Только не любив, можно отпустить...

Дождь стучал по оконному стеклу палаты интенсивной терапии, словно торопясь забрать свою дань. Стук этот сливался с монотонным писком кардиомонитора, вырисовывающим на экране угасающую жизнь. Её жизнь. Ирины Алексеевны Павловой. Олег стоял у порога, не в силах сделать и шага. Воздух был густым от запаха антисептика и приближающегося конца. Он, видевший сотни смертей, державший в руках бьющееся сердца, сейчас был парализован. Просто смотрел на неё – такую маленькую и хрупкую под белым больничным одеялом. Его железная заведующая. Его неукротимая Ирина. — Констатируем время... — чей-то голос за спиной прозвучал как приговор. «Нет, — прошептал он мысленно. — Еще нет». Он подошел к кровати, и его пальцы, обычно такие твердые и уверенные, дрогнули, касаясь её холодной руки. Она всегда была холодной. Он помнил, как в ординаторской, за чашкой остывшего кофе, он брал её кисть в свои ладони, пытаясь согреть. Она вырывала, бросая колкий комментарий о недопустимости фамильярности. А в глазах у неё пряталась та самая слабость, которую она разрешала себе только с ним. — Ирина... — его голос сорвался на хриплый шепот. — Ириша... Он гладил её руку, водил пальцами по синеватым венам, которые так ясно проступали под бледной кожей. Эти руки творили чудеса. Спасали. Теперь они безвольно лежали на простыне. Он должен был уметь отпускать. Врач, тем более хирург — первый, кто учится это делать. Но как отпустить часть собственной души? Память, коварная и безжалостная, властно потащила его в прошлое. Не их последний, страстный и отчаянный поцелуй в лифте, украдкой от коллег. А обычный вечер. Их совместное дежурство. Она, склонившаяся над историей болезни, ворчала на нерадивого ординатора. Он подошел сзади, обнял, прижался губами к её шее. — Олег, прекрати, работаем. —Мы и есть работа, — прошептал он тогда ей на ухо. — Мы — это и есть главная работа. Она обернулась, и в её глазах он увидел не начальницу, а женщину. Испуганную этой всепоглощающей силой, что давно уже перестала быть просто влечением. Это была любовь. Та самая, о которой не кричат, которую прячут за профессиональными спорами и колкостями, потому что признаться в ней — значит дать миру оружие против себя. Они боялись этого слова. Никогда не говорили его вслух. Казалось, пока оно не произнесено, ничего не случится. Все будет под контролем. Как же они ошибались. Писк монитора стал реже. Пауза между звуками растягивалась, мучительно долгая. — Прости меня, — выдохнул Олег, наклоняясь к ней так близко, что его слеза упала на её щеку и скатилась, как единственная живая капля в этом царстве смерти. — Прости, что не уберег. Прости, что не сказал... не сказал самого главного. Он знал, что она его не слышит. Но он должен был сказать. Иначе это навсегда останется незашитой раной в его душе. — Я люблю тебя, — прошептал он, и эти три слова прозвучали громче, чем все гудки аппаратуры. — Слышишь? Люблю. Он ждал, что её ресницы дрогнут, что губы тронутся в той самой надменной, любимой улыбке. Но ничего не произошло. Только тишина в ответ. Глубокая, беспросветная, всепоглощающая. «Только не любив, можно отпустить...» — пронеслось в его изможденном сознании. А если любил всем сердцем, каждой клеткой? Если эта любовь стала воздухом, которым ты дышишь? Как тогда отпустить? Только вместе с собственным дыханием. Медсестра тихо подошла и, смотря куда-то в пол, протянула ему маленький, смятый листок бумаги. —Это... это Ирина Алексеевна... вчера вечером попросила ручку. Написала что-то... Олег скомкал листок, не в силах читать сейчас. Потом. Когда останется один. Если вообще найдет в себе силы. Писк монитора превратился в протяжную, ровную линию. Звук, знакомый до тошноты. Звук финала. Брагин медленно выпрямился. Его лицо, искаженное гримасой боли, стало гладким и каменным. Он отпустил её руку, положил её аккуратно на одеяло. Сделал шаг назад. Потом еще один. Он вышел из палаты, прошел по коридору, не видя ничего и никого. Он был хирургом. Он должен был уметь отпускать. В ординаторской, запершись изнутри, он разжал ладонь. Разгладил тот самый листок. Почерк её был неровным, слабым, но узнаваемым до боли. «Олег... Мой единственный. Не вини себя. Я знала. Всегда знала. И этого достаточно. Отпусти меня». Он прислонился лбом к холодной стене, и тихий, бесшумный крик разорвал его изнутри. Кричáло всё его существо. Но снаружи была лишь абсолютная, оглушающая тишина. Он отпустил. И вместе с ней отпустил часть себя. Ту, что больше никогда не сможет любить.