о сильнейший

      Сильнейший.       Сильнейший?       Сомневаюсь.       Только — вслух не говорю.       У него стриженые ноготки — гладкие, под стать тем, что у митрасовских щенков.       Взгляд — лоснится, как у митрасовских шлюх.       Я таких       сильнейший?       перевидал       перепробовал       стыдно признаться.       О сильнейший, ты не захочешь слушать — ни слова.       Для тебя       на небо вознесёшься без УПМ?       всё грязь грязь грязь.       На меня глядишь — словно на въевшееся пятно.       Ну. Попробуй оттереть.       Что, ручки       холёненькие, как у бабы       замарать боишься?       Ногами пробуй. Сплюнь погуще.       Я бы испил       о сильнейший       всё из твоего рта — от слюны поутру до замаранных слов.       Не отворачивайся.       Ни когда взмываешь на УПМ       вознесись без него на небеса       ни когда приземляешься.       Ни пылинки. Ни ворсинки. Ни пёрышка.       Раньше Майк думал — он ничем и не пахнет.       Ни перед душем. Ни после. Ни когда просрётся       сколько же в тебе, блядь, говна       точно бесплотный дух.       Разит, знаешь, даже от трупов. Что уж говорить о живых.       Пока не оказался ближе.       Ближе.       Ближе.       О сильнейший, ты источаешь аромат первоцвета       мальчишеского пота       кобылиц, не знающих подков и упряжи       утренних снов — в которые не ходят кошмары.       Прокрадываются?       Коли так, стану тебя караулить.       Поутру       тебе снятся кобылицы, не знающие подков и упряжи?       встречать хмурый взгляд из-под ресниц.       Дрогнут?       Хоть раз — при взгляде на меня.       Ты строишь из себя сильнейшего       катись на хер       вскидываешь подбородок — будто девица из митрасовских особняков       не слышал что ль?       задираешь нос.       Словно подковал всех диких кобылиц и навесил на каждую упряжь.       К кафелю в душевой не клонился — боясь, что ли, подозвать мурашки.       Да вот же они.       Замёрз?       От моего, может, взгляда.       Майк стегнул им по его пояснице — где вдавлены       будто чужими пальцами       пара ямочек.       — Хорош пялиться, — бросил Леви, чуть повернув голову к плечу.       — Не то что, коротыш?       — Так ты из этих… да, Захариус? Ну и сколько под тебя легло? Полказармы?       — Бери больше.       — М-м… А я бы — ни за что.       — Так и ты из этих?       Покривился — точно увидев лошадиный навоз.       Взгляд выдавал.       Смотри — глубже.       — Так все говорят. Пока не попробуют, — хмыкнул Майк, напоследок обтеревшись мочалкой.       — Ещё не хватало.       — Знаю. Мог бы сказать и раньше.       Он отвернулся, словно стыдливая девица       из митрасовских особняков       притих.       И не таких уламывал.       О сильнейший, ты не умеешь лукавить.       В твоих глазах — теплится пламя       дай ему разгореться       в теле — бушует горная река       дай ей выйти из берегов       в мыслях — обретается ветер       дай ему тебя просквозить.       Дай мне руку.       Дай полюбоваться.       Дай попробовать.       Сделать — хотя бы шаг       ещё не хватало       ближе ближе ближе.       Глядел из-за чужих немытых голов в столовой — мизинцем ковыряясь за щекой после ужина.       Кто тебя этому научил?       То ли луна-маменька — когда был совсем мал, то ли — папенька солнце — когда стал старше.       Она шепчет шлюхам. Он — митрасовским щенкам.       — Ну, — прицокнул ему Майк, словно норовистой кобылице, — ещё не надумал, коротыш?       — Подрочи, а не клянчи.       В коридоре растаяла его тень — словно бесплотного духа.       О сильнейший, ты не умеешь отталкивать.       Тянешь, словно на привязи — скотину       я бы за тобой куда угодно       словно на цепи — псину       я бы за тебя — кого угодно       словно на верёвке — повешенного       я бы за тебя — головой в петлю.       Ночью в штабе слыхать только тени.       Они передают друг другу сплетни       о сильнейшем       и заражают ими солдат.       Хочешь, уберегу?       Дам тебе вместо купола — офицерскую комнатёнку. Здесь темно — и воняет мылом для бритья да истёртой кожей сапог.       Истоптал ими весь штаб       сбивал перед тобой землю       намозолил ноги до самых костей.       О сильнейший       чт-ты-длаешь       тебе, конечно, кланяются.       Нос втыкают меж ямочек на пояснице       кто их вдавил пальцами?       ртом обволакивают жар ниже.       С бабьей пиздой обходятся грубее.       — Давай-давай-падай, — полушёпотом.       Животом его — в офицерской комнатёнке.       Задом кверху — на офицерской койке.       Обласканный — офицерским ртом.       — Б-бля…       — Рано ноешь, коротыш. Щёлку раздвинь.       — Х-ха…       — Давай-давай. Пальцами, как пизду.       О сильнейший, на тебе — ни изъяна.       Язык вкручивался сам по глади кожи — в слюнявое нутро       тёрся о его пальцы       он грозился прищемить.       И ими, и дыркой.       — Ко-колючий… — сипнул Леви в подушку.       Поёрзал, приподнимая зад.       Точно течная сука — о кобелиные клыки петлёй.       Майк ел его — выпивал вкус мыла       кожи       своей же слюны — хмельной?       Может, немного, для храбрости…       Может, больше.       — Я же видел, как ты на меня смотришь, — прохрипел — укусил белёсый зад.       Выше?       Где ямочки.       Вдавленные чужими пальцами?       О сильнейший, на уме у тебя — не офицерский рот       не офицерская койка       не офицерская комнатёнка.       — Да, — только и шепнул в ответ.       — Да?       — Мхх… — Слёзы?       Лицо красное, будто от пощёчин.       Майк его не касался.       Гладил лишь — всё тело целиком под рубашкой, бряцая мозолями по тугим соскам       лёг на бок       уволок его следом — ладненького, точно кобылица.       Фыркал — только не лягался.       — Что у тебя, блядь, на уме, — вжался в его горячий затылок носом.       Вдохнул.       Мысли гнилые?       Пахло только сладостью, будто каждая — покрыта жжёным сахаром.       Дай пламени       в глазах теле мыслях       разгореться пуще.       — Выеби-мня, — просипел Леви.       — Громче проси.       — Выеби.       — Громче, сказал.       — Выеби, блядь!       Масляные пальцы пропихнул — кишки трепетали, как ждущее малафьи лоно.       О сильнейший       выеби меня       если ты просишь       да да да       тебе никто не в силах отказать.       Тебе повинуется целый мир. Что уж там — офицеры.       — Хаа-аАА! — вскрикнул.       Жар.       Захватил, искрами брызнув вдоль елды в его нутре.       — Рот закрой.       Сам просил.       Сам заклинал       тебе не противится       выеби меня       целый мир.       Что уж говорить обо мне.       Майк накрыл его лицо ладонью — нос клюнул меж большим и указательным       слюна текла       масло?       По его — своим ляжкам под хлопки       ну-и-хуище…       грубые.       Грубые — как твой солёный язык.       Майк приник к его рту — растопив поцелуи       два-три-пять       со счёта сбивался       дыхание подводило — трепетали комья воздуха в глотке       сучка       ногти — внутри его плоти словно собачьи клыки под кожей       сучка дырявая блядь       думаешь ты первый?       да дада возьми его весь бери бери он твой       сердце лопалось.       В голове — сосуды.       В его нутре — пузыри малафьи.       О сильнейший, ты не первый.       Не первый — но единственный.