Самый лучший бойфренд

      Иногда, совсем редко, Ландо думал о семейной жизни. О спокойствии, уютном гнёздышке, о совместных вечерах, о стабильности и определённости. Возвращаться в то место, которое оба называют «домом», в переписке спрашивать: «Что купить на ужин?» и отправлять туда же фотографию кота, которого завели вместе. Вместе планировать отпуск, переживать перед знакомством с родителями, иметь одинаковый запах — запах общего дома.       Ладно, кого он обманывает? — он начал думать об этом всё чаще. Особенно сейчас.       Норрис ненавидел влюбляться: любовь делает из него инфантильного идиота, мечтающего о гнезде, запахе и ужинах. Всё это не про него, всё это от него далеко — не дотянуться, даже если встать на цыпочки, даже если взять стремянку. Он любви полон — хватило бы на двоих, — взял бы кто-то хоть часть.       Делиться своей любовью легче всего с детьми. Они её принимают с благодарностью и сами отдают в два раза больше. Дети открытые, понятные и определённые: если человек им не понравился, они без стеснения сообщат ему об этом и уйдут играть с другим. К Ландо все дети тянулись, а он тянулся к ним в ответ. И, чёрт возьми, да, когда он влюблялся, он сразу начинал думать об усыновлении, о том, что станет родителем — и ненавидел себя за эту детскую наивность.       В этот раз от навязчивых мыслей Ландо о гнезде, детях и влюблённости, спасает Макс. Они с Келли устраивают ужин в честь дня рождения Пи, пока у Макса есть возможность побыть дома перед гонкой в Катаре. На праздник, конечно, приглашают и Ландо. Он друг семьи, друг Макса, а ещё любимый гонщик Пенелопы («Нет, мы не будем украшать дом в чёрно-оранжевый декор и заказывать торт в форме и расцветке шлема Ландо, малышка, прости. Папа Макс немного обидится».)       Вечер заканчивается на террасе виллы Ферстаппена с сигаретой в зубах. Ландо не курил, когда их дисквалифицировали в Лас-Вегасе, не курил, когда они сошли с дистанции спринта в Остине, не курил, думая о Катаре, в котором может решиться исход чемпионата, но проведя целый день в компании оравы шестилетних детей (один из которых от него без ума), курить захотелось нестерпимо. Ландо даже обрадовался: желание иметь детей с определённым человеком как-то поутихло. Точно не сейчас.       — Дети бывают невыносимы, — плечо Ландо, облокотившегося на стеклянную ограду, подпирает плечо Макса. — Извини, что тебе пришлось нянчиться с Пи и её подружками весь вечер.       В ответ Ландо молча демонстрирует Максу руку, которой он держал сигарету, с накрашенными розовым блестящим лаком ногтями. Неровно накрашенными — что омрачало ситуацию.       — Э-э-э… — тянет Ферстаппен, почесав затылок. — Возможно, у Келли есть жидкость для снятия лака.       Ландо вдруг с наигранной жеманностью рассматривает свои ногти и щебечет:       — Вообще-то я отвалил за этот маникюр кучу бабла!       Макс смеётся, бьёт британца по плечу, улыбается. Он счастлив, спокоен, он в кругу семьи и близких друзей, у него есть чёткое понимание того, что будет завтра, перед сном он поцелует своих детей в лоб и закончит свой день в тёплой кровати с любимой женщиной.       — Знаешь, даже если я выиграю чемпионат в этом году, победителем всё равно будешь ты, — говорит Ландо, делая глубокую затяжку. Макс его не расслышал: в доме кто-то из детей вскрикнул — Ландо решает, что это к лучшему.       — Не найдётся ещё сигареты?       Норрис протягивает гонщику пачку, тот выуживает оттуда одну сигарету, зажимает во рту, пользуется зажигалкой Ландо и долго затягивается.       — Бросай это дело, Ландо, дрянь редкостная, — выпустив клуб дыма говорит Макс.       — Макс, как ты относишься к изменам?       Не поняв, как они от сигарет так резко перешли к изменам, Макс закашливается и с вопросом смотрит на Ландо. Тот смотрит на него так же, поэтому Ферстаппен, немного подумав, всё-таки отвечает:       — Все рано или поздно к ним относятся. Вопрос только в том, в какой ты команде: тех, кто изменяет, или тех, с кем изменяют.       — А ты в какой?       — Я успел побывать в обоих.       — И какая лучше?       — Обе полное дерьмо, Лан. К чему ты спрашиваешь?       Ландо отворачивается от Макса, собирается с мыслями, думает, а стоит ли вообще продолжать эту тему, или закрыть её точно так же, как он её начал, но немного алкоголя на сегодняшнем празднике развязывал язык.       — Я встречаюсь с… девушкой… для которой я любовник.       Ландо не может быть до конца честен с Максом, потому что он не до конца честен с самим собой.       — Сильно, — говорит Макс, кажется, ни капли не удивившись. — И как?       — Отстой! Полный отстой! — сдерживаемые всё это время внутри эмоции наконец находят выход. — Я хочу стабильности, спокойствия, а мы всегда в подвешенном состоянии, нет никакой конкретики, всегда ходим по грани. Это было прикольно первое время, а сейчас я уже не знаю, что и думать… Но я не могу закончить это.       — Почему?       — Потому что я влюбился, — быстро, на выдохе, говорит Норрис и округляет глаза: он в шоке, что сделал это. — Сука!       Признаться в этом Максу вот так было проще, чем себе каким-либо другим способом. Ландо тяжело дышит, пытается отдышаться от нахлынувших эмоций. Макс молчит, даёт ему время, будто понимая, что сейчас творится у парня на душе. Ландо злился на себя, что позволил этому случиться, злился на Оскара, что тот не может дать Ландо то, что он хочет, на Макса, что вообще поднял эту тему (он её не поднимал), ведь если бы не этот разговор, кто знает, когда бы до Норриса наконец дошло, что он влюблён в Оскара. Всё, это конечная, остановите, здравому смыслу пора на выход.       Сигарета одиноко тлеет в руках Норриса, Макс уже свою докурил и зажал окурок в ладони. Когда Ландо наконец вылезает из лабиринтов своего сердца и делает последнюю затяжку перед тем, как затушить сигарету, Макс говорит:       — Ландо, твоя девушка случайно не метит в чемпионы формулы один 2025 года?       Молчание. Секунда. Десять. Ландо сохраняет спокойствие. Внешне, конечно.       — Откуда ты знаешь?       — Я знаю тебя, Ландо. Знаю достаточно хорошо. К тому же нужно быть слепым, чтобы не замечать то, что происходит между вами. Зачем ты связался с этим?       Ландо зарывается в собственные ладони, старается представить себя котом, уткнувшимся холодным мокрым носом в чужие руки — почему-то так становилось легче. Блядство какое.       — Ты бы знал, Макс, как он меня…       — Так, — перебивает его Ферстаппен, — не надо мне про вашу увлекательную половую жизнь рассказывать. Это единственная причина твоих нежных чувств?       Ландо тихо посмеивается:       — Нет, нет конечно.       Сам Оскар причина нежных чувств Ландо. Секс, безусловно, у них отличный, первоклассный, но даже этому нашлась первопричина: Оскар. Закрытый, иногда холодный, спокойный, рассудительный, саркастичный, неумело заботливый, смущающийся простых вещей, в постели торопящийся, но любящий долгие прелюдии. Оскар. Такой нужный. Он неразбериху и хаос в голове Норриса превращал в ровную линию, распутывал узлы его мыслей. «Ты понимаешь меня?» — Ландо нёс чушь, откровенную, глупую. «Да. Продолжай», — отвечал Пиастри.       И Ландо так отчаянно нуждался в Оскаре, в его внимании, одобрении, в его улыбке, похвале. В его руках на собственной талии, в его поцелуях по всему телу, в его тихих стонах, которых он так стеснялся. И как же вдруг стало невыносимо больно от мысли, что ему нужно делить Оскара с кем-то. Что Лили всегда будет получать больше Оскара, больше его внимания, нежных слов и объятий. Ландо отлично относился к Лили, но сейчас в груди разгорелось такое чувство жгучей ревности, какое до этого Норрис ещё не испытывал.       От необходимости рассказывать Максу, почему же всё-таки он влюбился в Оскара, Ландо спасла Пенелопа. Она появляется за спинами гонщиков тихо, её звонкий девичий голосок заставляет обоих подпрыгнуть на месте от неожиданности и резко развернуться к источнику звука.       — Ландо, а Оскар что, девочка? — спрашивает она.       — Что? — хлопает глазами британец.       Пи подходит к Максу, тот поднимает её на руки и смотрит на падчерицу, поджав губы в лёгкой полуулыбке.       — Ну-у, — тянет девочка, посмотрев на Ферстаппена, — я услышала, как папа Макс сказал, что твоя девушка метит в чемпионы формулы один. Папа не может быть твоей девушкой, потому что у него есть мама. Значит твоя девушка Оскар?       Ландо неловко улыбается — улыбка выходит больше похожей на оскал, — ищет взглядом в Максе поддержку, но он жмёт плечами, говоря этим, что он тоже понятия не имеет, что ответить.       — Послушай, Пи… — залившись лёгким румянцем говорит Ландо. Он чувствует себя неловко: час назад он выбирал цвет лака для своего маникюра и спорил с Пенелопой, какой лучше — розовый или розовый с блёстками, — а сейчас вынужден объяснить ребёнку, что он гей. — Нет, Оскар не девочка.       Тут в разговор всё-таки решает вмешаться Макс:       — Детка, ты почему ещё не в кровати? Все твои подружки уже уехали баиньки.       — Ещё не все, — почти оттолкнув лицо папы Макса от себя говорит Пи. — Ландо ещё тут. Ты видел его ногти?       Ухватившись за возможность поговорить о чём-то другом, Макс активно кивает:       — Да! Просто блеск. Отличные ногти, накрасишь мне так же?       — Нет, — весело хмыкнув отвечает Пенелопа. — Оскару понравятся твои ногти? — спрашивает она уже у Ландо.       Ландо всё это очень веселит: Пи презабавная девчушка. Макс вздыхает: соскочить с темы Оскара не вышло.       — Не знаю, наверное, — пожав плечом отвечает британец.       — Понравятся, — утверждает малышка и тянет ручки к рукам Ландо. Тот вкладывает свою руку в её, и она принимается рассматривать своё произведение искусства. — Да, понравятся. Ты тоже ему нравишься!       — А?       — Да! Он на тебя смотрит, как на принцессу!       — Пи! Где мама? ­­— опустив девочку на пол, Макс оглядывается по сторонам.       — В доме, — перекатившись с пятки на носок отвечает Пи.       — Я сейчас, — говорит Макс, обращаясь к Ландо. Тот кивает и теперь они с Пенелопой остаются одни, Ландо присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.       — А как смотрят на принцесс? — спрашивает он.       — С очень большой любовью, — очаровательно улыбнувшись отвечает Пи.       Ландо хмыкает и треплет Пенелопу по голове, портя её красивую причёску, но девочка даже не возмущается.       — А Оскар, стало быть, принц? — Ландо нравилось фантазировать об этом. Так глупо — представлять себе сказку в столь взрослом возрасте.       Пи угукает и продолжает этот поток сознания.       — Или рыцарь.       — Который спасёт меня от дракона?       — Да! Он точно спасёт, Оскар сильный!       Кажется, Пенелопа единственный человек, который понимает Ландо. Они сошлись в своей детской наивности, только Пи шесть, а Ландо на двадцать лет старше, и для девочки эта наивность свойственна, а Ландо стоит напрячься.       — У Оскара уже есть своя принцесса… — вздохнув и запустив руку в свои волосы промычал Ландо.       — Принцесс может быть много, — отмахнулась Пи, — а королева только одна.       — Предлагаешь мне начать бороться за власть и занять королевский трон?.. — переведя решительный взгляд в пустоту спрашивает Норрис.       — Эм… вообще-то принц сам выбирает свою принцессу, чтобы они потом стали королём и королевой, ты что, не знаешь?       — Да, — вздыхает Ландо вернув взгляд на ребёнка, — да, конечно, малышка, ты права. Принц сам выбирает свою принцессу…

✧ ✧ ✧

      Бессонница Оскара — дело не новое. Мысли гонялись в голове быстрее, чем болиды на гран-при, ни за одну из них парень не мог ухватиться, перед глазами мелькали образы, воспоминания, душевные терзания, а вычленить из этого что-то одно не получалось: всё смешивалось в единый комок тревоги, которая не давала ему уснуть.       Лили беспечно посапывала на подушке рядом: она, в отличие от Оскара, имела суперспособность засыпать, как только голова коснётся подушки. Или просто её ничего не тревожило?       Новый поток сознания прерывает тихая вибрация на прикроватной тумбочке. Ландо. Что ему может быть нужно во втором часу ночи? Опять забрать его пьяного с какой-то тусовки? Оскар отвечает на звонок только когда оказывается на импровизированной кухне их номера.       — Мне приснился кошмар, — говорит хриплый, слегка надломленный голос на том конце трубки. Оскар молчит, ожидая, что Ландо продолжит, и Ландо продолжает: кажется, ему совсем неважно, слушают его, или нет.       — Мой болид горит. Горит так ярко, будто его облили керосином. И никто, совершенно никто не обращает на это внимания. Я один… Гонка начинается, а я так и сижу в горящем болиде, и всем всё равно.       Оскар наливает себе стакан воды, залпом выпивает его и с ненужным сейчас грохотом ставит на мраморную столешницу.       — Тебе было больно? — спрашивает Пиастри.       — Мне было страшно, — отвечает Ландо.       — А я?       — Тебя не было там.       Оскар представляет, как жутко смотреть, как горит то, чем горишь ты, как жизнь утекает из рук, как ты отчаянно просишь помощи, но никто не обращает на это внимания, и все едут дальше.       — Это всего лишь сон, Ландо. На настоящей гонке я буду рядом.       Такое наивное признание, наивная мысль: «я буду рядом». Будто бы он сможет спасти Ландо от собственных внутренних демонов.       Убедившись, что Лили не проснулась, Оскар выходит на балкон и облокачивается о перила, смотря на город с высоты птичьего полёта. Безусловный плюс популярности и богатства — номера с красивым видом.       — Спасёшь меня из огня? — спрашивает уже более бодрый голос собеседника— от пелены кошмара почти ничего не осталось. Пиастри слышит, как прокрутилось и щёлкнуло колёсико зажигалки: кажется, Ландо снова закурил.       — Думаю, на настоящей гонке будет кому заняться этим.       Ландо молчит несколько секунд, хотелось задать по-детски наивный вопрос:       — А если нет?       Теперь молчит и Оскар. Хотелось дать по-детски наивный ответ.       — Спасу.       — Даже если остальные поедут?       — Ландо… — вздыхает Оскар с улыбкой. — Да. Даже если я потеряю все баллы в личном зачёте.       — Пф! — фыркнул Норрис, одновременно с этим выпустив дым. Оскар почувствовал через телефон, что он улыбнулся. — Вот тут я тебе уже не верю.       — Ну ладно, я же не идиот!       Парни смеются. Оскар думает, что будь Ландо сейчас рядом, то он обязательно ударил бы его по плечу, заполнил бы помещение своим громким смехом и вытеснил все его локомотивы мыслей из головы, даже если причиной всех этих локомотивов был сам Норрис.       — Какой у тебя номер? — спрашивает Оскар, повернувшись лицом к комнате и очертив взглядом спящую девушку. Увидеть Ландо сейчас казалось жизненной необходимостью.       — 1840. У меня в мини-баре есть виски и лёд.       — Ты же обычно не пьёшь виски.       — А ты обычно не уходишь от своей принцессы по ночам.       Оскар замирает около входной двери: он уже собирался выходить.       — В последнее время делаю это всё чаще, — поборовшись со всеми внутренними дискуссантами говорит Пиастри и всё-таки покидает свой номер.       Пока Оскар поднимается на этаж выше и идёт по длинным коридорам, они продолжают болтать о какой-то бессмысленной ерунде — заканчивают звонок только тогда, когда Ландо открывает дверь.       — Это какая по счёту? — спрашивает Оскар, делая шаг в темноту номера Ландо и кивая на сигарету в его руках.       — Третья. Ты слишком долго шёл, — Ландо не отходит от порога, когда Оскар шагает к нему, и теперь они оказываются слишком близко: Норрису даже приходится поднять голову, чтобы рассмотреть лицо Пиастри.       — Ты же бросил, — австралиец аккуратно забирает сигарету и рассматривает её, а после прикладывается к ней губами и выдыхает кислый дым в лицо Ландо — тот даже не морщится.       — Тут нельзя курить, — говорит Ландо и возвращает сигарету себе.       — От тебя ужасно воняет этой гадостью.       — От тебя теперь тоже.       Оскар дёргает бровями и поджимает губы, кивает, мол, «В этом и был смысл».       Они смотрят друг на друга ещё несколько секунд, пока Оскар не опускает взгляд на губы Ландо. Норрис ловит этот взгляд, приоткрывает рот, выдыхает, Оскар чувствует горячее дыхание в районе своего подбородка и немного наклоняется вперёд, и тогда Ландо делает шаг назад и произносит хрипло:       — Виски, — и дёргает головой куда-то за спину, — я налил.       Осталось только положить лёд.       Тук-тук. Тук-тук. Это сердце стучит или кубики льда о грани стакана? Тёплые руки Оскара быстро растапливают застывшую воду и теперь он вынужден пить отвратительно-разбавленный виски.       — Волнуешься перед гонкой? — спрашивает он, погоняв по стакану остатки алкоголя.       — С чего ты взял?       — Просто так такие сны не снятся.       — Думаешь, вещий? — усмехается Норрис.       — Не говори так, — поднявшись с высокого стула сказал Оскар. Он оставляет стакан на столешнице и подходит к Ландо, восседающего на своём стуле, как птенчик на жёрдочке. — Это ужасно.       — Гореть в болиде или быть одному?       Оскар кладёт ладонь, немного замёрзшую из-за льда в стакане, на колено Ландо и подбадривающе сжимает его.       — Ты не будешь один, Ландо.       Ландо делает небольшой глоток алкоголя, морщится и вздыхает, снова думает долго, глубоко. Его эти мысли съедят быстрее, чем неопределённость Оскара, чем хейтерские комментарии и усталость.       — Ты обещаешь? — подняв блестящие в лунном свете глаза на Пиастри спрашивает Норрис. Так по-детски наивно желать, чтобы Оскар пообещал такое.       — Обещаю.       Так по-детски наивно обещать.       В эту ночь они не занимались сексом, нет. Они пили виски и курили по одной сигарете на двоих: к середине ночи выкурили всю пачку. Они разговаривали долго, шёпотом, будто боялись нарушить хрупкость момента, будто они могли разрушить эту ночь — так не хотелось, чтобы наступало утро. Они засыпают вместе, почти одновременно, Ландо лишает Оскара всех его забот, рядом с Ландо у Оскара получалось думать только о нём, а когда он рядом, разнеженный, спокойный и слегка пьяный, пахнущий сигаретами и несостоявшимся поцелуем — о нём думалось только хорошо. И что-то в них сегодня меняется, линия событий вдруг закручивается в совершенно другую сторону. Это интимнее, чем секс. Эта измена страшнее, чем физическая близость. Оскару не страшно. По крайней мере пока он беззаботно спит рядом с Ландо в его номере. Но это только пока…