Статистическая погрешность

Воздух в стерильном университетском коридоре был густым от запаха антисептика и феромонов. Десятки пар, ждущих своей очереди на обязательный медицинский осмотр, перешептывались, смеялись, обменивались нервными взглядами. Для большинства это была пустая формальность, еще один повод продемонстрировать свою идеальную связь. Для Нила же — это была пытка. — Парочка Дэй-Джостен, подходите для замера уровня совместимости! — голос медсестры прозвучал для него как удар хлыста. Ладонь Кевина на его спине была твердой и горячей. Уверенной. Нил чувствовал, как под этим прикосновением его мускулы деревенели, превращаясь в камень. Каждый шаг давался с трудом, будто он шел по густому смолу. Большой белый экран перед кабинетом врача казался ему эшафотом. — Не волнуйся, — прошептал Кевин, его губы легким, привычным движением коснулись виска Нила. Движение было собственническим, обжигающим. — Все будет идеально. Мы же истинная пара. Это просто формальность. «Именно поэтому я и волнуюсь», — пронеслось в голове у Нила, но он лишь молча кивнул, сглотнув комок в горле. Идиотская, архаичная процедура. Унизительный тест, доказывающий то, что и так все знали. Он не боялся низких результатов. Он боялся недостаточно высоких. Боялся цифр, которые заставят Кевина нахмуриться, вызовут вопросы в его преданных глазах. Он молился только об одном: чтобы статистика оказалась сильнее его природы. Чтобы он смог и дальше играть свою роль в этом спектакле. Дверь в кабинет закрылась. Холодные датчики на висках. Монотонный гул аппарата. Пристальный взгляд врача. Сердце Нила колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. И вот они снова в коридоре. Экран замигал, готовясь вывести вердикт. Кевин не отходил от него ни на шаг, его рука теперь обнимала Нила за плечи, прижимая к себе. Жест защиты. Жест владения. Экран вспыхнул. КЕВИН ДЭЙ & НИЛ ДЖОСТЕН СОВМЕСТИМОСТЬ: 67%. СТАТУС: НИЗКИЙ. Тишина. Она была оглушительной. Громче любого взрыва. За спиной Нила кто-то сдавленно хихикнул. Другой кто-то прошептал: «Боже, как же так? Они же... они же идеальны». Рука Кевина на его плече резко дернулась, пальцы впились в мышцы почти до боли. Нилу стало физически плохо. — Что... что это такое? — голос Кевина был чужим, сдавленным, в нем не было ни капли привычной уверенности. Он смотрел на экран с неподдельным шоком и ужасом, как будто видел не цифры, а призрака. — Это ошибка. Это должна быть ошибка. Нил стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как горит его лицо. Он был голым, униженным, пойманным на лжи, которую никогда не говорил. Он просто существовал. И его существование оказалось недостаточно хорошим. Недостаточно правильным. Он видел, как по коридору пробежала волна шепотов, чувствовал на себе десятки колючих, любопытных взглядов. Он видел, как рушится что-то хрупкое и важное — вера Кевина в их общую сказку. И в этот момент его взгляд, бегущий по потолку в поисках спасения, в попытке отвлечься от накатывающей паники, наткнулся на пару холодных, безразличных глаз. В дальнем конце коридора, почти в тени, прислонившись к стене, стоял невысокий альфа. Руки в карманах, поза расслабленная, но в ней читалась готовность в любой момент уйти. Он не смеялся. Не шептался с соседом. Он просто смотрел. На экран. На них. На Нила. Его взгляд был лишен всякой оценки — ни насмешки, ни жалости, ни любопытства. Просто плоское, отрешенное наблюдение. И в этом ледяном безразличии Нил с изумлением обнаружил нечто невероятное — понимание. В нем было больше понимания, чем во всех этих притворно-сочувственных взглядах, чем в дрожащих руках Кевина. Позже, из обрывков разговоров, он узнает, что этого альфу зовут Эндрю. Что он новичок. И что у него, кажется, нет и никогда не было «истинной пары». — Пойдем, — рывком развернул его Кевин, его лицо было бледным, а губы сжаты в тонкую белую ниточку. Его рука уже не обнимала, а вела, почти тащила Нила прочь от этого позора. — Здесь явно что-то сломалось. Мы пересдадим. Все будет хорошо. Но Нил, оглянувшись на последний раз, видел, как Эндрю отталкивается от стены и уходит, не оглядываясь. И он с ужасом понимал, что ничего уже не будет «хорошо». Хрупкий фасад их идеальной жизни дал первую, но такую глубокую трещину. И сквозь нее потянуло ледяным ветром свободы.