Не боксерская груша, а подушка для тела

Невыносимо мучительные и выматывающие съемки 2 Kids Room, наконец, подошли к концу. Феликс на автопилоте добирается до квартиры, где непозволительно долго копается с электронным замком, уперевшись лбом в прохладную стену. Его разум затуманен, а в груди нарастает тяжесть, готовая вырваться громким всхлипом. Он ненавидит тот факт, что ему страшно оставаться с Чаном наедине. Даже если это происходит на людной съемочной площадке, где много стаффа и камер. Когда с ними это случилось? Он не должен взвешивать каждое слово, прежде чем произнести. Не должен вжиматься в угол дивана и нервно теребить плюшевого кота. Феликс не помнит, когда в последний раз его грудь не горела от напряжения, а ладони не потели, если Чан просто смотрел на него. Он заходит в свою комнату, громко захлопнув дверь. Дрожащие пальцы поворачивают защелку, чтобы никто не смог войти, даже если захочет. Феликс сомневается, что в квартире есть кто-то еще, но ему все равно. Он оседает по стене и закрывает лицо ладонями, выпуская, наконец, скопившуюся бурю. Его тело трясется, а изо рта выходят душераздирающие стоны, как будто случилось что-то страшное. Как будто он был не на съемках со своим лучшим другом и самым близким человеком, а на похоронах. Ему нечем дышать, словно огромная невидимая рука схватила его за горло и не отпускает. Вокруг меркнут любые краски. Феликс с силой давит пальцами на глаза и очередной приступ рыдания разрывает его легкие. Он чувствует себя таким жалким, таким никчемным и маленьким, словно крошечная соринка в чьем-то огромном доме. Ему больно, тревожно и невыносимо страшно. Душевные переживания выплескиваются наружу физическими проявлениями: голова начинает раскалываться, кислорода не хватает и он пытается отдышаться, чувствуя приближение панической атаки. С ним давно этого не происходило. Он привык держать все под контролем, целыми днями работая на износ, чтобы мгновенно вырубиться и ни о чем не успеть подумать. Феликс изматывает себя, калечит, чтобы физическая боль перекрывала душевную. В юношестве он мечтал о большой и сильной любви, сейчас он грезит о том, чтобы из его груди вырвали сердце, выдавили из тела душу, только бы не испытывать это ужасающее чувство. Где-то далеко раздается тихий, но продолжительный стук. Феликс настолько занят саморазрушением, что почти не замечает посторонних звуков. Это повторяется снова и снова, и только после бесчисленной череды повторений, он понимает, что стучат в его дверь. — Я занят, — кричит он фальшиво-спокойным голосом. Годы тренировок привели к тому, что он мастерски умеет подделывать все, что связано с его настоящими эмоциями. Он больше не позволяет себе плакать и разваливаться на людях, даже если его окружают самые близкие. Этот навык он развивал и тренировал годами, после того, как однажды сильно сорвался прямо на сцене. — Ликс, это я. Чан. Личный демон Феликса, который словно читает его мысли, и точно уверен, что он сразу же вскочит на ноги и дернется к двери, неспособный отказать. Простого «это я», сказанного нужным человеком, для этого достаточно. — Одну минуту, хён. Феликс мечется по комнате, он трет лицо, чтобы не было так сильно видно, насколько оно распухло от истерики. Его взгляд падает на туалетный столик и он бежит к нему, чтобы припудрить покрасневшие щеки и взглянуть в зеркало. Жалкое зрелище. Если ему получится обмануть Чана, то можно смело подаваться на Оскар. Он делает несколько глубоких вдохов и выдохов, прежде чем натянуть улыбку и открыть дверь. Феликс не смотрит на своего гостя. Он делает вид, будто в телефоне есть что-то интересное, когда наигранно беспечно пропускает его в комнату. В свое убежище, где он может спрятаться от боли и чувств, которые разрывают его. Чан выглядит расслабленным, когда плюхается на кровать и стучит рукой рядом с собой, как будто Феликс — маленький щенок, которому надо дать понять, что его ждут, для того, чтобы погладить и почесать за ушком. Вопреки внутреннему шторму он будет покорным щенком. Для Чана он будет кем угодно, если это значит, что боль утихнет. Феликс садится на расстоянии ладони, ему кажется, что он даже способен почувствовать тепло от бедра Чана. Раньше он бы прижался вплотную, как будто кровать недостаточно большая, но те времена прошли. Ему наоборот нужно сесть подальше, чтобы сердце не выпрыгнуло из груди, но тогда это будет слишком подозрительно. Он продумывает наперед несколько шагов, только бы Чан не задавал вопросов. — Ты плакал. — Это не вопрос, а сухое утверждение, от которого Феликсу хочется провалиться сквозь землю. Оскар ему, конечно же, не получить. — Я немного расчувствовался, хён, — Феликс хихикает настолько весело, насколько это вообще возможно. Он не хочет выглядеть глупым и слабым. Таким его никто не видел уже долгие годы. — Иди ко мне, — Чан протягивает руки, и Феликс бросается в его объятия так рьяно, словно ждал этого целую вечность. Ему неудобно сидеть в таком положении — спина начинает затекать от того, что приходится тянуться, но Феликс ни за что не позволит этому мгновению закончиться. Чан как будто что-то чувствует, и тянет его на себя, заставляя перебраться на колени. Теперь они слишком близко, и Феликс стыдливо утыкается лицом в крепкую шею.

***

Феликсу семнадцать. Они сидят в маленькой душной спальне общежития, и он жмется к Чану, как к самой большой драгоценности. Его снова поругал менеджер за сильный акцент, и то, что он запутался в корейских словах, пока разучивал трек перед записью. Он сдерживал слезы до самого вечера, выкладываясь по полной программе, а потом сдался в самых любимых и надежных руках. Феликсу восемнадцать. Он рыдает хриплым и сорванным голосом, потому что ему дали шанс дебютировать вместе с остальными. Он настолько счастлив, что этот разномастный спектр эмоций вырывается из него волнами истерики. Чан обнимает крепко, шепчет, как он счастлив, что их девять. Что он никогда не оставит Феликса, что будет его поддержкой до скончания мира. Хрупкий Ликс верит, сжимая ткань черной футболки на чужих лопатках. Ему девятнадцать, когда кажется, что все вокруг рушится. Уджин покидает их, вокруг творится хаос, группа подвергается травле, а Феликс понятия не имеет, что делать дальше. На рассвете он забирается в знакомую постель, от которой пахнет домом и безопасностью. Чан тоже не спит, погрузившись в раздумья. Но, как только их тела соприкасаются, Феликс мгновенно оказывается в желанных руках. Кончики пальцев гладят его лопатки, и он всхлипывает, давая волю эмоциям. — Мне страшно, — шепчет он, до боли жмуря глаза. — Мне тоже, солнышко, но мы справимся вместе. И он верит этим словам, потому что Чан никогда не обманывает. Феликсу двадцать, когда мир погружается в ужасы пандемии. Все кажется шатким, каким-то неправильным. Жизнь такая странная, словно жуткий сон при высокой температуре. Локдаун не позволяет работать, чтобы как следует отвлечься, но и полететь к родным тоже нельзя. Все вокруг закрыто, улицы пустуют, как будто наступил конец света. Мемберы на время вернулись в родные дома, кроме Чана и Феликса, которым выпала доля людей в чужой стране, даже если они в ней чувствую себя почти своими. Он ходит на цыпочках, потому что Чан теперь работает в общежитии, погружаясь в написание песен с головой, скорее всего это его способ исцелиться. Мама Феликса звонит по скайпу, где они проводят за разговорами несколько часов. Вся его семья сейчас в другой части света, они вместе переживают эту всемирную проблему, спрятавшись за стенами уютного дома. Без него. Феликс закрывает крышку ноутбука и вздрагивает, потому что теплые руки ложатся на его плечи. Он запрокидывает голову и встречается с Чаном взглядами, давая волю эмоциям. Наверное, он сошел бы с ума, если бы его сердце прямо сейчас не находилось рядом с ним. Чан — его дом вдали от дома, его родственная душа и человек, который одним своим присутствием делает все гораздо проще. — Скоро ты их увидишь, — обещает Чан, позволяя расслабиться и обмякнуть. Феликс знает, что его держат. Ему двадцать один. Жизнь вокруг них набирает обороты, кажется, что только вчера закончился Кингдом, где они выложились на максимум, чтобы победить. Хенджин вернулся с реста, заставив Феликса по-настоящему выдохнуть от облегчения. Он понятия не имел, что бы они делали без их любимого Джинни, который одной только улыбкой мог поднять всем настроение. Промо альбома тоже позади, Феликс пролистывает твиттер, когда звонит его младшая сестра. — Привет, Лив, что происходит? — он знает, что это не просто звонок. Обычно, она пишет заранее, если хочет поговорить. — Мама с папой разводятся, — всхлипывает она, — я случайно подслушала, как они это обсуждали. — Ты уверена? — Феликс старается сдерживаться ради сестры, но его голос дрожит. — Да, они уже подали заявление, и хотят поговорить с нами на следующей неделе. Это так неправильно. Его родители всегда были для Феликса примером взаимопонимания и любви. Он рос в самой преданной семье, где царила гармония и доверие. Его отец носил маму на руках все то время, что Феликс помнит. Он с нежностью мечтал, что в его жизни будет точно так же. Что он встретит своего человека и проживет с ним до последнего дня, ведь его родители были вместе с юности. Но сейчас все рушится и Феликс не понимает, как жить дальше. Он находит себя в родных объятиях, когда Чан утешает его, поглаживая по затылку. Еще десять минут назад ему хотелось разнести все вокруг, разбить посуду и кричать на весь мир, что это несправедливо. Но сейчас он просто воет Чану в плечо, пытаясь изгнать из себя эту мучительную боль, которая надломила его. — Так не должно быть, — кричит он, — почему они не сказали? Чан ничего не отвечает, потому что знает, что никакие слова сейчас не помогут. Он покачивает Феликса из стороны в сторону, баюкая и успокаивая. Они сидят так несколько часов, Чан не позволяет ему развалиться на миллион мелких осколков. И Феликс обязательно бы разочаровался в любви после этой новости, если бы не человек, находящийся рядом с ним. Ведь теперь Чан единственный, в ком он уверен. Феликсу двадцать два, когда они готовы снова поехать в мировой тур. Через несколько дней концерт, и он лежит без сна, разглядывая потолок. В его голове роятся мириады мыслей, но все они привычным образом приводят к единственному человеку. Чан всегда в его голове, даже если начнется конец света, он все равно будет там, со своей улыбкой и красивыми глазами. С мягким голосом и самыми теплыми объятиями. Конечно, Феликс ищет его. Пробирается по темному коридору чужого общежития и тихо стучит в дверь спальни Чана, боясь, что он спит. Ему быстро открывают, Феликс смотрит в знакомые глаза, готовясь развалиться на множество мелких кусочков. Они привычно обнимаются на теплых простынях, когда Феликс тихо-тихо шепчет: «я люблю тебя». Слова даются ему так просто потому, что это должно было когда-то случиться. Он ждал этого с тревогой и предвкушением, зная, что Чан прижмет его ближе и скажет что-то трогательное, от чего заколет в грудине. Вопреки всему, между ними повисает гнетущая тишина, и Чан напрягается, словно гитарная струна, став абсолютно неподвижным. Кажется, он даже перестает дышать, отстранившись, полностью разрывая тесный контакт. Их взгляды встречаются, и после этого Феликс перестает существовать.

***

С тех пор, Феликс — машина. Кусок железа, бетона и прочного стержня, проходящего от пяток до макушки. Он гордится собой, потому что смог выжить, адаптироваться и остаться в своем уме. Хотя, конечно, иногда просто хочется биться головой о стену, настолько ему больно. С той самой ночи он практикуется в умении держать любимого человека на расстоянии. Постепенно развивая в себе фобию, которая называется: «оставаться наедине с Бан Чаном». Глупо, но это работает уже несколько лет. И пусть они помирились три года назад прямо на сцене, разваливаясь друг у друга в объятиях, Феликс решил, что не будет слабым. Просто потому, что ему больше не к кому пойти, чтобы упасть в объятия, зная, что его спасут. Но вот они тут, в комнате Феликса, в которой Чан еще ни разу не был, хотя прошло много времени, с тех пор, как они стали жить по двое. Это так неправильно, но в сложившихся реалиях приходится как-то существовать. Он покачивает Феликса, как маленького котенка, чего не делал уже три года. Кажется, что ничего не изменилось, но на самом деле изменилось всё. — Расскажи мне, солнышко, что происходит в твоей светлой голове? Феликс тихо всхлипывает, еще ближе прижимаясь к горячей шее. Он хочет залезть Чану под кожу, спрятаться там и никогда не появляться в реальном мире. Но жизнь жестока, так что ему остается только тихо сопеть, пытаясь сохранить себя в безопасном месте. Он слышит, как Чан по-доброму смеется, запуская пальцы во влажные волосы на затылке. Феликс покрывается мурашками, но все равно продолжает делать вид, что его тут нет. — Мы можем сидеть так весь день и даже всю ночь, — шепчет Чан, — но тебе все равно придется покинуть укрытие и посмотреть на меня. Феликс хочет взбунтоваться и повести себя, как маленький ребенок. Возможно, несколько лет назад именно так бы он и поступил. Прижимался бы к Чану до тех пор, пока не уснет, а потом сделал бы вид, что никакого срыва не было. Возможно, Чан позволил бы ему эту слабость. Но сейчас так сделать нельзя. Феликс теперь сильный, он — машина, хотя с радостью разваливается в любимых руках, словно в старые добрые времена. Проходит еще несколько минут, прежде, чем он решается покинуть свое укрытие. Шея Чана покраснела и увлажнилась в том месте, где Ликс вжимался в нее лицом. Он смотрит в глаза напротив, и видит в них только нежность, которая всегда с Чаном, когда он смотрит в ответ. Теплая ладонь покидает волосы Феликса, осторожно стирая слезы, все еще градом катящиеся по щекам. Это так приятно, хочется закрыть глаза и остаться в сложившейся реальности. Он льнет к знакомому теплу и быстро моргает, чтобы окончательно сфокусироваться. Время, кажется, перестает идти. Феликс протягивает собственные ладони к лицу Чана, мягко поглаживая, больше жизни нуждаясь в том, чтобы его улыбка стала шире, а на щеках появились ямочки, которые он так сильно любит. Они сидят так какое-то время, забыв обо всех сложностях, которые их окружают. Словно не было тех трех лет, когда они отдалились, хоть и не переставали считать друг друга близкими и незаменимыми людьми. Они все так же проводили время вместе вне работы, даже ездили в какие-то поездки, но при условии, что с ними будет кто-то еще. В ином случае, у Феликса появлялись какие-то неотложные планы, которым он отдавал предпочтение. Но вот они снова вдвоем. Тяжесть в груди усиливается, а реальность становится осязаемой. — Я скучал по тебе, — первым заговаривает Чан, и Феликс точно уверен, что именно он имеет в виду. — Я тоже, — тихий хриплый ответ вырывается мгновенно, не успевая пройти редактуру в отделе разума. Плечи Чана расслабляются, как будто он ждал другого, словно Феликс мог ощетиниться и попытаться сбежать. — Чего ты хочешь, малыш? Мы можем поговорить, можем обниматься до утра или пойти гулять. — Я хочу тебя, — это размытый и неоднозначный ответ. Феликс вспоминает, как однажды ответил так на вопрос о подарке к Рождеству. Они долго хихикали и щеки обоих покрылись розовыми пятнышками. — Я сделаю для тебя что угодно, только скажи. Их лбы сталкиваются, потому что Феликсу нужен тесный контакт. Между лицами практически не остается расстояния, и он чувствует горячее дыхание на своих губах. Они смотрят друг другу в глаза не моргая, в них читается желание, нежность и мольба. Никто из них не знает, кто делает первый шаг, прежде, чем губы соединяются в теплом коротком поцелуе. Ресницы Феликса трепещут, когда он чувствует, как крепкая рука сжимается на его талии, несмотря на абсолютную трогательность момента. Чан не углубляет поцелуй, просто прижимается в ответ, словно боясь разрушить атмосферу уюта и спокойствия. Давая Феликсу свободу действий, чем он и пользуется, слегка отстранившись, оставляя невесомые поцелуи на щеках, кончике носа и веках. Шлюзы открыты, так что он делает глубокий вдох и снова целует сухие губы, увеличивая прежний напор. Феликс втягивает пухлую нижнюю губу и слышит тихий стон, прорывающийся сквозь шум крови в ушах. Чан отвечает неспешно, смакуя каждое мгновение, каждый нервный вздох. Их носы сталкиваются и Феликс смущенно смеется, отрываясь от таких желанных губ, чтобы снова посмотреть в глаза напротив. Их щеки пылают. Чан проводит большим пальцем по припухшим губам Феликса, давая себе время насладиться. Он чувствует, как тяжело дышит Ликс, словно за ним кто-то гонится. Во взгляде нет ничего, кроме возбужденного блеска. Кажется, они пребывают в таком положении несколько минут, просто глядя друг на друга, обмениваясь рваным дыханием. Феликс снова тянется к таким желанным губам. Он мечтал об этом долгие годы, представлял, какими сладкими и томными будут их поцелуи. Но реальность намного более острая, обжигающая. Его руки скользят под широкую футболку Чана, ощупывая все выступы и впадины. Когда-то давно у Чана спросили, кого он спасет, если у него будет выбор, — Стэй или Феликса? И Чан ответил, что тренируется для того, чтобы спасти всех. Это мило и сексуально одновременно. Феликс ерзает на его коленях, чувствуя взаимное возбуждение. Его разум теряет связь с реальностью, и он ощущает только блаженное удовольствие, растекающееся по венам. Феликс хочет все и сразу, спускаясь руками по разгоряченной коже. Его пальцы дрожат, когда он пытается расстегнуть пуговицу джинсов Чана, но знакомые руки мягко его прерывают. — Нам нужно поговорить, — Чан бормочет нежно, убирая прядь волос за ухо Феликса. — Нет, — он напрягается, несмотря на приятную и трепетную обстановку. Феликс разрывает их тесный контакт и слезает с насиженного места, садясь чуть поодаль. Он закрывает уши ладонями и склоняет голову, пытаясь успокоиться. Все тело в одно мгновение пронизывают миллионы эфемерных иголок, от которых его тошнит. Этот вечер не должен отсылать к тому злополучному разговору три года назад, но именно это и происходит. — Я не хочу снова услышать, что ты любишь меня больше жизни, но не можешь быть со мной, — тихо и безжизненно произносит он. — Ты можешь сказать, что ненавидишь меня, что презираешь меня — от этого будет не так больно. Я не выношу жить с мыслью, что мог бы тебя получить, но в какой-то другой вселенной, где мы не айдолы. Я собирал себя по кусочкам три года, но больше не смогу. Все было бы проще, если бы ты тогда сказал, что не любишь меня. — Ты же знаешь, что я не умею тебе врать, — Чан подбирается к нему со спины и обнимает так нежно, словно Феликс хрупкий цветок. — Я люблю тебя, и всегда любил. Ты подарил мне счастливую жизнь, Ликси, потому что иначе не знаю, кем бы я был. Ты спас меня. — Тогда почему ты разбил мне сердце? Почему не дал нам шанса попробовать? — Феликс бессильно кричит, содрогаясь всем телом. — Мы бы что-нибудь придумали, Крис. Вместе, как и всегда. Мы бы справились, но ты не дал нам шанса. — Я знаю, прости. Это моя главная ошибка в жизни, которую я хочу исправить. Феликс настороженно замирает, открывая глаза. Чан целует его в макушку, глубоко вдыхая запах хлопкового шампуня. — Все эти годы я думал о том, как сильно мне повезло, что меня мог полюбить кто-то такой светлый и искренний. Я представлял, как сложилась бы наша судьба, если бы я не струсил. — Чан, — Феликс не знает, что хочет сказать, но он разворачивается, снова оказываясь с ним лицом к лицу. — Я много раз хотел поговорить с тобой, исправить то, что сделал. Но снова закапывался в самые ужасные мысли. Из-за меня рушится наша карьера, меня ненавидят Стэй, ненавидит компания, но, что хуже, ненавидите вы. Родители разочарованы, никто не хочет больше с нами работать, а все из-за банальной слабости, эгоизма. Все так шатко, я метался между желанием быть с тобой и безопасностью группы. В конце концов, сделанный выбор сломал меня. — Ты же понимаешь, что ничего из этого не произошло бы? — отвечает Феликс, бодая его лоб своим, — Мы бы сохранили отношения в секрете, как храним многое, что происходит за закрытыми дверями. Мы бы начали жить вместе, что выглядело бы точно также, как и сейчас — мемберы просто разделились по двое. Какая разница, я или Йени? — Ликс, разница есть, — Чан шумно сглатывает. — Я бы не выпускал тебя из постели вместо работы. Написал бы я всю нашу музыку, если бы крепко спал рядом с тобой, а не мучился в студии от бессонницы? — Хорошо, — Феликс хихикает. — Мы можем пока не жить вместе, чтобы у тебя хватало времени на написание музыки, а у меня на внегрупповое расписание. Но ты заслужил отдых и счастье. Это не эгоизм, Чан. Мы можем поговорить с остальными мемберами, спросить их мнение. Если кто-то будет против, боясь, что наши отношения повлияют на их карьеру, мы что-нибудь придумаем. — Чанбин и Хан точно не будут против, — размышляет Чан. — Мы так много раз говорили об этом, что даже сложно посчитать. Они пытались вправить мне мозги. — Минхо-хён и Сынмин тоже меня поддерживали все это время, так что они будут рады. — Феликс улыбается и целует его в кончик носа. — В остальных я тоже почему-то уверен. Думаю, так всем станет чуточку легче. — Я все еще не верю, что после всего того, что я с нами сделал, ты еще хочешь быть со мной. Это не будет легко, Ликси. Помимо огромного секрета я еще и достаточно тяжелый человек, ты это знаешь. Я боюсь, что разочарую тебя, и тогда уже ничего нельзя будет исправить. — Не разочаруешь. Я люблю тебя много лет, пронеся эти чувства через все случившееся. Я знаю все твои потаенные уголки разума, и уверен, что все будет хорошо. — Я тебя не заслуживаю, ангел, — шепчет Чан и целует Феликса в веснушчатую щеку. — Ты не должен ничего заслуживать и доказывать, я люблю тебя по умолчанию. Они тихо сидят, сплетаясь руками, телами и душами. Кажется, что упущено слишком много времени и возможностей, но они стали более зрелыми, проверив прочность чувств годами. Теперь уверенно можно двигаться в новое будущее вместе, держась за руки.