Выпьем, профессор?

Лили Эванс всегда знала, что между ней и профессором Слизнортом нечто большее, то, что нельзя обличить в красивые определения и умные слова. Любовь — это что-то пресное, простое и слишком очевидное, судьбы же просто не существует. Между ними та химия, что не вызовет ни одно приворотное зелье, выше, чем любовь, связь или судьба. Для нее он не просто профессор, а божество, жрец и священное писание, к которому она удостоилась чести прикоснуться. Лили была рождена для него и это не было открытием, это было понятно как самое простое задание, вроде тех, что он давал ее глупым однокурсникам и разжевывал досконально. Но она не нуждалась в объяснениях и словах, Эванс могла понять его без слов и это было одним из самых ценных доказательств их безусловной связи на духовном уровне. Они наслаждались обществом друг друга, понимали и чувствовали каждый вздох, каждую мысль и микроскопическое движение. Но девушку не отпускала одна маленькая, совсем неважная, но все же разъедающая внутри, скребущаяся и тяжелая мысль — почему у него не встает? Конечно, не было сомнений в том, что Лили для Слизнорта — та самая. Он всегда выделял ее среди других учеников, ставил в пример, она не просто особенная — профессор принадлежит ей, целиком, полностью и без остатка. Больше, чем ученица, помощница, друг и любовница. Лили озаряла его серые будни в этой школе красками, вдыхала в него жизнь, молодость, и это единственная имеющая значение истина. И она, как весьма внимательная, эмпатичная девушка не может не видеть, как его влечет к ней, манит, хотя в какой-то момент ей начало казаться, что он пытается отдалиться. Наверное добродушный, нежный профессор испугался своих чувств, но Лили понимает его и принимает как никто другой, потому дала время разобраться в себе и, очевидно, совсем скоро все вернулось на круги своя. Нет, их связь стала лишь глубже, они прошли все испытания, их не разлучит ни страх общественного порицания, ни другие совершенно мелочные проблемы. Такие чувства как у них ничего не боятся, верно? Лили испытывала острую, разъедающую потребность стать к профессору еще ближе. Да, девушка с гордостью заняла все доступные роли в его жизни, но этого оказалось смертельно мало. Она хочет слиться с ним, стать одним целым, поглотить его. Она бы использовала на нем империус, но это перестало бы делать Слизнорта тем идеальным, уникальным созданием, что он был. Она бы заперла его на все возможные заклятия в подвале своего будущего дома, чтобы он принадлежал только ей, видел только ее, говорил только с ней, но почему-то ему нравилось быть преподавателем в Хогвартсе, а Лили не может отказать ему в этом, ведь он с такой благодарностью и заботой говорит о своих учениках… Она убила бы их всех. Медленно, мучительно, чтобы никто из них не смел смотреть своими грязными, недостойными глазами на её Слизнорта. Но не станет. Пока. О, Мерлин, если бы не ужасающий страх остаться в этом мире совсем одной, она бы съела его, чтобы поглотить, сделать их одним целым, позволить ему остаться с ней навечно и никогда не разлучаться. Но молодая, немного неопытная девушка помимо перечисленного знала лишь один, самый очевидный способ высказать Слизнорту свою привязанность, благодарность и вожделение — интимная близость. Это казалось логичным и очевидным этапом в их взаимоотношениях, Лили Эванс знала, чувствовала, что профессор жаждет ее также сильно, с той же страстью и горящими чувствами, ведь она прекрасна столь же, сколь и он. Но между ними была маленькая, совсем незначительная проблема. Каждый раз, когда дело доходило до того самого момента и разгоряченная девушка наконец избавляла его от лишней одежды, в надежде увидеть разгоряченную плоть, наконец прильнуть к ней, показать, что ее никто не заменит и ни с кем в этом жалком мире он не достигнет такого уровня экстаза, она видела лишь вялый орган. О, даже этого было достаточно, чтобы довести Лили до экстаза. Профессор Слизнорт в обличии, в котором появился на свет, идеальный, ничем не прикрытый, в своем самом естественном облике, честь видеть который удостоена лишь ей. Если Бог действительно существует, то он выглядит именно так. Девушка с настоящим упоением прикладывала все силы, чтобы возбудить профессора, который, наверное, просто растерялся от того, насколько она восхитительна в столь же естественном обличии. Но не происходило ничего. Совсем. Нет, Лили не злилась, не разочаровывалась и уж точно ни о чем не переживала, просто не смела. Ей ведь было не о чем переживать, верно? Их связь куда выше, куда глубже, чем… но ей нужно было это, нужно было обладать им целиком, достигнуть этой точки, иначе она просто сойдет с ума, сделает что-то очень, очень плохое, о чем точно пожалеет. Это было не глупым желанием, а необходимостью. Всё, что ей оставалось — начать маленькое расследование, потому что на все аккуратные, нежные и невероятно тактичные вопросы Лили (которая точно не выглядела в этот момент как змея, обвивающая и сжимающая чужое горло), профессор Слизнорт лишь тушевался и говорил, что ужасно устал сегодня и им стоит попробовать в следующий раз. Лжец. Но девушка не подавала вида, лишь заботливо целовала его, говоря, что у них все обязательно будет. Да, будет. И она сделает для этого всё, что потребуется. Ей не понадобилось много времени, чтобы узнать правду, о которой, такое ощущение, в школе знали все, кроме нее, в клубе слизней так точно. Слизнорт вожделел к юным парням, а в особенности — к Люциусу Малфою. По крайней мере так говорили те, кто застал его годы учебы и нахождение в обществе профессора. Абсолютно каждый участник слышал о том, что они запирались темными ночами в кабинете зельеварения и каждый знал, чем именно они там занимались. Сначала Лили, конечно, не поверила. Но таких историй становилось все больше. Нет, она не рассчитывала, что в его возрасте профессор будет невинен. Он прекрасное, удивительное создание, немудрено, что грязные, мерзкие, порочные и недостойные животные желали его. Но слышать это было больно. Ночами, задернув полог кровати, Лили Эванс чувствовала, что задыхается. Ее трясло, рвало на части, в сознании невольно всплывали картинки. Мерлин, как бы она хотела не думать об этом, но вот глаза, горевшие от невыплаканных слез, закрывались, и она видела их — ее обожаемый профессор и… Люциус Малфой. Девушка чувствовала, что горит заживо и уже ничто не сможет ее спасти. А потом, когда сил не осталось, когда потемневшими, лишенными света глазами Лили смотрела в потолок, пришло легкое, дарующее медленное освобождение осознание — ну и что? Все это не имеет значения. Это — грязная, порочная, плотская связь, не просто рядом не стоящая, а не имеющая никакого отношения к тому, что было между ней и Слизнортом. Никто не достигнет такого уровня понимания, такой духовной, телесной, да даже магической связи, что была между ними. Она было уверенна, что профессор просто запутался, ему было столь одиноко в этой школе, что несчастному буквально пришлось опуститься на подобный уровень. И теперь он невероятно страдал от выработанных надломанным организмом инстинктов, у него просто больше не стоял на женщин, даже когда он встретил ту самую, и это было так трагично. Лили Эванс снова плакала ночью, лежа в кровати, но на этот раз от жалости и осознания, что лишь она в этом мире способна понять его. Они обязательно пройдут это, пройдут вместе, Лили спасет его, вылечит, это то, что может сделать лишь она и никто другой. Начинать всегда стоит с малого, неспешно и аккуратно. Для начала, девушке было необходимо удостовериться в своей теории. Нет, дело не в том, что ей не терпелось обладать Слизнортом на телесном уровне, вовсе нет. Она выше этого, просто ей необходимо удостовериться в своей теории, чтобы не рубить с горяча. Лили, как человек увлеченный в области зельеварения, нашла лучший выход в сложившейся ситуации — оборотное зелье. Она просто перевоплотиться в этого Люциуса, даст бедному профессору то, в чем он нуждается, а потом они сядут, поговорят, девушка скажет, что понимает его, и он будет так тронут этим. Лили Эванс буквально дрожала от нетерпения. Сварить необходимое зелье не составляло никакого труда (конечно, ведь ее учитель был гением), а достать волос Люциуса — и того легче. Маленькая, немного раздражающая, но в чем-то очаровательная и полезная собачка по имени Джеймс Поттер готов был выполнить все, о чем она попросит, даже не задавая вопросов. Может он думает, что это поднимет его на один уровень с недостижимым идеалом в виде профессора Слизнорта? Наивно, глупо и слегка жалко, потому Лили не разбивает его надежд. Может, в один день он сам поймет, что меркнет в тени настоящего, истинного божества, а пока она не будет ему мешать. Все, что он может сделать — это быть полезным. Девушка не стала спрашивать, как именно он достал волос Люциуса Малфоя после одного маленького, брошенного как бы вскользь упоминания о его необходимости, а Джеймс не спрашивал зачем он ей. Превосходно. Зелье было готово ровно через месяц, но Лили необходимо было проявить терпение, подождать идеального момента, продумать историю, все подготовить. Терпение — главная благодетель, она воздастся, каждая секунда мелкой дрожи обернется в крупную дрожь от экстаза касаний профессора. Терпение, терпение… его горячая, твердая плоть в ее руках, его голос, срывающийся на громкие, отчаянные стоны. Терпение, терпение… Оно кончилось через пару часов того же дня. Девушка просто чувствовала, что ее разрывает на части, она не могла делать ровным счетом ничего, все мысли были о том, чем именно они с профессором займутся. Лили залпом выпила отвратительное на вкус, плотное по консистенции зелье, спрятавшись в какой-то кладовке и стала ждать. Плевать, она ведь невероятно умна, Слизнорт всегда говорит об этом, а значит сможет продумать все на ходу. Плевать, тело профессора, такое идеальное и неправильно одинокое ждет ее касаний, ласк и любви. Она не может больше заставлять его ждать. Уже через пару минут вместо небольшой, пухленькой рыжей девушки в кладовке стоял статный, утонченный парень. И что ее профессор нашел в… этом? Разве может грубое, худое мужское тело сравниться с ее нежными, округлыми линиями. О, как же несчастен ее любимый от столь очевидной несправедливости, он не может не осознавать этого и наверняка так страдает… Ничего, скоро все закончится, и они будут счастливы. Лили одела заранее подготовленную одежду — классическая, аккуратная мантия, брюки и рубашка. Ничего особенного, но взглянув на себя в маленькое зеркало, Лили, а точнее уже Люциус, удовлетворенно кивнул сам себе. Образ идеальный, все пройдет как по маслу. — Люциус, мой мальчик! — Слизнорт раскинул руки в стороны, с нежной улыбкой семеня мелкими шажочками к парню, который стоял в его кабинете. На лице Малфоя лишь слегка дернулся уголок губ. Что за выражение лица у профессора? Наверное, просто натянутая вежливость, а с Лили ему все это не нужно, они выше масок и притворств. — Как давно я тебя не видел! Какими судьбами здесь? — Я пришел проведать Вас, профессор. — ровным, слегка хриплым голосом ответил Люциус, слегка дрогнув на последнем слове от того, как ласково Слизнорт своей большой рукой провел по чужому плечу. Ах, она расплылась бы в бесформенную лужу прямо здесь, если бы могла, одного этого касания достаточно, чтобы оправдать незаконное использование чужой личности. Закон не имеет никакого значения, когда цель столь величественна. — Вы правы, мы… давно не виделись. Она специально выждала легкую паузу между словами, проведя по груди профессора кончиками пальцев, невесомо и коротко, как бы невзначай. Люциус был на голову выше и этот слегка непривычный ракурс что-то будоражил внутри, будто новые границы, которые ей позволено исследовать. Брови Слизнорта выгнулись в слегка печальном, но все еще теплом выражении. — Мой мальчик, мы ведь обсуждали… — протянул он тихо и с невероятной жалостью. Лили не успела подумать о том, что именно они там обсуждали, потому что профессор пару раз покрутил головой и взял ладонь Люциуса в свою, коротко сжав. — Здесь не место для разговоров, пройдем в мои покои. Маленькая, светлая надежда внутри Лили Эванс окончательно потухла от этих слов, проев маленькую, темную дырочку внутри. Наивно и слегка по-детски она до последнего надеялась, что слухи были ложью, что ее Божество не могло опуститься на столь приземленный уровень. Но зачем тогда звать в свои покои? Не одаренная большим опытом в отношениях девушка видела у этого лишь одну причину. Идя по коридору школы за профессором, она слегка дрожала, чувствуя, что дыхание становится более тяжелым. Любой, кто увидел бы сейчас взгляд Люциуса Малфоя, решил бы, что с ним что-то не так — глаза были темные, глубокие, прожигающие насквозь, будто пытающиеся поглотить человека, на которого обращены. Да, она все для себя решила. Она сделает это, получит то, что заслужила по праву больше всех, больше этого грязного Люциуса, а потом у них снова все будет хорошо. Они все перешагнут. Вместе. Зайдя в спальню профессора она слегка замерла. Если он — ее Бог, то это — святилище. Все здесь пахло Слизнортом, было принесено Слизнортом, этого касался Слизнорт. Он спал на этой кровати, наверняка представляя ее рядом, сидел за этим столом, думая о ней, трогал эти книги, писал на этих пергаментах своими большими, но такими нежными руками. В помещении стоял не затхлый, а теплый запах, будто с тела профессора, но возведенный в абсолют. Люциус тупо стоял у порога, медленно и глубоко вдыхая, напрочь забыв об изначальной цели и обо всем на свете. Не будь ноги парня столь крепкими, они обязательно подкосились бы от расплывающегося по телу возбуждения, тяжелого и заставляющего гореть тело огнем. — Да, навевает воспоминания… — протянул Слизнорт, явно обозначив реакцию Люциуса по-своему. Да, с этим местом у них было связано многое, очень многое. Парень отмер, вспоминая кто он и зачем здесь, наконец прошел внутрь и, постаравшись вернуть телу необходимую аристократичность и грациозность, сел в кресло, закинув ногу на ногу. Профессор разливал по двум бокалам алкоголь, явно дорогой и редкий. Такой, который достают лишь на особый случай. Слизнорт никогда не приглашал ее сюда, но это не мудрено — он столь ценил ее, что переживал, не поставит ли эта мелочь Лили под угрозу, и девушка расплылась от приятной мысли. Конечно, ее профессора и люциуса связывала эта комната воспоминаниями, но также очевидно ему было плевать, узнай кто об их, бесспорно, порочной и плотской связи, лишенной любых чувств и души. Другого варианта и быть не могло. Не сдержав теплой улыбки, он принял из чужих рук бокал с вином и Слизнорт, увидев это выражение лица, лишь выдохнул, слегка печально и тоскливо. С чего бы это? — Как ты, расскажи хоть. У вас с Нарциссой… все хорошо? — спросил мужчина, сев в кресло напротив и сразу делая совсем нескромный глоток из бокала, осушая его почти на половину. Поднять взгляд почему-то так и не решился. Конечно этот человек поспешил к первой попавшейся юбке сразу же, как только использовал Слизнорта для своих желаний столь же порочных, как и он сам. Лили Эванс ненавидела его. Она ненавидела их всех. Кроме ее любимого, конечно же. — Да, все хорошо. Дело движется к свадьбе… — на этих словах мужчина дернулся, допив остатки вина в бокале и наливая еще, что не ускользнуло от глаз Лили. Но, немного подождав, она все же продолжила. Голос стал тише, манящим и стелющимся. — Но это все не имеет никакого значения. Руки слегка дрожали от нетерпения и горящего, тянущего чувства внизу живота. Профессор столь прекрасен, что ей нужна вся имеющаяся внутри воля, чтобы держать образ до самого конца. Сорваться, наброситься на него, впиться губами, сорвать одежду с тела, коснуться, выбить тихий, полный восхищения ее мастерством стон. Терпение… Люциус встал, медленно подходя к чужому креслу, стараясь сохранять присущую образу грацию, но со стороны больше походил на хищника, крадущегося к беззащитной, опьяненной добыче. — То, что между нами было… Профессор, Вы это помните…? — голос был на грани шепота, но врезался в уши громче раскаты грома. — Мой милый… — выдохнул Слизнорт привычное обращение, оставив губы приоткрытыми и следя за движениями парня с каким-то особым благоговением. Да, он помнил. Помнил каждую ночь, каждый час, каждую секунду в его руках, он не мог забыть, просто не мог. — Прошу тебя, ты ведь знаешь… — Профессор. — перебили его мягко, наконец подойдя вплотную и склонившись. Одна рука оперлась о спинку кресла за чужой головой, вторая скользнула к виску, мягко, обманчиво ласково убирая прядь волос, чтобы открыть себе вид на совершенное лицо. Люциус тяжело, глубоко дышал, рассматривая его столь близко. Пахло дорогим вином и неуловимой ноткой ванили, той самой, от которой всегда кружило голову. Пахло им. — Расслабьтесь. С этими словами, не оставляя места для совершенно ненужного сейчас ответа, он впился губами в чужие. Малфой не сдержался, тихо простонав, когда почувствовал, как активно отвечает Слизнорт, жадно сминая губы, проводя по ним языком и будто заново исследуя каждый миллиметр. Он сам отвечал с неменьшим энтузиазмом, но профессор, казалось, уже не замечал знакомых действий в поведении, все его мысли были о нем — о его любимом ученике. Люциус чуть ли не через силу оторвался, скользнув губами ниже, оставляя влажные поцелуи, смешанные с несдержанными укусами и чувствуя, как встает собственный член. Странное, непривычное ощущение, но одно было неизменно — жар, желание, то единство, что Лили Эванс всегда ощущала рядом с ним. Язык с упоением выводил узоры на коже, иногда всасывая ее, будто помечая. Слизнорт принадлежит ей. Он может думать что угодно, но сейчас он тяжело дышит и откидывает голову от её ласк. О, как он будет счастлив узнать, что это именно она приносила ему столь непередаваемое удовольствие. Лили не спешила, растягивала момент, зная, что этот вечер будет одним из самых ценных в их жизни. — Милый, прошу… — Гораций тяжело, рвано дышал, иногда особенно громко выдыхая от укусов. Голова была откинута назад, предоставляя идеальный доступ и не это ли лучшее подтверждение тому, что она делает все правильно? — Ты ведь знаешь, что я не могу… Люциус почти простонал, оставляя особо ощутимый засос над ключицей профессора. Мерлин, он помнит о ней даже сейчас, сопротивляется соблазну, думает, что предаст свою единственную этим падением и даже не подозревает, что именно она сейчас стоит с ним. Значит Лили двигается в правильном направлении, столь сильное физическое желание вступает в сопротивление с его чувствами, и она всего лишь должна усилить этот контраст до максимума. Падая на колени перед Слизнортом, ей казалось, что происходящее сейчас — не просто плотская утеха. Это молитва. — Позвольте… — дрожащим голосом выдохнул Люциус, чувствуя, что готов кончить лишь от одного взгляда, устремленного на него сверху. — Я доставлю Вам такое удовольствие, что Вы никогда не испытывали, просто позвольте… Дрожащая, напряженная рука с выпирающими венами скользнула к ширинке профессора, с легким нажимом проводя по едва ощутимому бугорку вверх-вниз. Избавляться от одежды не было необходимости — тело Малфоя, столь неприглядное, наверняка лишь вызовет отторжение у мужчины, а сам он столь жаждет ласк, изголодавшийся по удовольствию, что уже не может дождаться. Лили не могла понять только того, почему член Слизнорта все еще не стоит, когда собственное возбуждение уже отчетливо выпирало из брюк, принося странную боль и удовольствие одновременно. — Люциус, ты ведь знаешь… — слова резко оборвал сдавленный выдох, когда парень сжал его сквозь ткань штанов слишком сильно от легкого нетерпения. Лили чувствовала, что ее рассудок плавится, становится горячим и тягучим, как было всегда в подобные моменты. Она видела в этом особый, возвышенный уровень связи, чувство, что не может вызвать ничего, кроме предзнаменования долгожданного слияния воедино со второй половинкой ее души. Гораций что-то говорил, почти шептал, но ощущалось это будто где-то над водой, далеко и приглушенно. Дрожащие пальцы наконец расстегнули ширинку, высвобождая почти полностью вялый член. Тяжело дыша, Люциус с благоговением смотрел на открывшуюся ему картину, даже так он был превосходен, идеален. Часть Слизнорта, доступная только ей, подвластная только ей. Что же будет через пару минут… Парень тяжело сглотнул скопившуюся во рту слюну и провел носом по члену, позволяя себе на минутку просто вдохнуть этот запах, слегка сладкий и столь манящий, не похожий больше ни на что. Он наконец высунул язык, обхватив для удобства наверняка уже тяжелеющее возбуждение профессора рукой, и влажным, горячим касанием провел снизу-вверх, открывая головку. До ушей донесся рваный вздох и белоснежных волос коснулась рука, крепко сжимая их на затылке. О, Мерлин, теперь, когда его не сдерживает психологическая травма, нанесенная этим грязным Люциусом Малфоем, он наконец может расслабиться, позволить себе раствориться в ее умелых ласках, отдаться удовольствию столь сильному, что ему необходимо ухватиться хоть за что-то. Она чувствовала, что может, не касаясь себя, получить оргазм лишь от этого пьянящего, полного слияния с ним. Он обхватил губами головку, аккуратно посасывая ее и двигая рукой в такт движениям, ощущая, что чужой член вот-вот нальется кровью, раскроется во всей своей красе перед ее взором. Простонав, Люциус взял его в рот полностью, что было пока что несложно. Язык с упоением вытворял немыслимые ласки прямо во время движения головы, она чувствовала, как Слизнорт напрягается всем телом, слегка дергается, тяжело, хрипло дышит, он наверняка уже вознесся на небеса, а это лишь начало. О, его тело, в отличии от рассудка, не могло не чувствовать, кто на самом деле сидит перед ним, податливо отзываясь на того, кому принадлежит на самом деле. Да, профессор принадлежит ей, сейчас и всегда, без остатка, а это — лишь очередное доказательство, очередная ступень к чему-то большему. Лили жадно двигала головой, до сих пор почему-то легко вбирая его до основания и чувствуя, что буквально плавится, находится на грани. Тело было горячее, дышать невозможно, но мысль даже о секундной передышке была подобна смерти. Еще пару движений головой и она сама содрогнется в самом сильном оргазме в ее жизни, даже не прикоснувшись к себе, потому что связаны не только их души, но и тела, она чувствует, чувствует его удовольствие и сама растворяется в нем без остатка. На грани блаженства, когда глаза почти закатились от экстаза, ее наконец оторвали за волосы, которые до сих пор сжимала мягкая, большая рука Слизнорта. Взгляд люциуса был затуманен, он тяжело дышал, чувствуя, как по подбородку к шее стекает дорожка слюны. Потребовалось пару секунд чтобы спуститься из мягкого рая обратно на холодную, твердую землю, вспомнить что она, где она и зачем, наконец сфокусировать взгляд и увидеть, что ее любимый… плачет. — Что… что случилось? — слегка хриплым, тихим голосом спросил Люциус, все еще сидя на коленях. Ладонь, опирающаяся на колено профессора, слегка поглаживала его, ласково и аккуратно, скорее автоматически, чем целенаправленно. — Ты знаешь, мой милый… — ответил он, совсем не весело усмехнувшись и смотря куда-то вверх, будто предаваясь болезненным воспоминаниям. По щекам текли слезы, которые уже ничего не могло сдержать, да и был ли смысл? — Ты уже вырос и… это все не то, понимаешь? Слизнорт наконец опустил взгляд на Малфоя и тяжело выдохнул, шмыгнув носом, когда увидел, как тот немигающе, тяжело на него смотрит и воспринял это по-своему. Рука скользнула к щеке парня, нежно поглаживая ее, большой палец аккуратно и бережно наконец стер дорожку слюны с подбородка. — Прошу, не смотри на меня так. — профессор не выдержал, вставая с кресла, но упал рядом почти сразу же, запутавшись в собственных ногах, то ли от количества залпом выпитого алкоголя перед этим, то ли от неудобно спущенных штанов или эмоционального напряжения, а может всё вместе. Он обхватил колени уже бывшего ученика руками, прижимаясь к ним лбом. Мессия, Бог, идеальное, абсолютное создание сейчас выглядел… жалко. — Ты всегда, всегда будешь моим самым любимым учеником, самым обожаемым и ценным. О, если бы я только мог остановить время, насладиться нашими с тобой вечерами еще хоть немного, я бы отдал все, мой милый… Слизнорт обвивал его ноги руками, гладил, позволяя словам, слегка дрожащим и надломленным, вылетать из его рта без какого-либо стеснения, терся щекой о бедра и оставлял на них короткие поцелуи, игнорируя ткань брюк. Он сидел в ногах у Люциуса и знал, что там — его место. И ничего уже не изменить, внутри — горящая, разъедающая пустота, которую никем не заполнить. Малфой вырос, больше не вызывает такого возбуждения, желания и обожания, но навсегда останется чем-то переломным, невероятно важным. — Я пытался, пытался забыть тебя, заполнить пустоту внутри другими, но, кажется, просто не могу… как и не могу быть с тобой… — Слизнорт поднял взгляд на парня, щеки были мокрые от слез. Голос предательски ломался. — Что мне делать, Люциус? Смотря на своего преподавателя сверху-вниз, девушка медленно, но неумолимо обрабатывала его слова. Это ведь она его любимая ученица, самая обожаемая и ценная. Она центр его вселенной, она — единственная, кто способен поклоняться своему персональному божеству, неповторимый, самый верный последователь. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что происходит. Лили Эванс приложила все силы, что у нее есть, чтобы не расплыться в улыбке (которую каждый увидевший назвал бы пугающей или безумной). Все правильно. Все так, как и должно быть. Слизнорт больше не может быть с Люциусом, не может испытывать к нему вожделения, а значит она все ещё незаменима, все ещё единственная, кто может спасти его. Ее профессор, ее любимый профессор, он так запутался, он так страдает. Это грязное, мерзкое животное, в чьем теле девушка находилась, что он сделал с ним? Как же этот больной, извращенный Малфой мучал это нежное, хрупкое создание, что готово было расплакаться, почти лежа на полу у чужих колен. Он воспользовался добротой ее любимого, а потом унизил, распял его душу. Сейчас профессор глубоко сломлен, Лили видит это и потому она здесь. О, это не может был судьбой, потому что это нечто больше, намного больше, она была рождена для него, существовала для него, а он жил ради дня встречи с ней. Тогда что это за мерзкое, тянущее вниз чувство внутри? Наверное, просто злость Люциуса. Ее не ранят глупые слова о том, что кто-то другой его любимый ученик, о попытках забыть и прочие, бессознательные слова. Он просто не понимает, что говорит. Главное, что сейчас она единственная. Это главное, главное, главное. На дрожащих ногах Малфой медленно, слегка качнувшись, поднялся, только сейчас заметив, что они затекли настолько, что почти не чувствуются. - Люциус… — жалобно протянул мужчина, цепляясь рукой за брюки парня, но тот лишь улыбнулся кончиками губ, и Слизнорт замер, наконец увидев в чужих глазах то, чем грезил столько лет — понимание и прощение. Ладонь скользнула вниз, к щеке профессора, с невероятной нежностью, которую тот уже не мечтал получить. Слегка огладила, стирая большим пальцем мокрую дорожку слез, ведь он не должен плакать, на его лице всегда должна быть счастливая улыбка. Совершенное создание, даже сейчас, в своей надломленности. - Все хорошо. — почти прошептал Люциус, и эти два слова вызвали в Слизнорте столько эмоций, сколько не было все эти годы, с того самого момента, как его самому обожаемому ученику исполнилось восемнадцать, когда он понял, что больше не может испытывать к нему физическое влечение. Крик, скандал, скупые мужские слезы и обещание больше не видеться друг с другом, не мучать, идти дальше своей дорогой. И вот, парень пришел сам, смотрит так нежно и утешает. Лили решила, что этого хватит. Она больше не может мучать профессора, заставлять смотреть на причину своей боли и травмы. Сегодня девушка поняла достаточно и это приносило странное облегчение, почему-то смешанное с прожигающей тьмой внутри, которая расползалась по груди, обхватывала каждую клетку и росла, росла. Но все предельно просто, если он не принадлежит Люциусу, всем этим глупым, бывшим ученикам, о которых говорит, то он принадлежит ей. Только ей. Действие оборотного зелья начало медленно заканчиваться сразу же, как Эванс покинула покои Слизнорта, который так и не нашел сил сказать что-то, сдвинуться с места. А может в этом уже и не было нужды. Она вернулась в ту же кладовую, в который пила зелье и наконец удовлетворенно выдохнула, почувствовав, что снова является собой, тем самым человеком, в котором так нуждался профессор. Тяга к молодым юношам? Какая нелепость. Лили только что убедилась, что это не так. Да, он разбит, сломлен и немного несчастен, но она спасет его. Обязательно спасет.