Дом на две половины

POV Артём Просыпаюсь первым и не двигаюсь. Просто утыкаюсь носом в растрёпанную макушку и дышу им. Не хочу будить. Не потому что рано. Потому что уже сегодня всё заканчивается. И пусть это «всё» продлится хоть на полчаса дольше. На улице светло. Щебечут птицы. Сквозь просвет в палатке видна розовая полоска неба. Я ещё весь с ним — в этой ночи. И каждая такая ночь ощущается по-разному. Это не про роли — неважно, кто ведёт. В такие моменты нет «я» и «ты» — только мы. Как вода — без границ, без очертаний. Это различие в ощущениях гораздо глубже. Если первая ночь — это возвращение в себя, то последняя — как мгновение перед тем, как перережут пуповину. Когда ещё связаны — единым кровотоком, теплом, пульсом, — но дальше неизбежное разделение, рождение в мир. И потому всё — острее. Болезненно-нежнее. Как прощание. Как воздух, которым, как бы ни старался, нельзя надышаться «про запас». Смотрю на него и улыбаюсь уже знакомой мысли: не надо зеркала — оно передо мной. И прямо сейчас я вижу себя спящим — немного растрёпанным, с подрагивающими веками, отпечатком замявшейся ткани на щеке и чуть заметной морщинкой между бровями; вижу, насколько зарос… Вот он — я, просто почему-то отдельно. И это «отдельно» — единственное, что всегда вызывало диссонанс. Илья шевелится, ещё не просыпаясь, — только чуть смещает руку, словно проверяя границы. Я сам просыпался с этим ощущением, когда кажется, что стоит только разжать пальцы, разомкнуть объятия — и рассыплюсь. Мы рассыплемся. И я знаю: он чувствует то же. «Я здесь. С тобой», — хочется вслух, но вместо этого просто глажу по щеке. Почти невесомо. Чтобы обозначить своё присутствие. Чтобы он подольше пробыл в этом состоянии небытия, в которое мы провалились сразу после… Илья смешно морщит нос — как в детстве… А меня снова накрывает. Вся жизнь — вместе. Казалось бы, привыкнуть, не замечать, воспринимать как должное… Но нет. Не притупляется. Не тускнеет. Каждый раз — это чувство тепла, нежности, наполненности, простого тихого счастья от того, что он есть. Иногда я думаю: а как у других — таких же, как мы? Чувствуют ли они что-то подобное? Есть ли такие, которые близки настолько же — во всех смыслах? А если есть — узнали бы мы их? А они — нас? По тем самым едва уловимым сигналам — зеркальным взглядам, жестам, законченным друг за друга фразам, когда другой понимает прежде, чем первый успеет сказать. Мне бы хотелось найти таких. Хотя бы знать, что они существуют. Это что-то вроде того, как человечество исследует космос в надежде обнаружить себе подобных. Что с этим делать — неизвестно, но сама идея о том, что мы во Вселенной не одни, греет душу. Он открывает глаза. Едва заметная мягкая улыбка — та, от которой у меня всегда внутри замирает. Улыбка, которая говорит: «Ты здесь. Значит, всё — на месте». Я провожу пальцем по его скуле, по щеке… Потом наклоняюсь, целую. Он обхватывает шею, зеркалит эту нежность, возвращая обратно. Как бесконечное эхо. Тёплые ладони скользят по моей спине — от лопаток вниз и замирают. Просто держат. Словно боится, что, если отпустит, — исчезну. И я тоже держу. Тоже боюсь. Не знаю, сколько проходит времени — может, минута, может, вечность. Ещё чуть-чуть… Ещё немного — побыть в этой безмятежности. С ним. Пока мир снаружи не отвоевал нас окончательно. Но день всё равно приходит. Потому что время не спрашивает. Не щадит. Не ждёт. — Будем вставать? — шепчет Илья. — Надо, — выдыхаю. Вскипятить воду, поесть — и снова в путь… Нехотя вылезаем из палатки. Пока Илья умывается, я ставлю котелок на огонь. После лёгкого завтрака укладываем рюкзаки, сворачиваем палатку. Собираемся медленно, без суеты, но в его взгляде — уже знакомая безмолвная просьба: не спешить, не уходить из этого момента. И я впервые позволяю себе сыграть спокойствие. Притворяюсь, что всё в порядке. Что утро — как любое другое. Чтобы он, глядя на меня, хотя бы на мгновение смог поверить в это сам. И он, кажется, верит. А может, точно так же держит лицо, чтобы мне тоже стало легче, чтобы я тоже мог дышать. Мы грузим вещи, байдарку. Проверяем крепления. Последний день. Последний отрезок. До города. До моста. До точки, где снова неизбежная развилка двух жизней. — Готов? — спрашиваю. Он кивает. Не сразу. Я вижу, как он выдыхает, прежде чем ответить. Заставляет себя. Мы оба заставляем. Но выбора нет. Байдарка привычно скользит по воде. Погода ясная. Течение неторопливое — как будто сама природа тоже подыгрывает, успокаивает. Тело гребёт. А душа будто цепляется за каждый метр, за каждый изгиб берега. За запах костра, за тепло, оставшееся в спальнике. За прикосновение рук, которое ещё живёт под кожей. Мы почти не говорим. Всё — внутри. Сейчас главное — удержать это. А дальше — растянуть как можно дольше. Как драгоценный запас воды в пустыне. Как огонь морозной ночью. Уже после полудня девственная природа остаётся позади, и где-то вдалеке появляются знакомые очертания пригорода: серые линии мостов, разбросанные по берегам дачные домики и шум, которого не было все эти дни. Последняя пара километров. Похожий на причал большой рыбацкий помост — наш конечный пункт. Так же молча разгружаемся. Сдуваем и складываем байдарку. Рюкзаки легче, но по ощущениям — неподъёмные. Дальше — автобус до центра. А там… Я оглядываюсь по сторонам — никого. Делаю шаг вперёд и притягиваю его к себе — Всё хорошо. Я с тобой, — шепчу на ухо, целую тёплую шею. Он кивает. Прижимается крепко, но только на пару секунд. Дольше — невозможно. И так слишком рвёт. Как будто, если задержаться хоть на миг, — не отпустим вовсе. А пока нужно. Невыносимо — но нужно. Мы поднимаемся по насыпи, встаём на остановке — как обычные прохожие. Он смотрит куда-то в сторону. Я — на асфальт под ногами. Автобус подъезжает почти сразу. Заходим. Садимся рядом. Рюкзаки — под ноги. В воздухе — смесь запахов: пыли, бензина и чужих тел. За окном — шум города, знакомые улицы, дома, машины… Наши плечи соприкасаются — последнее стремительно ускользающее тепло. Последние минуты… Через пару остановок — железнодорожный вокзал. Начальная точка встречается с конечной. Круг замыкается. Привокзальная площадь. Стоянка. Машина. Илья садится за руль. Я — рядом. Кладу руку ему на колено, чуть сжимаю. До дома минут пятнадцать. Хочется в душ. Поесть нормальной горячей еды. Марина точно приготовила что-то вкусное — это уже традиция. Если мы не отмечаем в кругу семьи, то от «праздничного» ужина по возвращении точно не отвертеться. И всё бы ничего, если бы не… Эта первая ночь дома — самая тяжёлая. Во всех смыслах. Тело ещё помнит, но… Эту память тут же стирает она — та, которая справедливо ждёт ласки. Которая скучала. Которая тоже, вроде, близкая, но… ни разу не родная. Последний поворот. Дальше — массив новостроек. Молодые деревца, тянущиеся к небу сквозь бетон. Яркие пятна детских площадок. Вечная городская суета. Илья паркуется возле подъезда. — Напишешь? — обнимаю его на прощание. Он кивает. Обнимает. Коротко. На разрыв. Теперь точно всё. Я выхожу. Достаю из багажника свой рюкзак. Он ждёт, пока я скроюсь в подъезде, и только потом уезжает. Замкнутое пространство лифта давит. После трёх дней полной свободы это ощущается почти физически. Пятнадцатый. Дверь направо. Как будто не уезжал. Шарю по карманам в поисках ключей. Не нахожу — просто звоню. Саша бежит к двери, распахивает, не спрашивая, кто. В другой раз пожурил бы. Сейчас — просто кидаю рюкзак, подхватываю её на руки и целую. — Ты колючий, как ёж! — морщит она нос, совсем как Илья утром… — Привет! — Марина выходит из кухни, целует в щёку и тоже морщится. Тоже не любит щетину. Или… улавливает чужой ей запах — тот, что ещё держится на моей коже. — Как вы тут? — скидываю кроссовки, стягиваю пропахшую дымом футболку. — Без происшествий, — односложно отвечает Марина. — Ты голодный? — Пап, а мы в цирк с мамой ходили… — скачет вокруг Саша. — Там собачки выступали и обезьянка на велике, точно таком же, как у Максима. — Здорово! — улыбаюсь. — А мы цаплю видели и утку с утятами… — делюсь своими впечатлениями. Хотя в мыслях — совсем другие картинки. — Саша, дай папе спокойно переодеться и в душ сходить, — хмурится Марина. — Ты же, вроде, сначала кормить меня собиралась? — пытаюсь пошутить. — Собиралась. Но сначала хотя бы смой с себя всё это… Простая фраза. Без задней мысли. Без подтекста. Но внутри — будто резануло. Потому что «всё это» — это не только дым, грязь и пот. Это ночь. Его руки. Губы. Дыхание... Я киваю. Молча. Иду в ванную — на автомате. И только захлопнув за собой дверь, позволяю себе остановиться. Облокачиваюсь на раковину. Вдох. Выдох. В зеркало — не смотрю. Потому что знаю: там тоже он будет смотреть через отражение моими глазами. Нужно брать себя в руки. Это — всего лишь вода. Обычный душ. Необходимая гигиена. Всё остальное — в моей голове. Все эти чувства — просто откат, неизбежная ломка, которую проходим каждый раз. Как похмелье. Отпустит. Постепенно. Когда выхожу, Марина уже накрыла на стол — её фирменное мясо по-французски. Пара салатов. Бутылка вина. Саша липнет, щебечет без умолку. Я киваю, улыбаюсь, что-то говорю — по инерции. Марина раскладывает по тарелкам горячее. Я открываю бутылку и разливаю вино. — С днём рождения! — улыбается она, присаживаясь напротив и поднимая бокал. — Спасибо, — киваю. Делаю глоток. Мысли снова улетают к Илье. К этому «с возвращением!» — такому болезненно-нежному, интимному, только нашему — языку, понятному лишь двоим. — Как съездил? — Маринин голос заставляет вернуться в реальность. — Как обычно, — пожимаю плечами, не представляя, что именно ей рассказывать. — Природа, красота, --- отвечаю нейтральное. --- Гроза была сильная. Думали, и палатку к чертям снесёт… Она молчит. Её взгляд задерживается на мне чуть дольше обычного — как будто пытается разглядеть что-то невидимое. Я ем с аппетитом. Даже за три дня на консервах начинаешь по-настоящему ценить домашнюю еду. В какой-то момент они с Сашей исчезают. Минуту спустя возвращаются с тортом. Хором поют happy birthday. — Загадывай желание! — сияет Саша. На секунду закрываю глаза. Первая мысль — наш дом. Его и загадываю. Задуваю свечи, искренне веря, что всё получится, хотя бы потому, что подарков от судьбы я никогда не ждал, а дом — это то, что я могу построить сам.