Beg Forgiveness

Ты зашёл слишком далеко…

Эти неизлечимые раны на мне — твоих рук дело!

Ты должен просить у меня прощения!

Kanye West — Beg Forgiveness

***

      — Привет, пап… Я пощадил его. — ответом было лишь дуновение ветра: короткое и сухое, слегка обжигающее кожу.       «А должен был убить, ты мне обещал!» — гремит в ушах грозный бас отца.       — Потому и пришёл объясниться…       Роберт Робертсон Третий присаживается на одно колено перед белой каменной плитой на тёмно-зелёной искусственной траве. Вокруг — сотни сотен таких же могильных плит; с цветами или без. Роберт Робертсон Второй ненавидел цветы. Он любил только алкоголь и табак. Маленький Роберт помнит, как бывшие товарищи отца оставляли на ещё свежей могиле банки с пивом и дорогие пачки сигар; которые потом любезно забрали вандалы.       Сейчас могила отца пустует, и никто её, кроме сына, не навещает. На эпитафии засох толстый слой грязи, что теперь не смыть простой водой — нужно заказывать клининговую службу. Роберт постоянно об этом думает и тут же забывает, откидывая куда-то на задворки сознания. «Великий герой и любящий отец. Мы будем помнить тебя вечно»… На первую годовщину никто не пришёл, хотя многие обещали. Маленький Роберт тяжело переживал это, но Чейз успокаивал: «Да пошли они все на хуй! Самое главное, что пришли мы!»              — Давай сначала… — Роберт проходится рукой по гравировке, и толстый слой пыли в миг оседает на слегка влажной ладони, — вот так. А это тогда на потом.       «Ты говоришь так уже десять лет! Я разве не величайший герой своего поколения?! Разве я не любил тебя?!» — визгливо вопрошает отец в голове сына.       — Я сражаюсь за мир, за который сражался и ты, и дедушка… Надпись на камне — пустой звук, и ты это знаешь.       «А толку от тебя, если ты не убил Эллиота?! А ведь ты обеща-а-а-ал! Ревел как сучёныш и повторял, что убьёшь его! И ведь я поверил тебе, сын! Поверил в тебя!» — продолжает кричать Робертсон Второй. Сын дрожит всем телом, жмурит глаза.       — Ты не понимаешь… — лишь шепчет Роберт, вытирая грязную ладонь о сухую, слегка колючую траву около плиты.       «Ну да, я как всегда самый плохой! Главный гондон всего Лос-Анджелеса! А ты — слабак ебучий! Слышишь меня?! Вырастил, блядь, героя… Думаешь, ты хорошо справляешься? Я всё вижу. Ты угробил мой костюм. Ещё и пульсатор похерил… Вот не умер бы я от рук Эллиота — хуй бы я тебя к костюму подпустил хоть ещё раз в этой ёбаной жизни! Жалкий, ничтожный говнюк!»       — Да, ты прав. Я не такой, как ты. И не должен быть таким же. Кто знает, если бы я пошёл твоим путём… Я бы тоже уже лежал в могиле… А знаешь что, пап? — Роберт встаёт с колена и немного его отряхивает. — Пожалуй, пойду-ка я навещу дедулю…       «Да, да, вали к этому старому херу! Уж он-то тебя пожалеет, по головке погладит, в зад поцелует! Можешь не возвращаться, сучёныш! Никогда, слышишь меня?!» — но сын уже не слышит, ибо ноги несут его к выходу из кладбища.       Около южных ворот стоит величественный памятник Мехамену. В славные годы он был чисто бронзовым, но теперь, за прошествием лет, весь покрыт зелёно-голубым налётом. Роберт отмечает про себя, что этот причудливый оттенок очень близок по цвету к самому первому отцовскому костюму… «Ну, здравствуй, дедуль», — со слабой улыбкой шепчет Роберт, разглядывая гравировку на постаменте: «МЕХАМЕН будет жив, покуда о нём помнят». Лучше и не скажешь.       Робертсон Первый молчит в голове Роберта; он даже не знает, как деда Бобби в жизни выглядел — у отца не было с ним фотографий. Только те, где тот в костюме. И на старых кассетах, где записаны интервью для телевидения, он тоже в экипировке. Роберт запомнил только (со слов отца, опять-таки), что у дедули были пушистые серые усы, которые он слегка подкручивал. И что бабы на него вешались толпами… Но самое важное о дедушке юный Робертсон узнает потом, когда отец покинет этот мир.       Дедушка никогда не убивал злодеев. Даже самых отъявленных, что охотились за ним. Об этом сказала одна пожилая героиня, с которой Роберт как-то встретился у памятника Мехамену… Её звали Марта, она была совсем юной, когда познакомилась с Робертсоном Первым. «Мы (геройская бригада) были против. Как же так?! Они нас, значит, могут убивать, а мы их нет?! Что это за справедливость такая?! — цитировала саму себя Марта, погружаясь в воспоминания. — А потом, когда его не стало, я поняла… Мы должны оставаться людьми. Верить в них, что они исправятся. Такое же случается, правда, мой хороший?.. Ну вот».       Раньше героями звали только тех, кто приносил пользу обществу, не переходя черту. Теперь же, в век новой жестокости, героем считается каждый, кто нейтрализовал злодея тем или иным способом. «Пощада — это для слабых», — сказал как-то один именитый герой по телевидению. Роберт был глубоко не согласен, но вступать в словесную перепалку не решился. Тем более на глазах всей страны…       Роберт Робертсон Первый был Героем старой формации. Он верил в людей, верил в светлое будущее и защищал мир всеми силами; и погиб в бою, сражаясь за свою землю… Люди до сих пор тепло отзываются о нём, приносят к памятнику цветы и записки, где чаще всего написано одно, но самое искреннее и светлое слово: «Спасибо». Роберт Робертсон Второй хоть и был героем, но погиб он не в бою. Может быть, поэтому у него нет своего памятника на кладбище, как у дедули. Или потому, что был жесток и не щадил злодеев?..       — Роббо?! Какого хуя ты на кладбище?! — сильный акцент в речи заставляет Роберта широко заулыбаться. А ведь он так хотел побыть один…       — Встречный вопрос, Фламбе.       — Слышь, я первым вопрос задал. — от героя сильно пахнет орехами.       — Навещал отца. — развязно поясняет Роберт. — А ты?       — Тебя это, блядь, не касается. — огрызается в своей привычной манере Фламбе.       — Ой, да брось! Я тебе душу открыл, про папу сказал! — Чед не понял, искренне ли диспетчер это сказал, или с сарказмом. Вообще, хер его поймёшь.       — Ладно, так и быть… Сегодня день погребения моей бабули. Тридцать лет. — тихо сообщает Фламбе, отводя взгляд в сторону. Стоять около памятника Мехамену и самого Мехамена подобно пытке.       — Сочувствую… А ты случаем не… халву ел? — вдруг спрашивает Роберт; ему не даёт покоя аромат орехов.       — Да. Поминальная халва… Ты чё, блядь, востоковедом заделался, сучка? — Фламбе сильно смутился и тут же сжал ладони в кулаки.       — Да не, просто… У меня была соседка, которая мне иногда халву приносила. — с милой улыбкой поясняет диспетчер. Огненный герой заметно расслабляется.       — Ясно… Раз у нас тут откровения пошли… — Фламбе глядит на Роберта исподлобья мрачным, неморгающим взглядом. — Мехамен убил мою бабулю.       — Боже мой!.. — непривычно громко восклицает Роберт, затем стихает. — Фламбе, мне жаль это слышать.       — У неё была своя банда в Куинсе… Она никого не убивала. — тихо, но твёрдо говорит Чед, глядя Роберту в глаза. — Но Мехамен всё равно её сжёг… И я поклялся, что сожгу Мехамена в ответ.       — Это был не я, ты же понимаешь?.. — уточняет Роберт, не отводя своих глаз.       — Я, блядь, жил этим! Мечтал, как убью этого ёбаного гондона в этом ебучем роботе и отомщу за бабулю! Ты не представляешь, какая это была женщина, Роберт!.. И её отобрали у меня, у моей семьи! Ты же, блядь, знаешь, востоковед ебучий, как у нас всё устроено!.. — активно жестикулирует руками Фламбе, вымещая весь свой гнев воспоминаний на диспетчере.       — Чед, я понимаю. — тихо говорит Роберт, кладя свою руку на левое плечо героя. Тот невольно опешил от прикосновения. — И прошу у тебя прощения. За гибель твоей бабули… — он переводит взгляд на ладонь без двух пальцев… Аккуратно берёт её в свою руку и внимательно разглядывает. Пальцы зажили на удивление хорошо; своевременная скорая помощь спасла Фламбе жизнь. — И прости за это. Ты долго был без сознания, не успел сказать…       — Ну ещё расплачься, блядь! — Чед резко отдёргивает свою правую руку и уходит… Но останавливается через пять шагов, точно вкопанный.       Роберт видит, как уши Чеда становятся красными. Ладони снова превращаются в кулаки, что дрожат от силы, с которой их сжимают. Должно быть, героя тронула искренность слов диспетчера, его мягкий голос и тёплая рука на своей изувеченной ладони… «Спасибо», — совсем тихо бурчит Фламбе.       — А? Что ты сказал? — переспрашивает Роберт без издёвки в голосе, и Чед это слышит и понимает.       — Спасибо… Что не убил меня тогда.       Фламбе уходит дальше, вглубь кладбища. Видимо, чтобы навестить бабушку; и сказать ей, что не убил Мехамена, как обещал всей семье. Но она простит его, он уверен. Это была святая женщина для своих близких…       Роберт чувствует небывалое тепло в своём сердце, будто в нём горит огонёк, когда он смотрит вслед Чеду… И ощущает, как на него с небес смотрит дедушка… И гордится им. Может быть, милосердие смягчит нрав Эллиота и он оставит свою месть Мехамену?.. Остаётся только верить.       Второй Мехамен был злодеем, что позволил человеку около себя стать таким же злодеем, и даже хуже. Третий Мехамен искренне хочет это исправить. Он готов снова простить Полога, пощадить его. Так поступают Герои… Так поступают Люди.