Полынь, апельсины и горсть неприятностей

      Раслу впервые узнал о том, что такое “день рождения”, когда попал в Храм. Там старики ворчали, что это бестолковая традиция варварских северян, а остальные радовались, когда один раз в году им позволяли наесться вкусностей и даже дарили что-нибудь. Например, новую одежду.       Ему сказали, что его день рождения будет в День Миары, как у всех маленьких найдёнышей. Раслу уже знал, что его подобрали в три года, и это ему тоже рассказали, сам он своего возраста и, само собой, настоящего дня своего рождения не помнил. И немного завидовал тем, кто свою дату знал. У них праздник был собственный. Впрочем, первые годы у него-то вовсе никакого праздника не было – слишком мал. Но вот когда его приняли в школу целителей, когда он стал достаточно взрослым, чтобы отстоять целую службу в душном зале храма, в общем, весной перед шестым днём рождения, воспитатель, немолодой строгий Остан-ага, сказал, что в этом году Раслу свой день сможет отметить. На радостях Раслу бросился ему на шею, даже не подумав, что Остан будет ругаться, и тот, конечно, и накричал, и ударил — но несильно, ласково. Почти не болело.       В тот день Раслу рассказал об этом Шему, рыжему, тощему и очень громкому. Тот радостно хлопнул его по плечу и потряс так, что даже голова закружилась.       — Вот, я ж говорил!       Шему свой день праздновал не на солнцеворот. Он жил в храме почти с самого рождения и попал туда весной, поэтому никак не получилось уместить его в день Миары. Его самый первый праздник уже прошёл, и ему подарили медный косник, почти в цвет волос, так что Шему считал себя совсем взрослым. Раслу не спорил, но втайне надеялся, что в этом году тоже достаточно вырос. Так и вышло.       В зарослях у пруда квакали лягушки и стрекотали насекомые. Ленивый полдень плясал солнечными пятнами на зелёной траве, и небо между кронами деревьев в саду было бледно-синее, как камни в надписи на стене у западного входа. Саму надпись Раслу пока прочитать не мог и рассматривал как узор: блестящие волны, мутные в глубине, как вода в пруду. Только пруд был жёлтым, тёплым и заросшим. С год назад кто-то из старших бросил Раслу с обложенного белым мрамором дальнего берега прямо на глубину — так он научился плавать. Но сегодня плавать не хотелось. Солнце грело горячо, но из бухты дул прохладный ветер, и жарко совсем не было.       Шему болтал в воде босыми ногами, а Раслу сидел, подобравшись и завернувшись в длинную, почти до пола, ученическую рясу. Туго завязанный головной платок давил на лоб и свободными краями лез в лицо, но воспитатели сказали, что так ходить надо всегда, и он терпел, хотя тот же Шему за пределами храма носил платок свободно повязанным на шее и уже не раз за это получал.       — У тебя получилось нагреть талисман?       Раслу покачал головой.       — Только тёплыми руками. Не светится даже: я плохо чувствую этот, поток силы.       — А я будто хорошо. Внутри чувствую, а в руках – нет. Как думаешь, тебя накажут, если не научишься до солнцеворта?       Вот умеет же подбодрить. Если бы его лишили праздника, Раслу бы не пережил. Он три года этого ждал, целую вечность! Не могут же взрослые быть такими жестокими из-за какого-то задания. Вся жизнь впереди, чтобы научиться.       Где-то кричали журавли, и такой крик означал, что скоро обед и у них, и у людей. Но сегодня ученики получали невкусный пресный нут с варёной рыбой, и можно было не торопиться, всё не съедят. Только наказать могут.       Из открытых окон стоящего неподалёку учебного дома доносились голоса старших курсов и ругань учителя. Слов было не разобрать, но, может быть, кто-нибудь испортил труп на вскрытии – Раслу слышал, такое часто случалось с теми, кто не умел справляться с силой, при изучении тел. Было даже немного завидно, потому что это значило, что сила, магия, точно есть. Насчёт себя Раслу уже не был уверен, потому что его магия проявилась единственный раз, пару лет назад, когда он случайно исцелил поранившуюся девочку. Она так плакала, что ему самому стало больно в груди, и, помогая подняться, Раслу так сильно хотел утешить её, что сердце откликнулось, пробуждая лечебный дар.       Но теперь, поступив в школу, он не мог даже заставить светиться маленький камень, оправленный в медный конус. Это было самое первое задание, не считая счёта и грамоты, и даже с ним справиться не получалось. Утешало то, что так было у многих, вот у Шему тоже – ничего, не расстраивается.       — Слушай, а вот представь, что на какой-нибудь день рождения, хоть через много лет, появятся твои родители. Что им скажешь?       — Ты к чему?       — Ну просто.       Раслу помолчал. Он-то кое-что помнил про свою семью. Холодные ночи в грязном дворике, голод, голос мамы, которая на него кричала. И ещё одиночество на огромной городской площади, заполненной людьми, когда он потерялся. Наверное, родители уже и не думают, что он живой.       — Не придут.       Шему подобрал под себя ноги, подняв тучу брызг, и подполз поближе.       — Да ты представь! Я ж не говорю, что оно будет.       — Ну не знаю, – он пожал плечами. – “Привет”, наверное.       — Скукота. Я бы подарки за все годы потребовал.       Смешной. Шему подбросили в коробку для ненужных детей совсем маленьким. Откуда придут его родители и с чего им дарить подарки? Раслу улыбнулся. Ладно, нравится мечтать, чего теперь.       — Они тебе много должны.       — Вот-вот!              Лето пришло в душной жаре, вместе с караванами с юга, заполняющими площади и наводняющими храм.       Младшие ученики, несмотря на запрет, иногда пробирались в больницу поглазеть на пёстрых караванщиков, приходящих с болезнями и жалобами, но и подарками для целителей и лекарей и подношениями храму. Там были блестящие украшения, диковинные фрукты в меду, огромные ракушки, выстланные блестящим белым, и ещё столько разных штук, что глаза разбегались. Кто-то ухитрялся стащить что-нибудь с огромных серебряных блюд, но у Раслу на такое никогда не хватало смелости. Да и ловкости – раз за разом, когда остальные разбегались, он путался в ногах, медлил и попадался в руки воспитателей. К середине месяца у него на спине и на заднице уже места живого не было, так много он получал. Но почему-то продолжал ходить вместе со всеми даже когда Остан-ага пригрозил, что ещё немного, и никакого праздника ему не видать.       — На вот.       За два дня до солнцеворота Шему стащил огромный свежий, сохранённый магией, персик. Это был единственный раз, когда Раслу не пошёл с ним. С последнего раза всё так болело, что он едва шевелился.       — Спасибо большое. Что там было?       — Караван из рассветной земли. У них там рабы и даже господа есть желтокожие, круглолицые и с во-о-от такими глазами, – он пальцами оттянул уголки глаз до самых висков.       — Как степняки?       — Не, хуже. И морды, говорю, круглые. Смешные такие, щебечут. Один мне персик дал. А у самого – здоровенная бляха из камня на груди, вроде большущей змеи. Вот стянуть бы её.       Раслу разломил персик и протянул Шему половину.       — Зачем тебе?       — А вот хотя бы тебе подарить. Ну здоровская штука!       Он вздохнул. Следы от розг болели ужасно, и лишний раз получать не хотелось. А если Шем подарит ему что-нибудь ворованное, Раслу сам же и получит, снова. Персик-то хотя бы можно съесть в углу, не оставив никаких доказательств, а что может придумать щедрый до чужого добра Шему и представить страшно. Не спрячешь и не оправдаешься потом.       — Знаешь, мне подарки не нужны, спасибо.       — Да? А я подумал, что тебе вот это понравится.       Шем достал из мешочка на поясе небольшую круглую баночку, наполовину заполненную остро пахнущей травами мазью. Раслу уставился на него.       — Ты где достал? Вот за это тебя точно отходят! И меня тоже…       — Да ты не боись. Это из дальней кладовки в больнице. Сейчас намажем, а к вечеру уже никто не заметит. Но хоть не так больно тебе будет. Давай, пока никого нет.       Они сидели в зарослях под глухой стеной своего общежития. Густые кусты подступали почти вплотную, оставляя только крошечный пятачок, на котором они едва умещались вдвоём. Тайное место, которое скоро станет мало, пока надёжно скрывало от посторонних глаз, даже воспитатели про него не знали и ни разу не находили.       Мазь приятно холодила раны и чуть-чуть щипала. Раслу боялся, что, раз она алхимическая, всё затянется слишком быстро, и кто-нибудь точно поймёт, но скрюченным как креветка ходить на празднике не хотелось. Интересно, между прочим, а креветки будут? Или всё-таки дадут наконец-то вкусного мяса, а не этой морской дряни.       — Спасибо, Шем, – лучше стало сразу. – Я без тебя пропал бы.       — Конечно пропал. Так бегаешь, черепахи быстрее тебя! Но знаешь что. Кирува сказал, что слышал, что праздник для всех будет.       Кирува знал всё обо всём, и поэтому его никогда не было рядом, если дело становилось опасным. Зато он охотно рассказывал всё, что выведал. Раслу улыбнулся и расслабил плечи. По отметинам на спине приятно и щекотно разбегалось целительное тепло, и он чувствовал магию, вливающуюся в кровь. Недавно талисман в его руках наконец-то откликнулся, и с тех пор Раслу остро ощущал каждую каплю силы, проходящую сквозь него. Настолько, что это оглушало. Он прикрыл глаза и впился в сладкий прохладный персик. Рядом чавкал Шему.       — Может, здесь переночуешь? Чтобы Остану лишний раз не попадаться.       Хоть и лето, а ночами на улице всё равно было так себе. Да и, сказать по правде, страшно тоже было: в темноте по саду летали огромные мотыльки с ладонь размером и ползали всякие жуткие твари вроде ядовитых змей, а то и чего похуже. Да вообще, Раслу слишком любил свою удобную постель в светлой спальне, чтобы остаться на улице. Не говоря уже о том, что вот за такое влетит совершенно точно. Его отсутствие заметят, переполошатся, пойдут искать, обыщут весь сад, а там и тайное место обнаружат, и его точно выпорят.       — Нет уж, спасибо, Шем.       Тот пожал плечами и целиком заглотил оставшуюся четвертинку персика почти не жуя. Раслу улыбнулся.       Конечно, зажившие следы заметили. Раслу видел это по глазам взрослых и готов был к наказанию: затеи Шему редко заканчивались хорошим, и чаще всего получал за всё именно он, как самый медленный. Но в этот раз Остан-ага только посмотрел с какой-то странной улыбкой и потрепал его по макушке. Утро своего первого дня рождения Раслу встретил как все, и шрамы совсем не болели.       Их таких было двадцать человек на курсе. Больше половины, если учитель счёта не соврал. И никого сегодня не гоняли ни служанки, ни воспитатели, хоть и был День Миары, и впереди ждала ещё праздничная служба, для них — отдельная, в малом зале, в котором читал молитву не огромный как кипарис настоятель, а спокойный синий жрец с тёплым и мягким, как мёд, голосом.       Раслу молился изо всех сил: жрец говорил восславить Великую Мать за то, что она милостиво уберегла их всех от смерти и приютила в своём доме, позволив учиться её священной науке. И он был очень благодарен за эти милости. Раслу любил жизнь и любил храм, и сад в нём, и огромные нагретые солнцем залы, и зелёный сад, и внутренние дворики, и людей, которые тут жили: друзей, жрецов, целителей, учителей и даже воспитателей, они ведь не всегда были строгими. И ему казалось, что в этот день Миара и впрямь обращает взор свой на всех своих детей и видит все их грехи, и все их прощает, кроме самых ужасных: и непослушание, и глупость, и лень, и всё, за что ругают взрослые. Это был очень хороший день для праздника в честь дня рождения.       Когда завершилась большая церемония у священной реки Мерката, куда от храма растянулась огромная процессия, и их, детей, вели чуть поодаль, чтобы не потерялись и не путались под ногами, стоял горячий высокий полдень. Раслу провожал взглядом отпущенную по течению плетёную лодочку из полыни и душистых цветов, и Остан-ага ждал его — самого последнего, а потом осторожно подтолкнул к остальным и с незнакомой нежностью сказал:       — Ты очень хороший мальчик, Раслу. Не потеряй этого.       Раслу, конечно, не понял, почему он хороший и чего не должен терять, но на всякий случай кивнул, не каждый день его хвалят всё-таки. Весь храм со всей своей землёй был наполнен магией, от которой густой воздух искрился, и на траве оседали капли росы даже среди дня. Ученики шумели, и воспитатели прикрикивали на них. Шему о чём-то ругался с Кирувой, и Раслу боялся, что дело дойдёт до драки. Тогда здоровенный Кирува поколотит Шему, и всех накажут. Но как-то обошлось.       И после, в малой трапезной, их, двадцать празднующих, выстроили на возвышении перед столами и как взрослым пожелали здравия и долгих лет жизни, а потом вручили по холщовому мешочку с медным косником: у девчонок на косниках были подвешены шумелки, шуршащие от каждого движения, а у мальчиков посреди медной пластинки блестел гладкий блестящий камешек, зелёный или голубой. Но даже лучше этого был второй подарок. Большой круглый рыжий апельсин, пахнущий кисло и горьковато. Раслу до сих пор видел такие только у старших, у которых были свои деньги и которые делали покупки в городе. Столы ломились от еды, там наконец-то стояло горячее мясо, но кому оно интересно, когда в руках такое сокровище.       Остан-ага подсказал, что толстую шершавую корочку надо снять, и Раслу усердно сковыривал её, пачкаясь одуряюще пахнущим соком, под напряжённое сопение Шему и Кирувы. Поделенный на три части, апельсин уже не казался таким огромным, но его вкус! Ничего вкуснее он никогда в жизни не пробовал, за все долгие шесть лет.       Шесть. Целых шесть. Теперь у Раслу был свой праздник, хоть и разделенный со многими, медный косник с зелёным камнем, кусочек чуть маслянистой душистой апельсиновой корки и что-то хорошее, что обязательно надо не потерять. Магия текла вместе с кровью и магией был наполнен целый огромный мир.       Но в этом мире, конечно, не было ничего важнее храма, Шему (и Кирувы тоже), великой Миары и маленького, быстро исчезнувшего апельсина.