Лет Ит Би.

Мяч пролетел над головой Тигнари и врезался в стену дома, отскакивая на поле обратно, заставляя толпу зевак рассыпаться кто куда. Послышалось недовольное ворчание: «куды целишься?», «мазила!» — и прочее недовольство, но круче всех отличился Сайно, влепив подзатыльник стушевавшемуся пацану-снайперу. Сайно выбрали на этот раунд уличного футбола как судью из-за того, что пару часов назад он круто врезался коленом в каменную стену и теперь прихрамывал, не имея возможности резво метаться по полю как привык. Несмотря на предупреждающий пронзительный взгляд Тигнари, Сайно умело его игнорировал и теперь орал на ломаном английском фразы-предупреждения. Весь день мяч гоняли пуштуны против ливанцев-маронитов, а не как обычно: пуштуны против персов или армян, удивительное дело так-то. Тигнари свое отпинал еще давно, а сейчас, когда летнее солнце клонилось к закату, стоял в толпе болельщиков-ливанцев. Когда его земляки освистывали кого-то, то и он освистывал за компанию, но так-то заинтересованным в игре не был, там же не резался Сайно. У них дружба удивительно-странная и не только из-за религиозных отличий, ведь на родине Тигнари каких только конфессий не было (да и в родном Стане Сайно тоже было навалом, лично ж показывал Бамианские статуи Будды!). Тут уж играла роль различие менталитетов, ведь Сайно происходил из важной семьи пуштунов-сейидов, почти что элиты, и дед у него так-то был имамом, да и род был могущественным и многочисленным, а у Тигнари родня сплошь и рядом интеллигентные католики-марониты, которые изучали науки что в Бейруте, что в Париже, но силой клана не обладала. Хорошо, что никого это не смущало и их скрепила крепко одна беда — катастрофа родины. Что Афганистан сейчас горел огнем, что в страшном 1979-м Иран поглотила религиозная революция, что в 1975-м все в Ливане с ума посходили. Спасибо, что Тигнари мелким был, когда семья его достаточно быстро бежала с горячих точек, а вот Сайно не подфартило, сначала пришлось долго, муторно и нервозно мигрировать в Пакистан, а там уж молиться что сердобольные родственники смогут растормошить важных дядек и вытащить их оттуда. Вытащили. И благодаря смекалке родни сейчас они играют в уличный футбол с пацаньем, которые тоже бежали от всяких напастей. И вот персы умело крадут мяч у ливанцев и почти загоняют мяч в ворота (которые были всего лишь двумя палками, воткнутыми в землю), но марониты их опережают и не вовремя дают пас, который летит уже в Сайно, заставляя пуштуна быстро пригнуться, из-за чего мяч прилетает в лицо какого-то относительно взрослого армянина. Воцаряется тишина, команда пуштуно-персидская и маронитская застывают как истуканы. Армянин вытирает пораженно лицо, поднимает мяч и грозно спрашивает: — Кто?! А затем начинает угрожающе подходить к сгрупировавшимся ливанцам, на которых нехорошо поглядывают противники по футбольному полю. Пока они жрут друг друга взглядами, Сайно пользуется возможностью похромать к своему другу и встать рядом. Тигнари незаинтересованно отворачивается от возможного конфликта и пялится на друга, точнее на его колено. — Живой? — А от такого дохнут что-ли? — полушутливо спрашивает сейид, сгибая ушибленную ногу дабы не так ныла. — Люди мрут от чего угодно, сам же знаешь, — и видит в чужих ржавых глазах еле промилькнувшую тревогу, из-за чего Тигнари становится стыдновато и он тыкает друга в бок. — Доиграешь и ко мне, я колено тебе чинить буду, с тростью тебе не идет ходить. И когда Сайно знакомо улыбается глазами, мир становится чуточку лучше, а потом пуштун бросается раздирать потасовку меж ливанцами и земляками, то и дело оттаскивая тех или иных за шкирку. Это оказывается достаточно просто, то ли потому, что его все уважали, то ли потому, что любая попытка дать Сайно в морду может окончится точным хуком справа (в родном районе пуштуна могли научить борьбе на раз-два, причем умело). Толпа снова разделяется на две стаи, не прекращая словесно грызться на своем языке. От какафонии ругательств на фарси, пушту и арабском, у Тигнари скоро уши в трубочку свернутся, благо громогласное Сайновское: «Молча-ать! Вы тут в футбол играете или клановую резню устроить хотите?» — быстро заставляет всех вспомнить что они благочестивые ребята из уважаемых семей. Армянин, из-за которого начался весь сыр-бор, резко теряет остатки недовольства и уже самостоятельно выступает за продолжение игры, к счастью, даже марониты соглашаются. Снова толпа болельщиков начинает орать кричалки и свистеть, стараясь перекричать поддержку другой команды. Игра прекратилась только тогда, когда ноги у народа отказывались бегать, легкие горели огнем, волосы слиплись, на улице была темень, а мяч, который изначально был белый, превратился в грязно-бурый. Когда Тигнари шепотом спросил у Сайно, какой же счет, пуштун подумал пару секунд и с задором в глазах ответил. — двадцать девять в пользу пуштунов с персами и двадцать один у ливанцев, — и Тигнари вспомнил, что прекратил играть уже на шестом голе в пользу своих собратьев из-за солнца. Температура была высокой да и светило жгло хорошо, поэтому маронит разумно решил спрятаться в тени домов. Пуштуны с персами ладно, они тут круче всех закалены: и резко-континентальным климатом, и нравами родины. У Сайно вон, все предки в воинах участвовали и в англо-афганских (коих было аж три штуки и во всех трех его предки участвовали, как он помнит про это вообще?!), и в гражданской войне меж Амануллой-ханом и Хабибулой Калакани (родственники Сайно называли второго презрительно — Бача-и Сакао, или иначе «сын водоноса»). Тигнари такой памятью поколений не обладал и знал лишь, что предки его учились в Париже, Ливан страшно любили и обладали связями с огромной диаспорой где-то в Сенегале. Парни-футболисты пожали друг-другу руки, некоторые даже обнялись и персы, взяв мяч, договорились доиграть завтра, счет же был 37:36, стемнело просто не вовремя. Первыми уходят ливанцы и Сайно умело вылезает из уставшей, но радостной толпы своих соотечественников и послушно дохрамывает до Тигнари. Его маневр тут же замечают. — Э-э, Масуд, чего не идешь? Там Хичкока будут по телику показывать!

Сайно на свое второе имя тут же оглядывается и машет головой.

— Не, Хичкока без меня гляньте, — и пацанва со вздохом ретируется с пустыря в каменные джунгли. Тигнари непривычно, когда его друга называют не Сайно, а Масудом. Сначала маронит даже не подозревал, что пуштуна звали при рождении не Сайно, а Сангаком. Как оказалось, родня решила сократить место в паспорте и убрать титул «сейида», дабы на границе не шибко задержаться. Вот так Сангак Масуд Шерхан Ибн Моххамед Ибн Омар Искандер превратился в скромного Сайно Масуда Искандера. Когда на пустыре остаются лишь они, то Тигнари трогает своего друга за плечо и утаскивает его в дом своих родственников. Там всегда включен телевизор и радио, там всегда светло и тепло и каких бы гостей маронит не таскал, его родственники на это одобрительно кивнут. Благодаря этим одобрительным кивкам в этом доме теперь водились трое котов и один песель. Этот пес и собирается сожрать Тигнари и Сайно от любви, напрыгивая то на одного, то на другого, а вышедший дядька Нимр лишь посмеивается. — если к нам придут грабители, то Шуджа залижет их до смерти или поможет вынести дом, — имя кобелю предложил сейид, поэтому частичка афганского быта была и тут. Кое-как Шуджа от них отстал и отойдя в уголок, продолжал преданно заглядывать в глаза и махать хвостом. Нимр быстро смекает в чем дело и ставит вердикт. — футбол до хорошего не доводит, мне соседи весь день мозг выносили, мол на пустыре оры невыносимые, ужас-ужас, но стоило мне припомнить их беготню за мячом, как все тут же покраснели и заткнулись, — от злорадства Тигнари улыбается, а Сайно прекращает притворяться здоровым и снова прихрамывает. Дядя Нимр, седеющий усатый ливанец-биолог, являлся Тигнари дядькой по матери и был первым, кто отвечал за их социализацию в Америке. Неплохо устроился тут и преподавал в Калифорнийском университете, куда любил таскать и своего мелкого племянника. Словом, связь у них была крепкая и что бы Тигнари не творил, Нимр всегда мог его прикрыть и снисходительно покачать головой, мол, молодые же, надо погулять. И сейчас он мирно пропускает их на второй этаж, успев вручить замороженную говядину и вернуться на кухню, сделав радио погромче. Сайно в доме Нимра бывал не раз, когда надо было укрыться от разборок или перекантоваться. Поэтому сейчас, забираясь на второй этаж, пуштун верно находит комнату Тигнари, удачно ведущую на чердак (а оттуда на крышу!) и присаживается на диван с милым восточным узором, напоминающий ковры родины. — ну что, Диего Марадона, добегался? — сейид корчит недовольную рожу и маронит дает ему подзатыльник. — Хромаешь как старикашка, думаешь, другого бы судью не нашли? Сайно молчит и пронзительно смотрит, но говядину принимает и прикладывает к колену, благодарно прикрывая глаза. Он удивительно немногословен в такие моменты и старается вести себя отстраненно, надеясь, что Тигнари забудет этот момент. А Тигнари не забывает и напоминает иногда то сломанный нос от драки с персом, то ободранные колени с локтями при попытке опробовать мотоцикл. Пуштуны привили Сайно, что раз он пережил военное вторжение краснознаменцев, то и такие раны потерпит и переживет, а значит все равно, значит нестрашно. Маронита от такого отношения колотило, но сейчас даже ворчать смысла нет. Сайно б не показал слабость перед своими соотечественниками, которые знали его как парня сильного, из уважаемого кауна, а значит в грязь лицом падать нельзя было. Тигнари сдается первым и садится на ручку дивана, заехав локтем в щеку сейиду то ли специально, то ли нет. Пуштун от такого маневра лишь щиплет его за бок, пока не получает пих в голову. На том их поединок оканчивается.

Пялят они в окно, где видны огоньки домов и судя по тому, как пытливо щурится Сайно, он пытается увидать намеки на звезды. Но, к сожалению, в таком городе как Лос-Анджелес, никаких звезд. Поэтому он решает прекратить молчание национальной шуткой. — Однажды ходже Насреддину приснилось, что ему дают девять монет, а он стал спорить: «Ну дайте хотя бы десять». В это время он проснулся и увидел, что ладонь у него пустая. Он немедленно снова закрыл глаза и, протянув руку, сказал: «Ладно, давайте девять!», — пуштун косит глаза и надеется увидеть там смешинку. Тигнари на это лишь полусмешливо вздыхает и треплет друга по голове. — в этот раз твоя попытка передать дух национальной шутки была почти успешной, — отвечает он, почти умиляясь надежде в глазах Сайно. Шутки у него были несмешные для американцев или для тех, кто слишком американизировался. Когда он рассказывал их на пушту или фарси, все смеялись, понимая в чем соль, а с переводом на английский была уже беда. Поэтому все шутки сначала проходили через маронита, который в английском был всяко лучше и оценивал степень понимания юмора. Что было смешно, то можно рассказывать ливанцам или армянам, которые живут в Америке не первое поколение, а что нет — просто оставалось в кругах персов и пуштунов. Сейид снова затихает, прикрывая глаза и прислушиваясь к играющему на радио «Talking Heads», коих он очень любил и врубал на кассетах всегда, когда мог. Узнает мотив «Once in a Lifetime» и даже начинает покачивать головой в такт, а затем открывает глаза. Тигнари уже успел даже задремать и только когда Сайно, как мальчишка, тыкает его пальцем в щеку, открывает глаза и почти возмущенно спрашивает. — Что? — Вставай, время попытаться углядеть звезды, — их развлекуха в виде попыток увидать намеки на звезды в чернющем небе. — Нога, как вижу, тут же излечилась? — Ладно тебе, будто я упаду с крыши, — Сайно умел подговаривать на всякое и мастерски заставлял забывать об его травмах. Поэтому говядина почтительно относится Нимру и маронит первым открывает чердак, лезет туда, а только потом почти под руку утягивает своего друга (колено все-таки!). Затем открыть окно и наконец можно вылезти почти на крышу. Ливанец хлопает рядом с собой и пуштун послушно присаживается, задирая голову в верх. Кое-где белые точки видны и пуштун неудовлетворенно смотрит вперед. — на моей родине, когда на улицу ночью выскочишь, такие звезды видны! А если где-то в горах, то вовсе. По ним меня даже учили ориентироваться, — Тигнари почти завидует. Его пока никто не учил ориентироваться по звездам, да и где эти звезды? Он был слишком мал, чтоб запомнить ночное небо Бейрута. Сайно как будто читает мысли и предлагает. — Возьму машину и выедем куда-нибудь в Долину Смерти, а? Там точно и звезды нормальными будут, и я научу тебя по ним ориентироваться, — у Сайно так горят глаза от собственной задумки, что Тигнари даже не хочет спрашивать откуда он машину возьмет и не хватятся ли их. Он лишь кивает. Обязательно. Обязательно все у них будет. До них доносится задорный смех и беготня кого-то там по воде. Пуштун и маронит заинтересовано смотрят вперед, где начинаются калифорнийские пляжи и даже могут увидеть очертания воздушного змея. Афганцы развлекаются, пускают змеев даже в столь поздний час. Удивительно, как Сайно может кого-то узнать даже по смеху и кричит в темноту. — Доброго вечера, Ахмад-ага! Смех стихает и спустя пару секунд приходит удивленный ответ.

— Масуд-джан? Ты ли это? У Сайно весело блестят глаза, а хихикает за него Тигнари. Из них выходит замечательная команда. — Я! — В таком случае, доброго вечера! — и смеются уже оба. Они пихают друг друга в бока и улыбаются, а затем Сайно снова задирает голову и смотрит на небо. Тигнари решает взглянуть туда тоже. И старательно не замечает того, что сейид взял его за руку.