коль сосёте мне — делайте это культурно

Гречкину много не надо было — танцы, выпивка, быстрый отсос в туалете, а после ночной секс-марафон до самого утра, после которого парень чувствовал себя настолько ахуенно, будто заново родился. По телу среди татуировок проступали красные пятна от пальцев, засосы и укусы, оставленные новым любовником. Тот еще дрыхнет где-то под одеялом, пока абсолютно счастливый выебанный Гречкин уходит курить. Вернувшийся после курения Гречкин выглядит еще более довольным и что-то мурлыкает себе под нос, пока не сталкивается с насмешливым взглядом из-под одеяла. — Блять, — срывается с губ Кирилла, — тебе хоть восемнадцать-то есть? Нет, ну не то чтобы, но, блять, судья будет хмурить брови, смотря на сто тридцать четвертую статью в деле. Сука, а ведь отец недавно предупреждал, что Кириллу пора бы повзрослеть и начать брать ответственность за свои проступки. Мрачный поток мыслей прерывает смех парня: тот неожиданно смеется слишком искренне. Не, ну а чё, не ему же сидеть за решеткой. Гречкин старается не смотреть на счастливое лицо (сука, красив, гаденыш) и мысленно пытается повлиять на цифры в паспорте. — Боишься, что длина моего члена совпадет с возрастом? Ночью тебе было как-то похуй на это, — одеяло медленно скользит вниз, и Гречкин тут же цепляется взглядом за открывшиеся участки кожи, забывая о своих волнениях. Внизу все наливается сладкой тяжестью, а жопа так и чешется присесть на тот славный хуй, который всю ночь доставлял внеземное удовольствие. Парень на кровати знает, какое впечатление производит, дразнит, медля с покрывалом. Видит, как вожделенно и сучливо пялится Гречкин, и не может отказать себе в этой маленькой игре. — За отсос покажу паспорт, — Гречкин не сразу понимает, что это ему брошена фраза. Хмурится, сомневается, но парень смотрит настолько сексуально, что ноги подкашиваются, а во рту начинается обильное слюноотделение. — Ты такая ебливая сучка, — голос звучит хрипло, провокационно. Гречкин дрожит, Гречкин очень-очень хочет взять в рот. Ему похуй на все, лишь бы плакать и давиться самым пиздатым хуем в его жизни. Гречкин медленно опускается на кровать, подбираясь к парню. Тот лежит, не отводит взгляд от возбужденного Кирилла. Они оба — чертовы извращенцы, заводят друг друга с нихуя. И Гречкин готов позорно кончить прямо сейчас себе в трусы. Парень напротив готов кончить только в его грязный рот, не иначе. Гречкин нетерпеливо открывает паспорт на нужной странице — Алексей Макаров, возраст, блять, теперь он понимает тупящих кассиров в алкашке, которые два плюс два не могут сложить. Цифры пляшут перед глазами, и мозг не может выдать окончательный ответ. Два тебе по математике за четвертый класс, Гречкин. — Двадцать три, — наконец-то выдыхает Кирилл и смотрит на Алексея Макарова,— чего блять? Макаров лежит и лыбится, зная, какой производит эффект. Милый, невинный — многие люди до сих пор думают, что ему дай бог семнадцать. А Гречкину было плевать кто там чё дает, главное, что он сам готов был дать. Абсолютно пьяный с одной установкой — быть оттраханым в жопу до полной эйфории, чтобы прям до звездочек перед глазами. И когда кто-то очень сильно и напористо сжал его жопу, Гречкин понял, что кончит прямо здесь и сейчас на танцполе, и не прочь кончить еще раз в стенах своей пиздатой квартиры. — Ага, — Макаров нахально улыбается и подмигивает офигевшему Гречкину. У того подкашиваются ноги: Кирилл падает на кровать рядом с парнем и зарывается в пышное одеяло. Спустя несколько секунд Макаров слышит приглушенное: — Ахуеть. У Леши в двадцать три — детское личико и невинные глазки. Гречкину кажется, что он встречается с ребенком. Но только кажется, потому что этот «ребенок» настолько ахуенно ебет, что даже крутая наркота не вставляет так глубоко, как, сука, ебанный Леша свой член в его, Кирилла Гречкина, жопу.