Unerlässlichkeit*

- Я хочу, чтобы это был сон!* Он выкрикивает слова непроизвольно. Нелогичные, детские, выставив их перед собой как щит, пытаясь укрыться от реальности, в которой не осталось места надежде. Но ничего не происходит. Все также мерно стучат старинные стенные часы, доставшиеся от деда, тихо жужжит ноутбук, а аккуратный картонный прямоугольник, прижатый к столу дрожащей ладонью, напрочь отказывается исчезать вместе со своим жутким, абсурдным содержимым. Если говорить начистоту, то чего он ожидал? После мастерской актерской игры во имя и вопреки, которую он начал и закончил исключительно из чувства долга. Наполненные ужасом, злостью и непониманием глаза Куросаки до сих пор снятся ему в липких кошмарах. После них он просыпается в слезах и старается, очень старается осознать, что все позади, они победили, но по-прежнему уже не будет. В тот момент, когда разъяренный и напуганный Ичиго держал его за ворот, пытаясь вытряхнуть, выбить из него ответ, Урю где-то на краю восприятия знал, что все кончено. Куросаки орал и спрашивал, какого хрена здесь происходит, а Исида видел, читал в его лице, почти слышал невысказанное: кем мы были друг для друга? Я скажу ему после, думал он, я объясню все, расскажу, как страшно и больно было решиться, и тогда их снова притянет как два магнитных полюса, и они будут лежать в обнимку на узкой кровати Куросаки и шептаться в ночной тишине сорванными от стонов голосами. А когда после наступило, он понял, что не успел. Он пропустил какой-то важный эпизод между тогда и сейчас, откативший все до заводских настроек, где Куросаки, как когда-то давно, избегал смотреть в глаза и прятался за дурацкими шутками. Открытку явно отправил не Ичиго, не тот Ичиго, с виноватым неловким смешком уклонившийся от поцелуя, когда они наконец впервые за долгое время остались вдвоем. Урю хотел бы, но не мог забыть сбивчивую быструю речь Куросаки о том, что будущего у них не было изначально, что он не должен разочаровать отца, что нужно закончить все сейчас, пока не стало слишком поздно, и, конечно, очевидно, иначе и быть не могло - он не может сделать больно ей. Смелой, честной, умеющей утешить и залечить, оказавшейся решительной в момент между тогда и сейчас. Урю все понял и через силу заставил себя не ударить Ичиго или не упасть перед ним на колени. Именем гордости квинси он покинул дом Куросаки с высоко поднятой головой и больше туда не возвращался. Урю понял, но осознание верности гипотезы впервые попыталось его уничтожить. Приглашение на свадьбу Куросаки Ичиго и Иноуэ Орихиме обжигает ладонь, глаза и как будто все нервные окончания разом. Его трясет мелкой дрожью, тошнота, как перед важным экзаменом в младшей школе, подкатывает к горлу, а в груди почти осязаемо пульсирует невидимая черная дыра. Не появиться нельзя, пойдут разговоры, вопросы, тревожные замечания, чего он хочет меньше всего. Ему не впервой сражаться насмерть с самим собой, вся его жизнь - сплошь усеянное стрелами поле боя. Но именно сейчас, именно этот поединок рискует быть проигранным, потому что Урю знает свои пределы и не может за них выйти. Собирая в чистое намерение одно большое волевое усилие, он не позволяет панической атаке сожрать себя и со всего размаху впечатывает в столешницу сжатый кулак. - Если тебе понадобился новый стол, от этого можно избавиться более цивилизованным способом. Урю резко оборачивается, застигнутый врасплох ледяным голосом. Рюкен подпирает плечом дверной косяк и даже после тяжелого рабочего дня в операционной выглядит как модель для рекламы светлых костюмов и премиальных оправ для очков. Увлекшись самобичеванием, Урю не заметил и не почувствовал его приближения и теперь судорожно пытается взять себя в руки и не выглядеть разбитым, потому что именно от родного отца, которого он увидел впервые уже почти взрослым, слышать обвинение в слабости унизительнее всего. - Рюкен. Диалоги никогда не были их сильной стороной. С того дня, как юному Урю представили высокого молодого мужчину с белыми, как дым от сигареты в тонких пальцах хирурга, волосами, ослепительно красивого холодной недосягаемой красотой, он понял две важные вещи. Он очевидно больше похож на мать. И называть этого жуткого незнакомца отцом он не сможет никогда. Рюкен подходит и бесцеремонно забирает приглашение. Тактом он тоже никогда не отличался. На холодном лице неуловимо сменяется несколько оттенков, но настолько быстро, что считать их не получается. Урю видит только сдвинувшиеся хмуро брови и опасный прищур. - Куросаки всегда умели разбивать сердца. Вот именно поэтому держать молчаливую дистанцию куда проще. У Рюкена патологическая способность выбивать его из колеи одной фразой. Урю даже не пытается задавать вопросы. Что ты имеешь в виду? Откуда ты узнал? Бессмысленно. С Рюкеном не работают привычные модели и техники поведения. Так было с самого начала. Он всегда подавляет, раздражает, пугает и заставляет чувствовать себя наивным и глупым мальчишкой, опытным образцом под микроскопом, сгустком оголенных проводов. Иногда Урю его почти ненавидит. - Тебя это не касается. - Намеренно отворачиваясь, уворачиваясь от пристального взгляда, отвечает он, на что Рюкен показательно вздыхает, как смертельно уставший от кромешной глупости окружающих носитель белого пальто. В прямом и переносном смысле, разумеется. - Урю, - отец щелкает зажигалкой несмотря на то, что Урю ненавидит сигаретный дым в помещении, - это касается не тебя лично, хотя я понимаю твою зацикленность на собственной персоне, приглашение адресовано семье Исида, поэтому достаточно обладать лишь базовыми аналитическими навыками для понимания того, что мы идем на торжество вместе, очевидно. Однако в наличии у тебя способностей к критическому мышлению я начинаю сильно сомневаться. Рюкен не был бы Рюкеном без феерического умения оскорбить его спустя минуту на одной территории. Когда-то Урю всерьез пытался понять мотивы поведения, разобраться хотя бы в части того запутанного клубка личных данных, из которого состоял сложный и непонятный Рюкен, даже малодушно завидовал нормальным семьям с простыми и понятными отношениями. Но по мере взросления быстро понял, насколько непосильную задачу взвалил на свою и без того расшатанную нервную систему, смирился и задался единственно способной сохранить душевное равновесие целью - избегать отца насколько возможно. Как будто стало легче, а раздражительностью очень удобно получалось маскировать нелогичную и ненавистную ему самому тягу выстроить с Рюкеном что-то более значимое, чем взаимные баррикады. Сбегать днями и ночами к Куросаки тоже отлично помогало отвлекаться и не думать о возможном, гипотетическом, одиноком будущем, где он окажется один на один с Рюкеном в огромном мрачном доме. Но будущее наступило быстрее, чем он предполагал. - Это исключено! Урю протестует по привычке, прекрасно понимая неизбежность принятого за него решения. - Что ж, как я и предполагал, у кого-то типа Куросаки Ичиго не получилось сделать тебя послушным. Рюкен, категорически не знакомый с понятием личного пространства, разворачивает его к себе, больно ухватив за локти. У оцепеневшего от усталости и вымотанного ситуацией Урю даже нет сил вырваться, он только зло смотрит снизу вверх, некстати сокрушаясь о том, что уже вряд ли дорастет и перерастет высоченного отца. - Можно подумать, получилось у тебя. - Шипит он, гордо вздергивая подбородок. Еще не хватало демонстрировать гостям их теплые семейные чувства. Усмехаясь холодно и как-то особенно опасно, Рюкен снисходительно наклоняется к нему, что совершенно излишне, по мнению Урю, и вдруг похлопывает по щеке. Мягко, едва ощутимо, но достаточно, чтобы дернуться как от удара. - Я еще даже не начинал. Прежде чем ошарашенный Урю успевает хоть как-то отреагировать, отец уже направляется к выходу, привычным тоном главврача раздавая указания. - Составь ТЗ по дресс коду и возможному списку подарков, чтобы мы успели должным образом подготовиться и не уронить честь. В гардеробной доведенный до зацикленности порядок за четверть часа сменятся хаосом. Будущая чета Куросаки будет рада видеть своих гостей в тотал блэк, что отнюдь не коррелируется с его обычной палитрой цветов в одежде. Сваленные горой вещи холодно сверкают всеми оттенками белого и голубого, а ситуация в шкафу отца с огромной долей вероятности абсолютно такая же. Хорошо, думает Урю, это можно посчитать работой, проектом, подготовкой к сражению, если хотите. Идею шопинга он отметает сразу. Уже проходили. Тонкому и стройному Урю было проще, приятнее и быстрее сшить костюм самому, чем удрученно скитаться по магазинам в поисках эстетично сидящей пары. Поэтому посвятив несколько часов эскизам, он нехотя спускается в столовую докладывать Рюкену вводные. На удивление, тот внимательно разглядывает наброски, даже забыв о недокуренной сигарете. Урю недовольно впечатывает окурок в пепельницу. За окном мутные февральские сумерки предвещают пару месяцев работы в мастерской, чтобы успеть в срок. - Я не уверен насчет двубортной модели. - Он перелистывает скетчбук на нужное изображение, подсев к Рюкену, чего не сделал бы практически ни в какой ситуации, и смутно чувствует знакомые горько-терпкие нотки парфюма и запах табака и больницы. Пару секунд отец напряженно всматривается в эскиз, после чего поворачивается к сыну и закрывает блокнот. - Если ты думаешь, что не будешь выглядеть великолепно в чем угодно, я готов предоставить опровергающие аргументы. Урю моргает и только спустя пару мгновений осознает, что это был комплимент. В стиле Рюкена, но определенно комплимент, заставляющий усомниться в реальности и адекватности происходящего. Не зная, как реагировать, и борясь с нахлынувшим смущением, он хмыкает, зачем-то обещает Рюкену взять в работу костюм и для него и трусливо сбегает, провожаемый пристальным нечитаемым взглядом. В последующие недели он правда не может решить, ненавидеть или благодарить своего решившего ступить на праведный путь бывшего, благодаря предстоящему бракосочетанию которого они с Рюкеном вынужденно начали взаимодействовать больше, чем за все прожитые годы. Урю непривычно каждый вечер вступать в связный разговор вместо взаимных оскорблений. Он учится не шарахаться от странно доброжелательного, если это слово вообще к нему применимо, отца, пить с ним кофе по утрам, отчитываясь о проделанной работе, видеть его в дверях мастерской и быть благодарным за отсутствие лишних вопросов. Потому что меньше всего он хотел бы обсуждать с ним прошлое с Куросаки, которое он день за днем мужественно и самоотверженно закапывает все глубже в воображаемую ледяную могилу. Однако умение Рюкена появляться в поле зрения в не самые подходящие моменты изменению не подлежит. Так и эдак крутясь перед зеркалом в одних брюках, Урю пытается понять, не нужно ли еще немного ушить в талии, когда сталкивается в отражении со взглядом отца. Будь проклята его способность к бесшумному передвижению. Вообще-то, у Урю нет проблем ни с самооценокой, ни с собственным телом, но прямо сейчас он совершенно бессознательно хватает первую попавшуюся ткань в неловкой попытке прикрыться. - Впредь буду благодарен за предварительный стук. - Маскируя раздражением нахлынувшее иррациональное смущение, он любимым жестом поправляет и так безупречно сидящие на переносице очки. - Ты собирался снять с меня мерки, - Рюкен показательно ударяет костяшками по двери, - и совершенно необязательно так дергаться. Он выглядит расслабленным и уверенным в себе, непринужденным, немного уставшим, но вполне ожидаемым и привычным. Почти. Потому что Урю долгие, долгие годы привык анализировать малейшие оттенки образа отца, всегда готовый бить или бежать, и что-то неуловимое заставляет насторожиться, как дикого зверя в страхе перед западней. Но страх разрушает разум, страх это малая смерть*. Поэтому он решает не зацикливаться на том, что именно во взгляде Рюкена стало новым, и решительно берется за сантиметровую ленту. В жизни Урю множество раз приходилось терпеть поражения, крах планов, выстроенных на ошибочной переоценке своих возможностей, и он в точности знает, обычно любое падение приведет в будущем к лучшей версии себя при должном усердии и смирении. Но в тесной для двоих мастерской, среди выкроек и манекенов он никогда еще не чувствовал себя настолько неуклюжим и обреченным на неудачу. Пытаясь как можно меньше касаться Рюкена, что заведомо провально, он заставляет руки не дрожать, а мозг - не искать причин предобморочного состояния, в которое его загнал, казалось бы, самый обычный бытовой эпизод. - Подними руки. - Бормочет он и обхватывает лентой грудную клетку отца, стараясь стоять как можно дальше. Но получается все равно ближе, чем когда-либо, ближе, чем он готов был оказаться. Слишком близко ко всему запертому на десяток замков в голове, иррациональному и пугающему, от чего он так долго и тщетно прятался. Он судорожно выдыхает куда-то Рюкену в шею, хочет отстраниться, но зачем-то поднимает голову и видит остекленевший взгляд холодных серых глаз. И каменеет, как будто пойманный на крючок. Ощущая разом тяжелый парфюм, твердые мышцы, шершавую ткань домашней рубашки Рюкена, Урю не верит сам себе, что оказался в этой точке. - Рюкен, - он почему-то шепчет и все еще стоит на месте в вынужденном объятии, - может, отдадим твой костюм на аутсорс? Рюкен смотрит мутно, дышит тяжело, его рот дергается то ли в улыбке, то ли в попытке оскала, и Урю прекрасно понимает, как они оба выглядят со стороны. Неправильно, ненормально, против всех законов и правил. Отмирая, он разжимает руки и дергается назад. Он не должен, не может, не имеет права. И, как назло, убегать больше не к кому. Рюкен отмирает тоже, но только чтобы перехватить его за талию. - Урю, - низкий голос отца в душной тишине звучит вкрадчиво и жутко, - ты меня боишься? Да, хочет крикнуть он в ответ, и себя самого в придачу. - Ты не чувствуешь, когда нужно остановиться, Рюкен? - Упираясь ладонями в широкие плечи, Урю знает, что заливается краской сразу от кончиков ушей до груди, и пытается не смотреть на их отражение. - Так сильно дрожишь, Урю. Он держит крепко, обеими руками, большими и горячими, и там, где их тела касаются друг друга, как будто клубится концентрированная раскаленная рейяцу. Его насильно и недвусмысленно, уверенно и беспощадно прижимает к себе Исида Рюкен, родной отец, который был им только по крови, и самый красивый мужчина, которого видел Урю в своей недолгой жизни. Куросаки никогда не обнимал его так. От осознания этого сводит пальцы на ногах. - Отпусти, - выдыхает он, - мерки. - Отдадим на аутсорс. В тоне Рюкена слышится рык, животный ропот, как у большого дикого кота с добычей в зубах, и Урю накрывает такой сильной волной вожделения, что он едва не отключается, вцепившись в рубашку отца. - Умница, - шепчет тот, касаясь губами его волос и глубоко втягивая носом воздух, - мой красивый мальчик. Урю зажмуривается, инстинктивно хватает зубами воротник Рюкена и позорно стонет только от слов и одного объятия, унизительно беспомощный и растоптанный собственным вырвавшемся наружу тайным желанием. Годы отрицания летят к черту. Он хочет, чтобы Рюкен наконец поцеловал его, чтобы схватил за горло, чтобы перегнул через стол, держа за волосы. Его колотит крупной дрожью, когда губы Рюкена осторожно целуют мочку. - Боже, боже. - Повторяет Урю, прижимаясь к отцу добровольно, готовый умолять и вечно гореть в адском пламени. Едва он решается и запрокидывает пылающее лицо, в кармане Рюкена оглушительно начинает орать телефон. Пожалуй, впервые он слышит настолько грязные ругательства, но врачам нельзя игнорировать звонки. Смущенный и красный, Урю отскакивает от отца и пробует выровнять дыхание, пока Рюкен коротко просит собеседника подготовить основную операционную и обещает быть в течении получаса. Всегда в подобных случаях он молча и стремительно покидал дом, собранный, готовый биться за чужую жизнь. Сейчас он успевает мягко пропустить сквозь пальцы отросшие волосы Урю и за одну короткую, но бесценную секунду искренней ласки стать роднее, чем кто-либо когда-то был. Даже Куросаки. Ожидаемо Урю не спит всю ночь, ворочается с боку на бок, подставляет лицо холодному воздуху из распахнутого окна, большими глотками глушит ледяную воду и слоняется по дому как неприкаянный призрак. И прислушивается, хотя знает, что Рюкен может вернуться и сутки спустя. Итак, они перешли черту, зону отчуждения, охраняемую так долго, что уже и не вспомнить, в какой именно момент она появилась. Сколько ему было тогда? Тринадцать? Четырнадцать? В процедурном кабинете остро пахло хлоркой и реагентами, белый свет резал напряженные глаза. Сквозь заляпанные очки он видел, как Рюкен перетягивает его предплечье жгутом и берет кровь на анализ, потому что после тренировок по убийству пустых физическое тело особенно остро доказывало свою материальность. Оглушенный битвой, Урю не слушал наставлений и оскорблений в собственной беспомощности и только следил за уверенными, отточенными движениями отца. Он безразлично смотрел на шприц и пробирку, не чувствуя боли и не двигаясь, но дернулся, стоило тонким пальцам Рюкена зажать место укола. Глядя на эту худую сильную кисть, затянутую в резиновую перчатку, на светлую кожу между ее краем и закатанным до локтя рукавом халата, он почувствовал, как пересыхает горло, а в солнечном сплетении закручивается горячая пружина. Паника, жар, неизвестное нечто. - Урю, ты еще и оглох в придачу ко всему? - Рюкен грубо разгладил пластырь и согнул его руку. - Подержи так пять минут. С того дня он решил, что чем-то заразился. Иных объяснений просто не шло на ум. Он старался избегать Рюкена еще тщательнее, не смотреть на него, не замечать чужие взгляды на отце, полные восхищения, и не мог спастись от вязких, стыдных снов, после которых ненавидел себя и свой новый, взрослеющий организм. А потом появился Куросаки. Улыбчивый, честный, раздражающий, яркий как летнее солнце. После каждой несерьезной перебранки он таскал Урю на крышу есть булочки, хлопал по плечу и извинялся. Вместе они учились, сражались, спасали, боролись со страхами и преодолевали самих себя. И было таким естественным, когда Ичиго однажды прижал его к школьной ограде поздно вечером и неловко поцеловал. Как будто так и должно было быть. Как будто Урю родился именно затем, чтобы сбегать с ним от посторонних взглядов в темноту кинозалов, в безлюдные парки. Закрываться на замок в комнате Куросаки и всхлипывать в зажимающую рот ладонь, чтобы ни один звук не просочился вовне. И даже изнурительные спарринги с отцом, который выстрелил в его грудь ради возврата сил, Урю пережил стойко, хотя у них были все шансы уничтожить друг друга. И ходил в больницу, почти не загибаясь от противоречивых чувств. И столько раз лежал беспомощный на жесткой койке в отдельной палате, где Рюкен появлялся, казалось, только затем, чтобы лишний раз напомнить, как он разочарован в сыне. Куросаки был его барьером, они дополняли друг друга как две противоположности, и Урю чувствовал себя нормальным, полноценным, заземлённым в этой цельной первой любви. Запер пугающие мысли о Рюкене на веки вечные и возвращался домой через день. Пока не началась война, изменившая всё. Способность к саморефлексии - его гордость и достижение - теперь оборачивается против него. Как вести себя дальше и жить в целом, он не имеет ни малейшего представления. Раз за разом прокручивая в голове ощущения от прикосновений Рюкена, он только под утро забывается беспокойным сном. Входная дверь внизу хлопает действительно лишь поздним вечером следующего дня. Малодушно поторговавшись с собой, Урю сходил только на последнюю пару по специальности, приготовил ужин и сидел с конспектом по теории моды не в состоянии сосредоточиться. Он срывается на первый этаж спустя пару ударов сердца, еще не знает, что скажет и как посмотрит, но торопится в холл, перепрыгивая через ступеньки. Рюкен тяжело падает на диван и выглядит разбитым. Урю отмечает поникшие плечи, тень щетины на нездорово бледном лице, морщинку между бровей, измятую больничную форму, которую он даже не снял, пакет со вчерашней одеждой, покрасневшие глаза и подрагивающие от усталости руки, так любимые Урю. И понимает: не спас. Так бывает, именно об это разбилась детская мечта пойти по стопам отца. Между уничтожением пустых и выдиранием живых из лап смерти Урю выбрал первое, но из них двоих настоящим героем был именно Рюкен. Не находя нужных слов, которых возможно и не существует для такой ситуации, Урю впервые не уходит к себе, а смело шагает к отцу, на ходу засовывая очки в карман, и опускается на пол у его ног, как хотел уже давно. Ты сделал все что мог. Ты ни в чем не виноват. Ты мужественный и смелый. Твои руки не дрогнули до самого конца. Все это он мысленно говорит изможденному Рюкену, обхватив его ладони своими и уткнувшись в них лицом. Отец издает то ли вздох, то ли всхлип и сгибается пополам, чтобы благодарно прижаться губами к темной макушке. Они сидят так несколько долгих минут, делят пополам боль, проживают неизбежное, пока наконец Рюкен не расслабляется. Мягко высвободив руки, он гладит лицо Урю. - Вставай, - тихо нарушает он их общее молчание, - ты простудишься. - На кухне есть жареный рис и пирожные, - отвечает Урю, справляясь с приливом острой нежности, сочувствия и восхищения стойкостью этого необыкновенного человека, - прими душ, поужинай и ложись спать, уже очень поздно. Рюкен улыбается - и как будто непроглядной ночью встает полная луна и разгоняет липкий мрак жемчужным светом. Он улыбается ему, так ласково, что сердце сладко и неверяще щемит. За то, чтобы увидеть его таким, уплачено расставанием и чьей-то смертью, но Урю обещает ни о чем не жалеть. - Ты приготовил еду и ждал меня? Раньше нашлось бы десяток способов огрызнуться в смущении. Ответил бы, что готовил себе, но не рассчитал объем, сидел за книгой и не уследил за временем. Отвернулся бы, фыркнув и спрятавшись за челкой. Но раньше осталось погребенным под рухнувшими окопами, поэтому он кивает и разрешает себе ласково и трепетно поцеловать худые пальцы Рюкена. - С возвращением. Его жизнь превращается в танцы на минном поле - никогда не знаешь, в какой момент рванет. Ударная волна накрывает их с Рюкеном в немногие часы вне работы и учебы, и Урю как будто постоянно чувствует приставленный к горлу нож. На холодной, стерильной, как операционная, кухне, он смешивает ингредиенты для выпечки, словно несостоявшийся ученый в лаборатории, а Рюкен стремительно появляется за спиной. - Меньше сахара, - обжигает шепотом шейные позвонки в вырезе футболки, - Урю. Опирается своими идеальными ладонями о стол по обе стороны от Урю и почти накрывает собой. Не делает практически ничего, даже полноценного объятия, но венчик начинает мелко подрагивать в руках. - Мне хочется послаще. - Выдыхает Урю и позволяет себе, сходя с ума от вседозволенности, откинуть голову и податься назад. Ни в одной битве он не был настолько смелым. Ощущая спиной тяжелое дыхание, плечо под затылком, он прикрывает глаза и приказывает коленям не подкашиваться. Когда горячие полураскрытые губы жадно касаются шеи от уха к загривку, Урю выгибается. - Достаточно сладко? - В голосе отца улыбка смешивается с жаждой. - Еще немного. - Он зарывается пальцами в волосы Рюкена, такие шелковистые, и прижимает его рот к судорожно бьющейся вене над ключицей, мечтая, чтобы остался след. Иногда они не видятся сутками. У Рюкена ночные дежурства и период ОРВИ в городе, Урю учится как проклятый и засыпает над швейной машиной. Они торопятся и осторожничают одновременно, доводя друг друга до исступления и разбегаясь по углам. Урю старается не говорить о чувствах, поменьше думать и плыть по течению, впервые в жизни решаясь быть собой, а Рюкен, властный, магнетически притягательный, рушит его личные границы последовательно одну за одной так, как будто готовился к этому долгие годы. Урю надеется, что это правда, и с каждым днем отдает себя по кусочкам. - Поцелуй меня, - Урю всхлипывает, плохо помня, как именно оказался на коленях Рюкена, и, щурясь без очков, всматривается в его лицо, - умоляю, Рюкен, поцелуй меня наконец. Справедливости ради, фильм был мутным. Какой-то затянутый артхаус с претензией на оригинальность и мрачным цветокором. Урю не чувствует никаких угрызений совести за то, что к середине окончательно перестал следить за повествованием и, опьяненный полумраком, скользнул к Рюкену под бок, прижавшись и царапнув короткими ногтями по груди. Кажется, они уронили пульт. Кажется, вместе с ним об пол ударились отлетевшие пуговицы рубашки. Урю плевать. Он сжимает ногами бедра Рюкена, исступленно скребет пальцами по его плечам, хочет его так, что сводит скулы. - Урю, - рычит Рюкен, и его ладони как будто сразу везде - ведут по спине, задирают майку, гладят живот, - ты научился просить? Похоже, для восстановления равновесия во вселенной Рюкену обязательно иногда быть жестоким ублюдком. Он вдруг больно тянет за волосы, прикусывает кадык, второй рукой стискивая ткань домашних штанов. Урю чувствует, как сильно у него стоит. - Куросаки Ичиго ты тоже так умолял? А, Урю? Мерзавец. Урю хочется его ударить и расплакаться, потому что это грязный ход. Он дергается в попытке сбежать, но чертов Рюкен всегда был сильнее. - Тихо, тихо. - У него железная хватка и хриплый голос. - Пошел ты, - выплевывает Урю, злой, уязвимый, слишком открытый перед ним. Его душат слезы, обида и абсурдная сейчас страсть вместе, - я тебя ненавижу. - Из нас двоих, - шепчет Рюкен, стискивая его запястья, - хуже тому, кто ревнует даже когда уже нет повода. Запрещенный прием. Эмоциональные качели, на которых он никогда не хотел качаться. Но даже без очков Урю видит, какое отчаянное и серьезное у Рюкена лицо, и с измученным стоном целует его первым. Это оказывается в сотни раз лучше, чем в его влажных снах и тайных фантазиях, лучше, чем он мог осмелиться представить. Мокро, бешено, жарко до сверхновых перед зажмуренными глазами. Он трется о бедра Рюкена в такт движениям языка у себя во рту, хнычет в его губы и хочет распасться на атомы, став воздухом, которым дышит Рюкен. - Ты даже не представляешь, - на секунду Рюкен отрывается от него, серые глаза в полутьме кажутся черными дулами, - как долго я… Урю не дает ему договорить. Он не готов услышать. Не сейчас, когда нервы натянуты до какого-то опасного предела, в шаге от сенсорной перегрузки и позорной истерики. Задыхаясь, подчиняясь тому, что сильнее их обоих, он едва не кончает, когда Рюкен прикусывает его язык. - Я знаю, - хрипит Урю между поцелуями и пытается содрать рубашку с его плеч, - я тоже. - Ты мой. - Рычит Рюкен и, боже, наконец-то, опускает руку между их телами. Экран с титрами гаснет за спиной Урю одновременно с его вскриком. В конце марта он вынужден признать, костюм Рюкену придется покупать. До свадьбы Куросаки, которая еще не случилась, но уже кардинально изменила его жизнь, жалких пара недель, а Урю, загруженный дипломной работой и вечно невыспавшийся, едва успеет дошить свой пиджак. Катастрофически не хватает часов в сутках и Рюкена. Особенно Рюкена. Дорвавшись однажды, он почти с ужасом неотвратимого ощущает как отказывают тормоза, срывает клапаны, смывает плотину. Ему приходится снова и снова взывать к выдержке и не вести себя как безумный сталкер, карауля Рюкена у двери в ванную, в его кабинете, на пороге спальни, где он так хочет провести вместе хотя бы одну ночь. По-настоящему. Пойти до конца и отдать себя полностью и безоговорочно. Урю уже давно не невинный отрок, не неопытный подросток в плену познания самого себя. Он твердо знает чего хочет, без сделок с совестью и рассуждений о морали, решившийся давно и окончательно. Рюкену хватает самообладания не вестись на провокации и после головокружительных поцелуев по углам с сожалением уговаривать Урю лечь спать вовремя. Он просит не торопиться и быть сдержаннее, когда Урю заходит за ним в примерочную, провожаемый любопытным взглядом девушки-консультанта. - Я хочу всего лишь поправить тебе галстук. - Говорит Урю и смотрит из-под опущенных ресниц, прекрасно зная, как это нравится Рюкену. В ярком свете дневных ламп, отражаемых зеркалами, его волосы, оттененные черным пиджаком, искрятся морозным инеем. Благодаря высокому росту и идеальным пропорциям, дорогой костюм сидит безупречно, и Урю на мгновение не хочет, чтобы это видел кто-то, кроме него. - Урю. - Рюкен предупреждающе щурится сквозь очки, но не отходит ни на шаг. - Здесь нет камер. - С щекочущим нервы азартом Урю хватает его галстук, наматывает на кулак и дергает на себя, приподнимаясь на цыпочки. - В другой раз, - понижает голос Рюкен, - этим галстуком я свяжу тебе руки, чтобы не наглел. Он целует коротко, но властно и глубоко, как любит Урю, и отрывается за секунду до того, как фоновая музыка могла бы перестать их заглушать. - Буду ждать с нетерпением. - С какой-то сумасшедшей эйфорией обещает Урю. Несколько часов спустя на темной и безлюдной парковке Рюкен с силой вжимает его в пассажирское сидение, доведенный до бешенства провокациями. По-хорошему, у них есть не больше четверти часа, прежде чем Рюкену будет необходимо ехать на ночную смену, а Урю - возвращаться в пустой дом. Он закусывает собственные костяшки и подавляет всхлип, глядя, как пальцы Рюкена сжимают его соски. Кружится голова, потеет спина в распахнутом пальто, в носу подозрительно щекочет. У новенькой иномарки тонированные стекла, но лобовое остается обычным, и Урю прошибает от одной мысли о том, что их могут увидеть. Чувствуя себя пойманным, загнанным в угол, он хватается за ремень на брюках Рюкена и облизывает губы. - Позволь мне. - Просит и склоняет голову между рулем и бедрами Рюкена. - Черт, - хрипло ругается тот сквозь стиснутые зубы, - не выводи меня. - Позволь, - Урю прижимается раскрытым ртом к плотной ткани под пряжкой, вцепляется в колено мертвой хваткой, неудобно изогнувшись, - я буду послушным. Рюкен стонет. Твердый, горячий, напряженный как лук. Матерится и кладет ладонь на затылок Урю, отодвигая сиденье назад. К началу дежурства он конечно не успевает, но заведующему иногда простительно. Глубокой ночью перед зеркалом Урю трогает свои припухшие яркие губы. На языке все еще вкус Рюкена, а в голове ни одной связной мысли. Он улыбается и уже знает, что сегодня наконец нормально заснет. Ласковое апрельское солнце зайчиками прыгает по узким бокалам и бутылкам с шампанским, за высокими окнами банкетного зала плывет вишневый цвет, ослепительно красивая Орихиме нежно обнимает его за плечи и благодарит за роскошный букет. Почему-то Урю ожидал увидеть весь Готэй полным составом, однако на скромное торжество пришли только непривычно затянутая в вечернее платье Рукия и Ренджи с Бьякуей. По словами Ишшина, Урахара предложил частным порядком доставить молодоженов в Сейретей для масштабной афте-пати, поэтому среди гостей преобладают родственники и друзья по учебе и работе. - Спасибо, что пришли. - Ичиго в белом фраке протягивает ему руку и смотрит в глаза. Они не виделись с того дня, как Урю хлопнул дверью его спальни, и, по ощущениям, прошла целая вечность. Подавая ладонь, он против воли весь подбирается. Совместное прошлое кадрами проносится перед глазами, грубые пальцы Куросаки знакомо и как будто сильнее, чем нужно, сжимают кисть. Подавляющее ощущение неотвратимости судьбы, предопределенности каждого шага, неизбежности любого поворота настигает Урю за короткие секунды, но он научился отпускать и ни о чем не сожалеть. Только когда стоящий рядом Рюкен неестественно откашливается и с безукоризненной вежливостью желает молодым всех причитающихся по случаю благ, Ичиго выпускает его руку и натянуто улыбается. Торжество проходит ровно так, как могла бы проходить любая другая свадьба - с поздравлениями, хорошей музыкой, красивыми людьми и вкусными закусками - но мнительный Урю никак не может расслабиться и залпом вливает в себя игристое. Ему кажется, что все вокруг смотрят на них. Смотрят, как Рюкен с непринужденным видом отодвигает перед ним стул, как придерживает дверь и помогает наполнить бокал, словно это само собой разумеющееся. И во время медленного танца Урю одновременно с ужасом и предвкушением ждет приглашения, но Рюкен с коллегами Ишшина выходит покурить. Вполуха слушая трескотню бывших одноклассников, Урю старается не смотреть на бывшего парня и просто ждет, когда этот бесконечный день закончится. - Ты в порядке? - Рукия обеспокоенно и словно очень понимающе заглядывает в лицо, и он только сейчас осознает, что выпил лишнего. - Конечно, - он тепло улыбается и почему-то хочет ее обнять, - здесь просто немного душно. Сетуя на плохую вентиляцию, она коротко сжимает его плечо, хотя очевидно не верит такому объяснению. - Здесь есть внутренний дворик, - перекрикивая излишне громкий трек, Рукия машет в сторону черного входа и уходит к окруженным облаком сладких духов подружкам невесты с таким видом, как будто хотела сказать совершенно не это. Он оглядывается вокруг. Девушки водят хоровод вокруг счастливо смеющейся Орихиме и готовятся ловить букет, Ренджи за соседним столом пьет на брудершафт с её отцом, и даже строгий и невозмутимый Бьякуя что-то серьезно говорит на ухо Ичиго и выглядит как читающий нотации проповедник. Кивнув Кейго и прячась от вездесущего фотографа, он уходит на свежий воздух. В крохотный заросший сад почти не доносится звуков из помещения и слышен только гул вечереющего города и жужжание пчел в цветущих деревьях. Глубоко вдыхая сладкий весенний запах, он прислоняется к дереву, закрывает глаза и наслаждается спокойствием. В конце концов, Урю никогда не был завсегдатаем шумных вечеринок. Скоро они с Рюкеном с чувством выполненного долга отправятся домой, и этот непростой день тоже превратится в воспоминание. Он проводит в благостном уединении несколько бесценных минут, пока его не нарушает знакомая рейяцу. - Тебе никогда не нравились людные места. Урю думает, почему из всех людей перед ним стоит именно Куросаки, и ощущает себя заложником злого рока. - Про этот сад в курсе только Рукия, она тебе сказала? - Зачем спрашиваешь, если знаешь ответ? Ичиго всегда умел начать трепаться ни о чем, совершенно индифферентный к нежеланию Урю поддерживать беседу. Зачем-то он пускается в объяснения, почему именно сюда никто не ходит, рассказывает, что места слишком мало и гости наверняка бы теснились и истоптали клумбы. - А Рукия тоже ценит одиночество, поэтому секрет достался ей одной, к тому же… - Куросаки, - Урю останавливает его и поднимает глаза. В последних закатных лучах волосы Ичиго горят бронзой, - что тебе нужно? Похоже, прямой вопрос застает врасплох, и Ичиго заметно тушуется. - Ничего, - он мнется перед Урю, смотрит исподлобья, пахнет алкоголем и новым приторным парфюмом, который ему абсолютно не подходит, - я только хотел сказать… - Не нужно, - в похожем на защитный жесте Урю поднимает руку к переносице и поправляет очки, - ты уже сказал достаточно. - Что я скучаю! Вот оно. Сбывшееся плохое предчувствие, копошащееся в груди все предыдущие дни, а он всегда доверял своей интуиции. Одним махом выпитое за вечер резко бьет в голову и заставляет чувствовать острое сожаление о том, что они с Рюкеном вообще сюда явились. С Рюкеном. Урю сжимает зубы, фокусируется мыслями на нем и смотрит в сторону. - Исида, - Куросаки никогда не любил, чтобы его игнорировали, - ты не понимаешь. Мне тоже тяжело, мне не хватает тебя. - Замолчи. - Я поступил так, как должен был, но мне правда, - он вдруг подается вперед и хватает за предплечья, - правда сложно. С глубоким вдохом и медленным выдохом Урю мысленно считает до трех, чтобы успокоиться. - Куросаки, - он старается говорить угрожающе и пытается сделать шаг назад, - отпусти меня сию минуту, и забудем этот абсурд. - Давай попробуем остаться хотя бы друзьями, Исида? Какая избитая, банальная, картонная фраза из бульварного романа или дешевой мелодрамы для домохозяек, думает Урю со злостью. - Хотя бы? - Шипит он, дергая руками и стремительно теряя контроль над собой и над ситуацией. - Ты со всеми друзьями зажимаешься по углам? Жене своей тоже однажды предложишь остаться друзьями? Вопреки ожиданиям, Ичиго не дает ему по морде, хотя за такое мог бы, и Урю это понимает, жалея о сказанном буквально сразу. - Все также быстро выходишь из себя, - Куросаки смотрит одновременно раздраженно, виновато и почти нежно, - я скучал даже по этому. Он наклоняется и прижимается лбом к его плечу, как любил делать в самые отчаянные и безвыходные моменты, и Урю по давней привычке, по тактильной памяти на секунду становится его жалко. - Ты слишком много выпил, Куросаки, - очень стараясь быть убедительным, говорит он, - возвращайся к гостям. Вместо этого Куросаки снова выпрямляется и с обреченным, как будто сведенным судорогой боли лицом тянется к его губам. - Не вздумай! - В панике отшатывается Урю и всерьез рассматривает вариант вырубить его или провалиться сквозь землю. - Куросаки Ичиго, немедленно отойди от моего сына. Ичиго замирает, у Урю холодеет сердце, а Рюкен выглядит по-настоящему страшно. Урю боится, что сейчас тот направит на Куросаки лук квинси, сбегутся гости, и всё превратится в отвратительнейшую сцену, которую будут мусолить еще несколько месяцев. - Рюкен. - Тихо зовет он, глядя из-за плеча застывшего Ичиго. - Я не привык повторять дважды. - Рюкен цедит слова так, будто выпускает смертоносные стрелы. От него разит опасностью, угрозой, холодной яростью. Смертоносный и еле сдерживающий ледяное бешенство, он некстати кажется Урю особенно красивым. К счастью, Куросаки еще не растерял благоразумие, и, прежде чем Урю всерьез пугается возможных последствий, разворачивается к Рюкену и склоняется в глубоком поклоне, после чего молча возвращается внутрь. Уже в такси, куда они сели ни с кем не попрощавшись и не дождавшись торта, Урю немного отпускает, и он чувствует облегчение и внезапно навалившуюся усталость после пережитого стресса. Рюкен упорно молчит, сверля взглядом городские огни за окном. - Надеюсь, ты не злишься на меня за то, в чем я не виноват. - Вздыхает Урю и украдкой касается ладонью чужих напряженных пальцев. - К тому же, пойти вместе вообще было твоей идеей. - Было бы лучше, если бы ты пошел один? - Наконец отвечает Рюкен спокойно, но Урю слишком хорошо его изучил и прекрасно видит напряженность и раздражение за показным равнодушием. Он достает телефон, быстро набирает текст и показывает Рюкену. “Мне нравится, когда ты ревнуешь”. Зловеще блеснув очками и оскалившись, тот просит водителя ехать быстрее. Дома, как боксеры по углам ринга, они без единого слова сначала расходятся по своим ванным, а потом сталкиваются в коридоре на полпути к спальням друг друга. - Если ты сейчас скажешь, что шел просто пожелать мне приятных снов, я тебя ударю. - Говорит Урю, цепляя Рюкена за ворот халата. - Я шел выпить воды. - Медленно и жадно он гладит едва прикрытые длинной футболкой, как платьем, бедра Урю и издевательски ухмыляется. - Кухня в другой стороне, - мстительно шепчет Урю и кусает ароматную после душа шею, - или у тебя уже возрастное расстройство памяти? - Маленький паршивец, - в голосе Рюкена восхищение смешивается с обещанием расправы, - сегодня ты забудешь не только расположение комнат, но и собственное имя. Поздним утром, вопреки угрозам, он помнит и свое имя, и то, почему оказался на огромной кровати Рюкена, и - уже яркими обрывками - мучительное удовольствие, такое обжигающее, что, кажется, он пережил большой взрыв и заново родился, обновленный и уже не тот, что прежде. Они не могли остановиться до утра, ненасытные, доведенные до последней точки взаимным истязанием, ревностью и очень большой, не поддающейся логике и социальным нормам, но настоящей и трепетной - любовью. Он смотрит на раскинувшегося на спине спящего Рюкена, вымотанного и кажущегося во сне почти его ровесником и вспоминает, как в кровь раздирал его спину, распластанный под ним, открытый, бесстыдный и жаждущий. Рюкен готовил его медленно и долго, не слушая просьб и проклятий, а брал - беспощадно и именно так, как нужно было Урю. До сведенных судорогой ног, до сорванного голоса и разодранной зубами наволочки, и в каждом синяке на бедрах и в отпечатках зубов остался его запах. В сизых предрассветных сумерках он облизывал пальцы Рюкена и сквозь близорукость и мутное марево все равно видел, как нежно тот целует его дрожащие лодыжки на своих плечах и шепчет что-то, чего оглушенный наслаждением Урю уже не мог слышать ушами, но понимал сердцем. Он вдруг не верит сам себе и реальности, слишком хорошей, чтобы быть правдой, слишком долгожданной, и порывисто прижимается губами к пряди белых волос на подушке. Если завтра ему суждено умереть, пусть. Если это его последний день, он согласен. Что угодно, только бы снова не проснуться одному в холодной постели, выныривая из сладкой дрёмы в жестокое настоящее. Вывернутый наизнанку чувствами, Урю зажимает себе рот ладонью и всхлипывает, подавляя страх и рыдание. Рюкен просыпается мгновенно, сгребает его в охапку и ласково касается мокрых щек. - О чем ты плачешь, Урю? В его надежных руках, столько раз спасавших жизнь Урю, тепло и спокойно. - Я не хочу, - шепчет он Рюкену в грудь и смаргивает предательские, непрошенные слезы, заставляя себя не бояться и доверять, - не хочу, чтобы это был сон.

end

* нем. "неизбежность", "что-то, без чего нельзя обойтись" * отсылка к роману “Vita Nostra” Марины и Сергея Дяченко * литания против страха ордена Бинэ Гессерит, “Дюна” Фрэнка Герберта