить столицу.       И война кончится.       Она, наконец-то, блядь, кончится!       Где-то играло радио.       Пело что-то о священной войне. Да какая она священная?! Это Ад!       На бревне сидел парень с куцей бородкой и смотрел на носки ботинок. Он был не старше двадцати лет.       В настоящем ему было всего пятнадцать. Мать на войну его не пускала. И в армию его не брали. Говорили: «Мал ещё».       А ему так хотелось! Батька ещё четыре года назад ушёл.       А два года назад сгинул.       Может, в плен взяли. Может, помер давно. Но с того времени от него ни строчки не прилетело.       Ну не мог же Васька в стороне остаться! Он хотел воевать! Бить фрицев! Родину-мать защищать!       Но всё оказалось не так романтично.       Сегодня утром был бой. Сегодня утром их было тридцать.       Они сидели в окопах, болтали, шутили. Им всем было страшно, но они смеялись, чтобы совсем не загнуться, когда послышался крик: «Немцы идут! Их сотня! Три танка! Шмаляют, готовсь!»       Было тихо. Все лежали ничком, уткнувшись в землю, да попрятались в землянки.       Прогремел взрыв.       Угодил, сволочь, прямо в окоп. Прилетел в землянку. Она обрушилась. Сидящих рядом разорвало.       Васька лежал рядом. Но не так близко. Его контузило. Ошмётки бывших друзей он стирал вместе со слезами и соплями, пока полз, растерянный, сам не понимая куда. Забился в угол и стонал, схватившись за голову. В голове шумело, пищало и бухало. Мальчишка кричал, но не слышал своего собственного крика. Над головой проехал танк, щедро посыпая его землёй.       Вокруг бегали солдаты. Стреляли из пулемётов. Гранатомётов. Винтовок.       И Васька вроде бы немного оклемался, как услышал: «За Родину! За Сталина!».       Все побежали, и он побежал.       Рядом взрывались снаряды.       Один за другим падали солдаты: и немцы, и русские.       Они уже были просто мёртвыми.       Их война кончилась.       Ему было страшно.       Он вспоминал утренний бой и плакал.       Серый умер.       Серёга Проскович.       Вместе с первого звонка.       Вместе во дворе играли.       Получали двойки.              Разбивали носы.       И на войну тоже вместе пошли.       А сегодня он взял и умер!       Васька сжимал трясущиеся руки в кулаки, стискивал зубы и как мантру повторял себе: «Борись. Борись. Борись! БОРИСЬ! НЕ СДАВАТЬСЯ! НЕ ОТСТУПАТЬ!».       Он задыхался от слёз и от страха. Так хотел убежать!       Но отступать больше некуда.       Двадцать шестой отряд в количестве пятнадцати человек сегодня бежал с поля боя, сверкая пятками.       Они проиграли, и кольцо замкнулось.              Отряд знал, что все они смертники. Но они шутили, пели и танцевали. Лечили раненых, сидели в обнимку и любили. Потому что, возможно, это был их последний день на земле.       Рядом встал старшина.       Хороший мужик. Понимающий. Он знал, что Ваське и другу его по пятнадцать, но никому не сказал и не гнал. Старшина всем как отец был.       Макар Макарыч похлопал парнишку по плечу.       Больше он ничего не мог сделать.       Все здесь кого-то потеряли. Их маленький двадцать шестой отряд един в своём горе.       Из шалашика выскочил радист и крикнул: «Наши идут! Держитесь, братцы!».       Васька вскинул голову к небу.       В нём загорелась надежда, что он сегодня выживет. Ради мамки. Ради Серёги.       Над ним было голубое небо.       Внезапно лагерь накрыла тень.       Это было не облако — самолёт.       Он был немецким. — Прости меня, мама… Я такой был дурак.