И рядом твоя красота

Оглушительно громко звонит будильник, вырывая из объятий нежного сна, полного теплоты, счастья и общения, которое сейчас кажется далёким, как никогда прежде. Уилл нехотя открывает слипшиеся глаза и тут же щурит их от яркого света, льющегося сквозь окно прямо в лицо, словно насмехающееся над ним. Безжалостно, неприкосновенно. Резкий хлопок его руки останавливает треск будильника, от которого закладывает уши, но только такой и будит его в последнее время. После всего произошедшего ему бы спать чутко, шарахаясь от каждого шороха, но вместо этого он может больше десяти часов не двигаться, недоступный для всего мира. Обеспокоенный взгляд матери пробуждает скорпионов в животе, которые нещадно жалят его, разжигают чувство вины, которое испепеляет внутренности в труху, пока не останется ничего, кроме желания молить о прощении. И Уилл ведь знает, что скажет мать. Она прижмёт его к себе так, что будет невозможно дышать, и будет мягко шептать на ухо голосом, сломленным от сдерживаемых слёз, о том, что он не виноват. И никогда не будет. Но Уилл знает лучше. Ведь должна же быть причина, по которой никто не пишет ему, не звонит, да? В чём дело, если не в нём? И эта ревность, ужасная, злобная и невероятно колючая, от которой хочется грызть ногти и рыдать в подушку, а потом бить стены до сломанных костей. Эта ревность присутствует постоянно. Когда он смотрит в окно и видит счастливых, совершенно свободных, чистых и несломленных школьников, чьи улыбки беззубы или белоснежны, или широки, или совсем маленькие, но все они такие хорошие. Когда он сидит в окружении одноклассников, но всё, что он чувствует — непрекращающийся холод, пробирающий до костей, не важно, как много слоёв одежды он носит даже в самый жаркий день. Когда он чувствует эти осуждающие, а иногда и полные страха и опасения взгляды, которые жгут спину, которые преследуют его постоянно, изо дня в день, куда бы он ни шёл. Они уже и город сменили, и всё же кажется, что все вокруг всегда знают, что случилось с ним, с малышом Байерсом, с «педиком», с «голубым», с «зомби-мальчиком». А Уиллу кричать хочется от их шёпота. Визжать, разбивая всё вокруг на куски. И смотреть в их уродливые глаза, всегда жаждущие сплетен, и кричать в самое лицо: «Ну что, довольны?! Как вам такое шоу?» Но руки его дрожат, всегда дрожат после случившегося, ещё чаще, чем до этого, а голос его ещё тише, так что даже мать его иногда вынуждена просить повторить сказанное. А Уилл лишь сильнее сжимается и сдерживает слёзы разочарования от того, что не может быть просто нормальным. Даже Джейн, которая предпочитает, чтобы её звали Оди, кажется более нормальной, чем он! И он рад, правда рад, невероятно рад, просто слов нет как раз, но ревность, эта чертова ревность, снова поднимает свою мерзкую голову, полную яда, и пытается сожрать его целиком. Почему она, а не я? И Уилл сам жрёт себя за такие мысли, сжимает до боли кожу, прикусывает до крови губу, лишь бы не сказать лишнего, и запирается в комнате, пока чувство не пройдёт. А оно не проходит никогда. И Уилл сглатывает пепел и осколки стекла, вставшие поперёк горла, рвущие кожу на куски, и заставляет себя улыбнуться, когда выходит из комнаты и садится за обеденный стол, игнорирует обеспокоенные взгляды матери и сестры, болезненное отсутствие брата, который тонет в собственном чувстве вины. — Никто не звонил? — спрашивает он неизменно, для соблюдения их странного, жалкого распорядка дня, и делает вид, что их виноватые лица не жалят. Он знает, что это не их вина, что Майк перестал обращать на него внимание.

***

Он помнит то, что теперь кажется происходящим века назад. Когда солнце светило ярче, трава была зеленее, а на его душе не было никакого груза. Когда никто не ходил вокруг него как по тонкому льду, готовому треснуть от одного неверного шага. Когда они, не боясь, смотрели ему в глаза и видели лишь его глаза, полные счастья, а не запуганные, горящие паникой и необъятным ужасом, от которого невозможно избавиться. Они с друзьями по обыкновению собрались в подвале Майка, который стал им вторым домом. Тогда им предстояла невероятно насыщенная кампания, которая обещала раскрыть много тайн, которые оставались недоступными бесконечные часы, новые враги, которые до сих пор таились во тьме и шепотках НПС. Лукас опирался на его плечо, когда бросал кубик на стол, и Уилл чувствовал его дрожь как свою собственную. Их сердца колотились в одном, бешеном, ритме, который невозможно было замедлить. Тогда им повезло, и кубик показал двенадцать. Они дружно выдохнули и даже Майк улыбнулся, хотя он любил устраивать им испытания. Но чем дальше двигались они, тем сложнее становилось, и даже Дастин перестал шутить, только напряженно хмурился и бормотал свой план, который неизбежно проваливался с каждым броском кубиков. Казалось, они все умрут. Даже Майк стал выглядеть обеспокоенно за них. А это о многом говорило! Уилл чувствовал, как мелко дрожат руки, когда он слушал тихий, но такой уверенный голос Майка, как он, казалось, светился в лучах подвальной лампы, и дыхание спирало в груди. Всегда можно было списать это на напряжённую кампанию, а не на полное восхищение другом. Но правда была в том, что Майк казался героем. Даже когда он был в нижайшем своём положении, когда в школе их задирали, когда они молча плакали и проклинали всё вокруг, когда он посылал им врагов за врагами, он казался невероятным. Уилл мечтал быть хоть немного похожим на него, но знал, что далёк от этого. Он встряхнул головой и прислушался к голосу Майка, внимая его словам. Перед ними возник враг. Армия троглодитов расслабила их, но не могло всё быть настолько просто. Не с игрой, которую они упорно планировали две недели. Демогоргон. Уилл Премудрый, дрожа от тревоги, смотрел Майку в глаза, когда он описывал сцену вокруг и устрашающий облик существа. Задыхаясь и почти неспособный думать от визгов друзей вокруг него, Уилл Премудрый призвал огненный шар. Он наклонился вперёд в предвкушении и почувствовал, даже не глядя, что остальные делают тоже самое. Руки его дрожали, когда он тряс внутри замка кубик. Он кинул кубик и не смеел даже дышать, ожидая его остановки. Но сила его броска оказалась слишком велика и кубики, не успев остановиться, скатились со стола, теряясь в беспорядке подвала. Вчетвером они вскочили, бросаясь в поисках результата действия, но всё было тщетно. Именно в тот момент миссис Уилер призвала их к остановке. Выпавшая семерка оказалась дурным предзнаменованием. Уилл вспоминает тот день с трепетной любовью и болезненным знанием того, что было дальше. Он скучает по былой беззаботности.

***

— Уилл! — стонет Оди из-за двери, когда он не выходит из комнаты. Опять. Уилл сидит на подоконнике, с трудом помещаясь на него, и смотрит на улицу. Тихо, неподвижно, едва дыша. Он смотрит, как неторопливо бредут люди, и смутно узнаёт соседку напротив, и собаку соседа через дом, которая снова сбежала с поводка. Их счастливые лица угнетают его, даже их спокойствие кажется несправедливым. Руки сжимаются в кулаки, но от этого ощущения тело пронзает ледяная дрожь воспоминаний. Он быстро расслабляет руки и смотрит на них, едва узнавая. Дыхание прерывается, паника подкрадывается всё ближе, и кажется, что тени вокруг сгущаются. Уши закладывает, пока не остаётся лишь писк. — Уилл! — снова зовёт Оди, теперь громче. Кажется, что тело вовсе ему не принадлежит. Он не смог защитить себя. Его ведь поэтому и звали «голубым», да? Потому что он мягкий был. Он давно не был таковым. Глаза горят и он впивается в них ладонями, которых почти не чувствует. Он заставляет себя дышать медленнее, пока не успокоится достаточно, чтобы тело снова стало похожим на его собственное. Помогает слабо. — Уилл! — Оди резко стучит в дверь, отчего Уилл дёргается и смотрит вверх, ожидая, что сестра войдёт в комнату. Но его пространство остаётся только его. Недоступное ни для кого другого. — Уилл! Там Майк на телефоне! — зовёт она, обеспокоенно или раздражённо, он не пытается понять и не хочет. У него нет сил разбираться в чужих эмоциях. Тут бы свои понять. — Иду, — отвечает он и в тот же момент понимает, что не будет услышан. Голос его едва громче шёпота, а повышать его не хватает ни желания, ни сил. Он неторопливо спускается с подоконника и выходит из комнаты. Ноги шаркают по полу, но звук этот почти успокаивающий. Раньше он пытался быть тихим, как мышка, но теперь в доме все стараются издавать как можно больше звуков. Если только они не обсуждают его за спиной. Тогда они тихие, какими никогда не были. Забавно, что он не пытается ускориться, даже со знанием того, что Майк наконец позвонил. Раньше он бы кости сломал, лишь бы добраться до друга быстрее. Те дни давно прошли. Сейчас всё отстранено. Оди смотрит на него… как-то. Уилл игнорирует её и идёт дальше. — Вы уже поговорили? — спрашивает он, когда равняется с ней, чтобы быть услышанным. Она кивает. Конечно, Майк сначала позвонил ей, а потом уже попросил Уилла. Телефон висит на шнуре, кажущийся почти забытым. Навевает неприятные воспоминания. — Алло, — глупо говорит он, стоит взять трубку в руку. Хочется развернуться и уйти обратно в комнату, нечего ему тут делать. Майку тоже пора бы двигаться дальше. Он ведь уже пытается, но Уилл балластом тянет его на дно. Пусть берёт Оди под ручку и уходят в свет. Уиллу и тут неплохо. Он с радостью посмотрит им в спину и даже не сильно будет ревновать. — Уилл, привет! — слышит он возбужденный, полный нетерпения, голос Майка, — как дела? — Хорошо, — неторопливо шепчет Уилл, неуверенный, какой вообще ответ является честным, — а твои? — Круто, круто! У меня тоже всё хорошо! Думаю над новой кампанией, знаешь… когда ты вернешься, чтобы мы могли сыграть… — Майк. Голос его совсем тихий. Уилл лишь надеется, что он звучит мягче, чем он чувствует себя. Не к чему напрягать Майка. — Ну да, понятно, что вы как бы не планируете возвращаться, мне Оди сказала, конечно, но, может быть, на недельку? Ладно, что это я, на пару дней… — Майк звучит совсем безумно, Уиллу даже хочется смеяться. Приятное чувство. Оно быстро тает. — Майк, они добьют меня, если я вернусь. Уилл слышит свой голос как под водой, отстраненный, каким никогда не был, хотя сердце его колотится так сильно, что в груди болит. Он не знает, что с ним не так. В глаза бросаются лежащие на журнальном столике брошюры и буклеты, которые мать не успела убрать. Как бороться с травмой? ПТСР — что это такое? Детская травма. Как помочь близкому человеку пережить травмирующие события? Ребёнок не хочет говорить? Читайте советы в статье! — Не добьют! Просто… эм, они не уходят дальше слухов, но мы же знаем, что это всё чушь! Так что всё хорошо будет, перекантуешься у меня, никто и не поймёт. — Не хочу. Нечего мне там делать. — Уилл… — Спасибо, что позвонил, — он заставляет себя сказать, даже если не может смягчить тона, — тебе вернуть Оди? — Э… да, пожалуйста. Уилл, я тебе ещё позвоню, хорошо? — Майк звучит грустно и обеспокоенно. Уилл неосознанно понимает тон друга, слишком хорошо знакомый с ним. Забота Майка всегда согревала его и даже сейчас отдалённо он чувствует то же приятное чувство, что и прежде. — Когда? Через десять лет? — Уилл усмехается так злобно, что сам себе удивляется. Он не думает, что это он. Но в последнее время он вообще себя не помнит. Только его. — Уилл… — Майк, его лучший друг, звучит умоляюще, но Уилл теперь ничего не чувствует. Кроме боли в груди, которая захватывает его целиком. Он не плакал с момента, как всё это случилось, сразу после того, как рассказал всё полиции, но… Сейчас он бы не отказался разрыдаться, только тело его не чувствует того же. — Пока, Майк. Оди сейчас придёт. Он не слушает ответа и оставляет трубку висеть. Лучше бы и не звонил, — думает он и тут же чувствует отвращение к себе. Спрашивает каждый день, звонил ли Майк, а потом остается недовольным. Лицемер. Он видит Оди, выглядывающую из-за угла и кивает ей на телефон. Не оглядывается, когда проходит мимо. Знает, что наверняка мама ждёт его реакции на эти идиотские брошюры, не могла она забыть их убрать, но не получит этого. Уилл закрывается в комнате, ложится на ледяную кровать и закрывает глаза. И мечтает в надежде увидеть счастливые воспоминания.

***

Уилл знает, что день будет хорошим, когда он просыпается и чувствует легкость и ничего более. Даже губы его способны принять форму улыбки, которая ощущается чужой, но приятнее, чем обычно. Он встаёт, не потратив даже двух часов на то, чтобы лежать и медленно разлагаться в постели, и потягивается со сладким удовольствием. Он видит удивление и понимание в глазах матери и сестры, когда выходит из комнаты и выглядит лучше ходячего трупа. — Блинчики? — мягко и очень осторожно предлагает мама, с бесконечной любовью глядя на него. Она всегда осторожна в начале дня и это заставляет Уилла чувствовать себя отвратительно, желание содрать с себя кожу и никогда ни с кем не общаться затягивает, но он ничего не может сделать: язык, извергающий яд, всегда движется быстрее его мыслей. — Конечно, — отвечает по-доброму Уилл и садится рядом с Оди и касается её плеча, наслаждаясь её теплом. У сестры тоже хороший день, потому что она прислоняется к нему в ответ и довольно мычит. Уилл любит их всех. Тесто блинов нежное и буквально тает на языке, хочется погрузиться в глубину ощущений, которые дарит нечто столь простое как правильно приготовленный матерью завтрак, над которым она стояла час или два. В каждом укусе он чувствует всепоглощающую любовь и нежность, которым нет конца и края, которые наполняют каждую клеточку его израненного, уродливого тела и оставляют после себя обжигающее и такое приятное тепло. Уилл ловит взгляд матери и видит блестящие в её глазах слёзы. Это его вина, он знает, боль отдаётся эхом во всём теле, а он может лишь мягко улыбнуться и пожать плечами, снова кусая нежный блин. — Майк сказал, он хочет приехать в следующем месяце, — тихо говорит ему Оди, глядя на него краем глаза. Уилл знает, почему они так осторожны, но день хороший и тепло в его душе слишком велико, чтобы пропасть так быстро. — Неужели? А как же учёба? — спрашивает он дружелюбно и почти смеётся над удивлением семьи. — Говорит, мама разрешила. В качестве исключения, потому что он ныл несколько недель, — гораздо более расслабленно продолжает Оди, наслаждаясь собственными вафлями, которые теперь ест гораздо реже, но иногда любит побаловаться ими. — Ну, а ты что думаешь? — обращается он к матери и сестре. — Я всегда «за», очевидно, — закатывает глаза Оди. — Не можем же мы отказать ему, — смеется мама, поливая свой блин сиропом, — вы знакомы с самого сада, вот уж точно ему рады у нас, как родному. — А Джонатан? — Уилл не удивляется, когда видит напряжение на их лицах, и качает головой разочарованно, — он всё ещё бесится? — Да, он всё ещё бесится, — раздраженно, как всегда происходит при упоминании Майка в последнее время, ворчит брат, входя в комнату. — Вау, ты выглядишь отвратно, — морщится Уилл. И правда, Джонатан весь помятый, словно вовсе не спал, а глаза красные-красные, настолько, что у самого Уилла глаза болеть начинают. Опять курил. Он бросает взгляд на маму и видит, что она напряженно разглядывает Джонатана, но ничего не говорит, хотя лицо её бледнеет. — Ну и ну, спасибо, братишка, — хмурится Джонатан и глотает блин, почти не жуя. Он тут же стонет от наслаждения. Уилл неловко сглатывает, отводя взгляд. Он ненавидит видеть брата накуренным, но не имеет никакого права судить его, не с тем, как ведёт себя сам. — Ну и чего ты бесишься? Это не вина Майка, — тише говорит он, снова почти неслышный. Он игнорирует обеспокоенные взгляды матери и сестры и смотрит, как очередной блин исчезает. Голод исчез так же резко, как появился. — Потому что Майк, бл…ин, ведёт себя как придурок, — рявкает Джонатан, явно желая уйти, но не позволяющий себе сделать этого, потому что только что пришёл. — Джонатан, — шипит мама, недовольно глядя на него, — прекрати. — О, конечно, то есть мы просто проигнорируем, что он вообще не звонил, не писал, хотя Оди получала письма только так, а Уилл, его лучший друг, вообще-то, ничего, и ведь Уилл был… — Джонатан! — вскрикивает резко мать, поднимаясь на ноги, и брат замолкает. Они переводят взгляд на Уилла, всего сжавшегося и побелевшего, руки которого крепко сжаты в кулаки, а глаза не отрываются от дерева стола. Он чувствует себя отвратительно под их взглядами и от одной лишь темы. Ещё отвратительнее он чувствует себя, потому что не может справиться даже с простым упоминанием прошедшего. Отдалённо он замечает, как Джонатан сам бледнеет и резко втягивает воздух, но хорошее настроение уже не вернуть. Уилл встаёт из-за стола так аккуратно, как может, не желая портить настроение остальным. — Уилл, Боже, — Джонатан вскакивает следом, но Уилл отшатывается от него так резко, что бьётся о стул. Вот вам и попытка аккуратности. Он не проронил ни звука, но лицо его скривилось от боли и ужаса, так тесно сплетённых вместе. — Прости, Уилл, правда, прости, я такой придурок, — шепчет Джонатан, подняв руки, чтобы показать, что он не представляет угрозы. Уилл пожимает плечом и уходит. Его никто не останавливает.

***

Иногда он вспоминает, как выглядел Майк, когда его только вытащили из вонючего, отвратительного фургона, который грозил вот-вот развалиться, а изнутри был полон мусора и следов от ногтей на дверях. Зрелище то отпечаталось на сетчатке глаза, даже если тогда Уилл был не в силах осознать происходящее, едва живой, но отчаянно борющийся со смертью. Иногда он сожалел, что выиграл ту битву. Майк стоял в толпе людей, глаза которых были широко раскрыты и полны ужаса, какого сам Уилл не мог испытать, слишком слабый. Тишина была невероятной, но длилась лишь мгновение, пока гул голосов не стал оглушительным. Полицейские были ближе всех к нему и их голоса, спокойные и твёрдые, так отчаянно пытающиеся скрыть собственные отчаяние и панику, нежно убаюкивали его. Их руки были обжигающе горячи, но впервые за долгое время Уилл приветствовал прикосновение. Он помнил ощущение слёз, которые катились по его щекам, грязным от пыли. Облегчение, разливающееся по всему телу, которое наконец позволило себе сдаться. Глаза его закрывались, но он упорно боролся с потерей сознания не потому, что об этом молили его взрослые, не уверенные, проснётся ли он в следующий раз, а потому, что хотел посмотреть на Майка, которым грезил в холодном помещении, полном его криков. Майк стоял, дрожа на месте, хотя, может быть, дрожал сам Уилл, а Майк был неподвижен. Рядом с ним стоял кто-то ещё, Нэнси или миссис Уилер, но этот кто-то подтолкнул его… или попытался сдержать, но Майк дернулся, словно очнувшись, и попытался броситься вперёд. Голос его был оглушительным и таким, таким приятным, что Уилл заплакал лишь сильнее. Он смотрел на отчаянно бегущего к нему друга, которому не позволили приблизиться, и почувствовал, как впервые за долгие, мучительные дни он улыбнулся.

***

— Ты как, держишься? Со всем этим беспорядком? — спрашивает Джонатан, нежно сжимая его плечо. Уилл неловко отводит его назад и хочет ударить себя за болезненный взгляд на лице брата. Он пытается улыбнуться, но знает, что не получается, когда мышцы лица болезненно растягиваются. Уилл устало выдыхает и ненавидит себя чуть-чуть больше. — Да, конечно, — шепчет он и старается хотя бы казаться убежденным. — Ты не выглядишь так, будто всё в порядке, — полный сомнения кривится Джонатан, обеспокоенно оглядывая его с ног до головы. Уилл знает, что он выглядит отвратительно, но и сегодня был не очень хороший день. Единственное светлое, что в нём есть — не такой обкуренный как обычно Джонатан. Он задумывается, как низко опустилась планка. Хочется смеяться, чтобы не разрыдаться. — Правда, всё в порядке, — он заставляет сухие губы изобразить улыбку и почти чувствует, как она отражается в глазах. Раньше Джонатан не купился бы на это, но в последнее время он болезненно отстранён. Уилл хотел бы его винить, но не может. Не с тем, как расслабленно выглядит брат в сравнении с тем, что было раньше. Это стоит даже отвратительного запаха, от которого хочется блевать. — Тогда ладно, — бормочет брат и тянется, чтобы взъерошить его волосы, но вовремя останавливается, — если что приходи ко мне, ладно? Я набью ему морду. — Майку-то? — усмехается немного злобно Уилл, но от этого звука Джонатан загорается. — Харрингтону набил морду и Майку набью, ты только слово скажи. — А Нэнси что подумает? — Уилл наблюдает, как лицо Джонатана кривится в напряжении, но он лишь пожимает плечами. Уилл не задает дополнительных вопросов. Видимо, у них обоих всё плохо. Единственная разница в том, что Джонатан хотя бы на мгновение получил то, чего хотел. Уилл такую возможность даже не рассматривал. Он морщится от того, какой он мерзкий.

***

День, когда приезжает Майк, начинается плохо. Хуже некуда. Один из худших дней за последнее время. Уилл принимает это за знак, но знает, что ничего не может сделать с этим. Он проснулся ещё до восхода солнца от собственного сдавленного крика, застрявшего в горле, от которого закашлялся так, что на глазах выступили слёзы. Пижама пропиталась потом, а сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь головной болью такой сильной, что оставалось лишь молиться о пощаде Богам, в которых он уже не верит. Дыхание оглушительно громко раздаётся в его комнате, кажется, что оно должно быть слышно во всём доме и у соседей, но никто не приходит, так что это должно быть лишь его воображение. Эхо сна приклеилось к нему и кожа покрывается мурашками ужаса, когда он замирает на месте, едва способный пошевелить хоть одним мускулом. Ему приходится с огромным трудом сделать это, когда болезненно знакомая сцена вспыхивает перед глазами, заставляя его бежать к унитазу и лишаться того скудного ужина, который он сумел впихнуть в себя накануне. Стоит ли говорить, что после этого он не смог заснуть? Всё бы ничего, думает Уилл, если бы он смог остаться в своей комнате, пока этот отвратительный день не пройдет с заходом солнца, но он вынужден идти встречать Майка, потому что не позволит себе испортить что-то хорошее, наконец происходящее с ним. Но перед этим его ждёт испытание завтрака и поездки со своей семьёй в аэропорт. Оди, очевидно, сияет счастьем. Её волосы аккуратно уложены и она явно пыталась сделать какое-то подобие прически, но получилось не очень умело. Уилл видит взгляд матери на волосах дочери, поэтому понимает, что позже они исправят это. Даже платье на ней её любимое, цветное и удобное. Уилл не смотрит на себя, но знает, что увидит: помятая рубашка с дырами, не симметрично подвёрнутые штанины и отросшие волосы, к которым он не позволяет прикасаться. Красавица и чудовище, он с сестрой. Зачем ему вообще видеться с Майком? Но в голове всплывают их редкие разговоры с другом и то, как тот отчаянно протягивал ему руку, оливковую ветвь, а голос его такой мягкий и нежный, что Уилл всегда хотел бросить трубку и плакать, пока вся грязь, весь скопившийся яд не выйдет из него. Ну почему он должен быть таким? Почему, окруженный светлейшими людьми из возможных, он один является воплощением всех грехов, известных человеку? Уилл сглатывает ком, вставший в горле, и игнорирует взгляды своей семьи. Еда пеплом ложится на языке, но он заставляет себя кусать хотя бы немного, чтобы матери было не так виновато отводить взгляд от него. — Уилл, дорогой… — шепчет она, почти боясь, — ты так и пойдёшь? Он неловко опускает глаза, но заставляет себя покачать головой. — Нет, — голос его хрипит и он вынужден откашляться, прежде чем продолжить совсем тихо, — конечно, нет. — Тебе… нужна помощь? — Мам. — Просто вдруг! Я только предложила… — Я сам справлюсь, спасибо. Оди бросает на него взгляд, который он не пытается разобрать, и отворачивается к своей тарелке, не сказав ни слова. Уилл боится узнать, хочет ли она попросить его не приходить.

***

Встреча с Майком происходит и лучше, и хуже, чем он ожидал. Во многом потому, что Уилл ничего не ждал, почти не осознавая приезда друга. Предвкушение теплилось в нём, пока просто не исчезло, и тогда Уилл почувствовал горячее сожаление, которое плотно поселилось в груди, но вымыло все остальные эмоции. Он смотрит на Оди и пытается перенять её эмоции, но всё тщетно. Он заставляет себя улыбнуться, когда сестра оглядывается на него, пожимает плечами, когда ловит взгляд Джонатана, но не больше. Отстранённо Уилл разглядывает проходящих мимо людей, почти ожидая увидеть среди них его, или Майка того дня, или полицейских, спасших его, или Хоппера, или… он моргает, когда перед ним встаёт мама. — Всё в порядке? — спрашивает она, осторожно убирая прядь волос с его лица. Так осторожно, что Уилл не дёргается. Он улыбается ей. — Да, просто задумался, — шепчет он и знает, что мать вынуждена читать ответ по его губам. За последние месяцы они все стали лучше в этом. Стыд окутывает его горячим пламенем, но Уилл знает, что это, технически, не его вина. Чувства от этого не уходят. Когда Оди резко вскакивает на ноги, Уилл понимает, что пришла пора. Он отходит от матери и ищет глазами Майка. Как-то отдалённо он замечает, что тот опять вымахал. И его прикид… Самая сильная эмоция в нём за долгое время и это обязательно должно быть отвращение. Уилл морщится, не в силах отвлечься даже на привычное Майковское великолепие. — Ребята! — машет им Майк, наконец подходя ближе. Он крепко обнимает Оди и поднимает её от земли, чтобы закружить, чем вызывает её смех, кивает Джонатану, здоровается с мамой и наконец поворачивается к Уиллу, осторожно подходя. — Эй, — шепчет он внезапно тише, чем до этого, и осторожно раскрывает руки. Подобно дикому животному, Уилл вздыхает, но послушно обнимает друга, наслаждаясь теплом его тела. — Рад тебя видеть, Уилл, — в самое ухо бормочет ему Майк, нежный и полный любви. — Взаимно, — хрипит Уилл, сжимая его на мгновение сильнее, прежде чем отстраниться. Он специально не оглядывается на свою семью, прикосновения с которыми до сих пор иногда даются ему с трудом. Он уверен, что с Майком это тоже лишь временная акция милосердия со стороны его собственного разума. — Что с твоим прикидом, честное слово, — Уилл не может сдержаться и морщится, но всё, что он получает в ответ от Майка — громкий смех. Оди улыбается им обоим и хватает Майка за руку. Она замирает и смотрит на Уилла. Сердце пропускает удар, видя их вдвоём так близко, так знакомо. Ревность змеёй обвивается вокруг его шеи, почти желая выплеснуть свой яд через его слова, потому что, конечно же, Майк никогда не посмотрит на него даже близко так, как он хочет, Боже, Майк же не педик. Какой Уилл мерзкий, почему он просто не может быть как все, почему он должен всё портить, Боже, блять, что с тобой не так… Тяжело вздохнув, Уилл протягивает Оди свою руку и сглатывает отвращение к себе. Он почти хочет одернуть руку обратно, боясь передать сестре свою заразу, но знает, что одно это движение причинило бы ей больше боли чем что бы то ни было. Оди смеется и тянет их обоих вперёд, не замечая никакого внутреннего безумия Уилла. Никто не замечает и это к лучшему. Это, возможно, будет не такой плохой день, как мог бы быть. Как только Уилл перестанет думать о Майке так отвратительно.

***

Они идут в роллердром, потому что, почему бы и нет, конечно. Уилл сидит с Майком и Оди и, должен признать, даже наслаждается их компанией, почти не думая о мире вокруг. Это приятно, просто погрузиться в связь с близкими ему людьми. Уилл скучал по этому. Даже несмотря на то, что он почти не говорит, он радостно кивает каждый раз, когда Майк или Оди, если не они вдвоём, оборачиваются на него, и улыбается, приятно удивляясь тому, как искренни его улыбки. — Ну, а ты как, Уилл? — спрашивает Майк и голос его теплеет. Оди рядом с ним качает головой, но смотрит на Уилла с тем же ожиданием. — Хорошо, — коротко отвечает он и видит разочарование в их лицах, что быстро отражается стыдом в его собственной груди. Боже, блять, он опять облажался, честное слово, неужели нельзя не портить хотя бы один день, это ведь не может быть так сложно, правда?! Уилл смотрит на них, неловко мечется его взгляд, пока не упирается в стол и остается прикованным к нему. Тишина оглушительна, когда они, должно быть, ждут его ответа, или смотрят друг на друга, размышляя, стоит ли его уже бросить или ещё немного потаскать за собой из жалости. Грудь сжимается и дыхание становится чуть тяжелее, чем больше об этом думает Уилл и тем сложнее ему поднять взгляд, потому что это ведь очевидно, правда? Не может быть, чтобы они хотели проводить такой чудесный день после долгой разлуки с ним, из всех людей, да? Он ведь и раньше был не самым интересным человеком, а после случившегося он ещё хуже, Боже… блять… Он поднимает глаза с таким трудом, какого никогда не испытывал, и извинения уже крутятся на его языке, готовые вылететь вместе с оправданием, благодаря которому он уйдет, но слова замирают, так и не будучи услышанными. Майк смотрит на него терпеливо и мягко-мягко, что обычно вызвало бы в Уилле волну гнева и раздражения, но так как это Майк, весь его яд, конечно же, испарился. Ведь глаза Майка такие всепоглощающие, такие притягивающие, и в них таится вся вселенная, в которой Уилл с радостью бы утонул, никогда не возвращаясь в реальный мир. Губы его выглядят очень мягкими и они изгибаются в нежной улыбке, как только он замечает, что взгляд Уилла направлен на него. И он продолжает смотреть на эти губы, не в силах сдержать тех вспышек желания, что возникают в его голове, мыслях, теле и сердце. Как он мог бы неловко коснуться руки Майка и сплести их пальцы, почувствовать тепло его тела, как другая рука его осторожно коснулась бы шеи Майка и он бы… он бы с небольшой силой потянул бы его на себя, не в силах оторвать взгляда от пронизывающих глаз, совсем немного силы, потому что Майк в его разуме, в его больном, извращённом сердце пошел бы к нему навстречу добровольно, и лицо его не исказилось бы в гримасе отвращения. Уилл вынужден отвести взгляд, когда он чувствует, что ещё немного, и стал бы слишком очевиден, слишком близок к разрушению дружбы, которую годами теплил в самом сокровенном уголке своего сердца. И он вот-вот разрушит всё из-за такой глупости, как… блять… его отвратительное поведение. Он смотрит на Оди, пытаясь не броситься блевать завтраком, и видит в её глазах то же мягкое терпение, неограниченную заботу и осторожное беспокойство. Она, ставшая его сестрой, пусть и не про крови, всегда была терпелива и необычайно нежна. Её прежнее жестокое окружение не выбило этого из неё, как бы не пыталось, и Оди всегда оставалась хорошим человеком. От этого Уиллу только хуже. Он знает, что они с Майком уже не встречаются, но у него в голове всегда прячется это маленькое «но», это жестокое «что, если». Что, если они снова сошлись, и не сказали ему? Что, если они тащат его за собой из жалости, лишь ища возможности поскорее бросить? Что, если они давно уже знают всё о нём и просто ждут, когда смогут разорвать с ним все связи? Нога его слегка дёргается от чужого прикосновения. Уилл видит, как губы Майка растягиваются в широкой улыбке и подозрительно щурится на него. Толчок повторяется, сильнее и увереннее. — Придурок, — шепчет он одними губами и слышит, как Майк смеется, а плечи Оди опускаются в облегчении. Он любит их и безмерно благодарен за то, что они терпят его. Он возьмёт всё, что сможет. Пока может.

***

Они возвращаются домой, счастливые и уставшие. Уилл едва может держать глаза открытыми, голова его осторожно лежит на плече Майка и он боится шелохнуться лишний раз, чтобы не дать понять, что он в сознании и специально лежит на мужском плече! Весь Хоукинс засмеял бы его за это, но сейчас это лишь его семья, перед которой он может быть самим собой, даже если сердце его колотится в диком ритме и хочется вскочить перед ними и закричать, что это не то, чем кажется, не то, о чём они подумали, он не педик! Но Уилл не двигается и заставляет себя дышать медленнее, игнорируя панику, таящуюся на краю сознания, которая не придёт сейчас, но обязательно настигнет его позже, когда он закроется в своей комнате и опустит стены, защищающие его от мира и мир от него. Они заходят в дом и чувства Уилла взрываются от резкого крика «С днём рождения!» Он едва сдерживает собственный визг, но не может скрыть улыбку, расползающуюся по лицу, какой бы маленькой она не была. Он думал, они забыли. Никогда прежде не было так приятно ошибаться. Уилл принимает объятия и поздравления, сдерживает слёзы счастья и чувствует, как день становится всё лучше и лучше. Мама вручает ему профессиональные карандаши, твёрдость которых является идеальной, и на которые Уилл месяцами смотрел. Он даже не знал, что это было заметно. Джонатан дарит ему альбом с твёрдой бумагой, которая не будет рваться от слишком большого нажима, и Уилл думает, что не выдержит ещё два подарка, но не может дождаться их. Оди дарит ему целый набор рисунков, которые объединяются в сюжет их знакомства и становления семьёй. Уилл обнимает её так крепко, что она смеётся с одышкой, но не пытается вырваться и сжимает также крепко. Майк мнется всё время позади, но когда приходить его очередь, он решительно поднимает голову и протягивает Уиллу микстейп с нежной надписью «Для лучшего волшебника♥», которую прикрывает рукой так, чтобы другие не видели, и заливается краской, отчего Уилл не может сдержать смеха. Они обнимаются неловко долго, но никто не упоминает этого. Позже, когда ужин съеден и торт с наслаждением разделён, семья расходится по комнатам, и Майк остаётся с Уиллом. Пускать его в свою обитель кажется особенно интимным с учётом того, что сюда никто не заходил долгое время — неприступная крепость для одного лишь Уилла. Ему предлагали остаться одному, Майк мог бы поспать с Джонатаном, на полу в любой из комнат или, в крайнем случае, на диване, но что-то в глубине души, что обычно плевалось ядом и строило неприступные стены вокруг своего сердца, растаяло при мысли о Майке в его комнате. Уилл знает, что это говорит его идиотская влюбленность, но всего раз он позволил себе думать, неужели это так плохо? Он осторожно коснулся своей груди, где теплилось это нежное чувство, готовое визжать на всю округу, и улыбнулся. Он впустил Майка внутрь и не чувствовал себя в ловушке. — Уилл, я хотел… эм… — спокойную тишину прервал Майк, внезапно выглядящий очень неуютно, хотя именно Уиллу впору чувствовать себя так. — В чём дело? — осторожно, но удивительно терпеливо спросил Уилл, оглядываясь на друга. Тот стоял посреди комнаты, спрятав руки в карманы, и переминался с ноги на ногу. — Во-первых, эм… Я хочу извиниться! Потому что я вёл себя по-скотски очень, очень долго, хотя знал, что тебе больше всего нужна именно поддержка и присутствие рядом! — Майк… — неловко, почти боязливо, Уилл пытается прервать его, но был резко остановлен. Только чудом он заставил себя не вздрогнуть. — Нет! Дай мне сказать! Пожалуйста… — только после неуверенного кивка Уилла, Майк продолжил, на этот спокойнее, — я знаю, ты скажешь, что всё в порядке, но ты всегда так говоришь и чаще всего, всё не в порядке! Это не твоя вина, ни в коем случае, просто… Тебе не надо врать… Не мне. Осторожно Майк идёт к нему и садится рядом на кровать. Они не касаются друг друга, но с таким же успехом могли бы обниматься до боли в теле, такое напряжение и… уязвимость между ними. — Я просто хочу сказать, что после всего, что произошло, последнее, что тебе нужно было — одиночество, но я… я думал, будет лучше, если я дам тебе пространство, а потом ты… ты ничего не писал, не говорил и почти не тянулся ко мне… эм… к нам, то есть, да… и я… Майк вздыхает и качает головой. Он выглядит одновременно полным ужаса и решимости, когда тянется вперёд и хватает Уилла за руку, крепко сжимая. Они смотрят друг в другу глаза и дышат громко и хрипло во внезапной тишине. Уилл надеется, что оглушительный стук его сердца не так слышен, как ему кажется, иначе это будет очень неловко. Он уверен, что покраснел — так сильно горит лицо. — Что… о чём ты говоришь? — осторожно спрашивает он шёпотом. — Я должен был протянуть тебе руку, но испугался, когда ты не сделал того же, и за это я очень, очень извиняюсь. Мне жаль, Уилл. — Всё… — он останавливает себя после взгляда Майка и неловко улыбается, — я тебя прощаю. — Ты не подумай, что я не думал о тебе, ладно? Каждый день, каждый час мои мысли возвращались к тебе и к тому, чтобы написать тебе или позвонить… Но ты же знаешь, твоя мама сейчас постоянно на телефоне, попробуй хоть найди свободное мгновение, когда можно дозвониться до вас и… Майк закрывает глаза и громко сглатывает. Он убирает руку и Уилл тут же оплакивает потерю, но не позволяет себе жадничать. Он и так получил больше, чем мог бы мечтать. Майк копошится в одежде и достаёт из-за пояса стопку писем. — Откуда ты их достал? — удивляется Уилл, не в силах сосредоточиться на письмах, потому что если это то, о чём он думает, он… — Я… перед тем как зайти, я достал их из рюкзака и спрятал… Но да, я никогда не отправлял их, но это не значит, что я не писал их вовсе. Мне кажется, на одно письмо Оди я писал минимум три тебе, Уилл. Глаза Майка пронзительные, такие глубокие и… прекрасные, что Уилл хочет утонуть в них. Его взгляд не знает, на чем остановиться, а тело не знает, что делать, пока сердце барабаном отдаётся в ушах, почти оглушая. Майк берёт его руки в свои и кладёт в них письма. — Это не все. Просто я бы все не увез… Я покажу их потом, если ты захочешь, конечно… Голос его затихает, неуверенный и неловкий. Уилл не может позволить ему думать, что он недоволен. Так бережно он откладывает письма на стол и видит, как лицо Майка осунулось и скривилось, прежде чем он заставляет себя скрыть это, но Уилл бросается к нему и обхватывает его, сжимая в объятиях. Он чувствует, как глаза его горят от подступающих слёз, а в горле першит. — Спасибо… спасибо. Майк обнимает его и, возможно, дрожит. Может быть, дрожит на самом деле Уилл. А может быть они оба. — Ты не должен благодарить меня за это, — шепчет Майк ему нежным шёпотом и они остаются в таком положение долгие минуты.

***

Майк начинает раскладывать себе место на полу и это нормально, но Уилл не может избавиться от тревоги при мысли об этом. Он даже не может смотреть на него, лишь слышит шорох, пока в горле стоит ком при попытке заговорить. Собравшись со всеми своими жалкими силами, Уилл зовёт Майка и слышит паузу в его движениях, поворот головы и вопросительное мычание. Отступать поздно. — Знаешь… ты можешь спать здесь. Не то чтобы мы делали это в первый раз, да? — голос его совсем тихий, но Уилл надеется, что звучит увереннее, чем чувствует себя. — Правда? Ты не должен заставлять себя, всё в порядке, — Майк уверенно заявляет, но в его голосе, кажется, звучит надежда, томительная и осторожная. Уилл кивает и показательно двигается дальше от центра кровати. Не в силах больше держать взгляд в стороне, он смотрит на Майка, как делал всегда. В конце концов, на него было невозможно не смотреть. Он задыхается от мягкого взгляда, который уже направлен на него. Майк улыбается ему и медленно забирается на кровать. Его тело так и источает жар. Хотя, возможно, это Уиллу только кажется. Он чувствует, как лицо его краснеет и хочет убить себя, но вместо этого заставляет себя улыбнуться и ложится на подушку, не отводя взгляда от Майка. Он думает, что это, наверное, выглядит глупо и так, так очевидно, что он тут же должен отвести взгляд и никогда больше не оборачиваться, но не может заставить себя сделать это. Майк улыбается ему и в груди тлеют чувства, растекаясь карамелью по мышцам, которую невозможно будет оторвать без боли и травм, а Уилл и не хочет. Если это причинит ему боль, значит это того стоит. — Я скучал по тебе, — почти неслышно шепчет Майк, двигаясь ближе к нему. Ещё немного и они коснутся друг друга. Это пугает и предвкушает. — Неужели? — язвительно спрашивает Уилл и ненавидит себя за отсутствие сдержанности. — Не похоже, правда? — смеется, нетронутый Майк и касается его плеча, — Хоукинс совсем не тот без вас… без тебя. — Без меня там лучше, не ври, — закатывает глаза Уилл, но наклоняет голову ближе. Он видит, как его движение повторяет Майк и что-то в животе сжимается сильно-сильно, приятное и болезненное. Он в ужасе и не хочет, чтобы это прекращалось. — Без тебя никогда не будет лучше, ни капельку, — клятвенно заявляет Майк, сжимая его крепче и притягивает к себе. Со сдавленным смешком Уилл подчиняется и осторожно хватает его футболку, не позволяя себе взять больше. Их взгляды не отрываются друг от друга и, возможно, он выдумывает и просто развивает свои мечты, но, Боже, он клянётся, Майк смотрел на его губы на долю секунды. Пожалуйста, будь правдой. Нет, никогда не воплощайся. — Уверен? — шепчет он, отчаянно желая разрушить столь интимный момент, и так же молящийся о его сохранении. — Всегда, — улыбается Майк и касается его лба своим. Слава Богу, потому что теперь его губы стали дальше, даже если это жалкое расстояние, Уилл не будет соблазнен так сильно. За дверью раздается грохот и ругань Джонатана, к которому присоединяется голос матери. Они не отрываются друг от друга, но резко вздрагивают. — Спокойной ночи, — шепчет Уилл, но не может вырваться из хватки Майка. — Да… сладких снов, — смеется как-то неловко он и закрывает глаза. Ни один из них не двигается. Уилл сдерживает смех, истерический и почти боязливый. — Майк, в такой позе мы потом будет удивляться, если у нас что-то не затечёт. — Точно! Точно, — он снова смеется и наконец они отрываются друг от друга, — точно. Теперь точно сладких снов. Уилл не может сдержать короткой усмешки. Он видит, как горят глаза Майка и сожалеет, что ему придется спать и не видеть их. Пусть они преследуют его в мечтах, какими бы ужасными они ни были. Он засыпает под бдительным взглядом, полным любви и нежности.

***

Пот пропитывает одежду, пока верёвки натирают кожу, а голова пульсирует от разрывающей боли, которая не прекращается который день. Холодно. И хотя слезы давно иссякли, а чувства притупились, лишь бы немного защитить себя, именно такая незначительная вещь как кусающий кожу холод заставляет Уилла хотеть рыдать сильнее, чем что-либо за последнее время. Он дрожит, но связано это с ужасом, который никогда не прекращается, который вспыхивает буйным пламенем каждый раз, когда он слышит шорохи и стуки, даже если они возникают из-за его собственных движений. Дыхание слишком тяжелое, слишком пугающее для уставшего тела, но он не позволяет себе расслабиться, никогда, даже закрыть глаза — недоступная привилегия. Уилл кашляет и вздрагивает следом. Опасливо оглядывается на лестницу и чувствует, как сердце замирает, когда всё вокруг затихает и он молится так, как никогда никому не молился. Всем Богам, демонам, ангелам и возможным существам, выдуманным и описанным когда-либо. Молитвы не срабатывали прежде и не срабатывают сейчас. Находясь в самом низком положении он забывает обо всём, кроме единственного человека, в спасение которым верит. Майк. Он жмурится, представляет его нежное лицо, искаженное защитной яростью и выдумывает, как тот врывается в ледяной подвал и хватает Уилла, вытаскивая его в свободу. Он приходит, а Уилл продолжает молиться. Сквозь зажмуренные глаза текут слёзы, с губ срываются мольбы, едва осознаваемые, но он продолжает молиться, молиться, молиться. — Уилл! Он резко вскакивает, в горле тухнет вскрик, замещаемый слабым всхлипом. Уилл дергается назад, когда чувствует прикосновение к своей коже, сердце колотится, голова раскалывается от непрекращающейся боли и хочется плакать, чего он не делал долгое, долгое время. — Тише… тише, — шепчет Майк, как узнает он мгновением позже, — всё в порядке. Теперь всё в порядке. Ты в безопасности. И Уилл верит ему. Всегда верил. В конце концов он пришел. Даже если опоздал. Он сворачивается в клубочек, желая стать как можно меньше, не быть увиденным, услышанным, тронутым. Спрятаться в коконе безопасности, где окружающий мир станет недоступен. Где не будет «педика» Уилла, «голубого» Уилла, «гея» Уилла. Где будет он, без всяких ярлыков, со своими друзьями и семьёй. Он слышит дыхание Майка рядом, громкое и спокойное. Для него, понимает он отдалённо, и подстраивается под ритм его дыхания. Они дышат в унисон и ничего не говорят. Руки их не касаются друг друга, но лежат рядом. Уилл знает, что если ему потребуется помощь, Майк никогда не откажет ему. Медленно, скованный страхом кошмара и зарождающимся ужасом от собственных действий, он тянется к руке Майка и зависает над ней. Его друг, светлый, чистый, поворачивает ладонь вверх и улыбается. Их пальцы переплетаются и ужас горит всё сильнее, но осторожный трепет охватывает сердце. Слёзы стекают по щекам Уилла и он приветствует их. — Ты в безопасности, — шепчет снова Майк, почти боящийся слёз Уилла. — Я знаю, — смеется приглушенно он, — кто бы прошел через тебя? — Вот именно. Я никого не пропущу. Они улыбаются друг другу, но Уилл морщится от всё ещё пронзающей голову боли. Слёзы определенно не улучшили ситуацию, хотя приятно почувствовать эмоции, даже такие грустные. Он скучал по ним. — Чёрт… обезболивающее? Воды? — Майк шепчет испуганно, подскакивая. Он не отпускает их рук. — Заткнуться? — пытается пошутить, глядя на Уилла. Не отпускает рук. Уилл смотрит на него снизу вверх и медленно дышит, почти парализованный от ужаса. Он знает, что сделает это и не сможет остановить себя. Не сейчас, не сможет. Хочется броситься в окно, заставить себя потерять сознание, никогда не смотреть на Майка и не говорить, но ничего из этого Уилл не делает. Майк, теперь сидящий на кровати, смотрит на него во тьме ночи, и дышит испуганно, решительно готовый выполнить любую просьбу. Эту ли тоже? Уилл с шуршанием двигается вперёд и кладёт голову ему на колени, почти сошедший с ума от собственной наглости, но не в силах остановить себя. Дыхание Майка прерывается и их руки больше не переплетаются, что одновременно лучше и хуже. Уилл не знает, что он делал бы со столькими точками соприкосновения. Он вот-вот сделает хуже и почти жаждет отвержения, которое никак не придёт. Когда же Майк поймёт, насколько он отвратителен? — Массаж, — шепчет он во тьме, закрыв глаза, чтобы не видеть отвращения и злобы, которые должны появиться на лице лучшего друга. Не могут не появиться. — Думаешь, это будет лучше таблетки? — сдавленно шепчет Майк. — Думаю, у тебя должны быть волшебные руки, так что да. Только твой массаж и поможет, — его онемевший язык движется против его воли. Боже, блять, что же я такое говорю? Никогда не останавливайся. Остановись. Пока не стало только хуже. Заставь меня пожалеть. Никогда не отвергай. Сохрани моё сердце целым. Разбей, наконец, мне сердце. Уилл лежит на коленях Майка и хочет плакать. Он тихонько выдыхает, растворяясь в моменте, и не молится никаким Богам, демонам, ангелам и возможным существам, выдуманным и описанным когда-либо. Он молится Майку, как молился тогда, и жадное, отчаянное сердце его надеется получить ответ, который не разобьёт его на сотни кусков. Чуть погодя, словно сомневаясь, Майк запускает пальцы ему в волосы, растрепанные и грязные, но не колеблется ни секунды. Уилл громко сглатывает в тишине между ними и заставляет себя не мычать от удовольствия. Он не знает, что значит это действие, но пока лицо его не болит от ударов кулаком, он готов принять это. Он возьмёт всё, что сможет — жадная, мерзкая тварь. — Извини, — слышит он такой тихий голос Майка, почти неслышный. Не знает, к чему это извинение, но если Майк хочет прощение, он его получит. Сложно будет найти вещь, которую Уилл не попытался бы отдать ему прямо сейчас. Хочешь письма? Бери! Прощение? Всё твоё! Никогда больше не играть в ДнД? Считай, уже выполнено! Броситься в ноги и молить о прощении? Уилл уже чувствует боль в коленях! Сердце? Прямо сейчас вырву из груди, только дай минутку прорваться сквозь кости и ткани, и оно всё твоё! — Всё в порядке, — резко прерывает его Уилл, игнорируя впивающиеся в сердце иглы и чувство, что его выворачивает наизнанку. Уиллу надо быть идеальным, но всё трещит по швам, чем дольше он чувствует это нежное, мягкое прикосновение, и голова всё ещё пульсирует, но как же приятна эта боль. Хоть бы она никогда не прекращалась, чтобы у него было оправдание лежать здесь. — Ты уверен? — осторожно спрашивает его чудесный, нежный друг, которого Уилл никогда, блять, не заслужит. — Конечно, Майк, — улыбается сухими, онемевшими губами Уилл и поглубже в глотку заталкивает пепел лжи, — это всё в прошлом. Медленно, почти боязливо, он касается руки Майка, дважды хлопает по ней и сразу убирает обратно к животу. Он отчаянно игнорирует вину, ужас и стыд, стыд, стыдстыдстыдстыд… Он ведь не догадается, да? Боже, о чём я, блять, думал. Но нет. Слава Богу, нет. Майк, такой же забывчивый, каким был всегда, смотрит на него ошеломленными, полными нежности глазами и улыбается так, так мягко, что Уиллу хочется вырваться из его рук и броситься прочь, чтобы проблеваться от собственной мерзости, собственного отвратительного существа. Если бы Майк знал, что он чувствует, как он думает… Он бы никогда не вернулся. Уилл закрывает глаза и игнорирует их жжение. — Ты расскажешь мне, что тебе снилось? — шепчет Майк нервно и руки его медленно трут виски Уилла. Боль постепенно растворяется, а рыдать ему хочется ещё больше. Он качает головой и наслаждается тем, как это заставляет его касаться чужих рук сильнее. — Ничего страшного, — понимающе шепчет Майк. Уилл никогда не заслужит его. — Просто отдыхай, — голос его так нежен, каким он, кажется, был всегда рядом с Уиллом. Он против своей воли чувствует, как успокаивается и тело медленно погружается в сон. Уилл борется. Он хочет остаться здесь, в этом моменте, чуть подольше. Пожалуйста. — Спасибо, — слезливо бормочет он в тишину между ними, спокойную и мягкую, — и извини, что тебе приходится так со мной нянчиться. — Уилл, ты чего, — Майк тихо усмехается и почти невесомо бьет его по лбу, скорее просто касаясь, чем на самом деле ругая, — я не нянчусь. Я забочусь. Ты мой лучший друг, мне не в тягость, правда. — Прости… Он слышит над собой тяжелый вздох и знает, что снова всё разрушил, но не может найти силы удивляться. Он всё ещё поражён, неспособный говорить, когда Майк осторожно целует его голову и задерживается в таком положении. — Хотел бы я, чтобы ты хоть раз увидел себя так, как тебя вижу я, — шепчет он надломлено и так… заботливо. — Боюсь представить, что бы я там увидел, — пытается отшутиться Уилл, но голос звучит задушено и напряженно. — Только красоту, уверяю тебя. Писк, который Уилл не может сдержать, будет преследовать его до конца жизни и мешать спать по ночам, но он не может ничего сделать. Майку, тому самому, что всю жизнь смотрел на девочек и был самым натуральным натуралом, нельзя такое говорить! Уилл почти уверен, что гейство не передается воздушно-капельным путём, но, возможно, ему стоит поискать журналы на эту тему. — Что ты говоришь такое, — ошеломленно шепчет он, отталкивая от себя Майка, но низменно желая остаться в таком положении. Он не может заставить себя двигаться и хочет, чтобы Майк желал того же. Хочет, чтобы он упрямился и цеплялся за него также сильно, как отчаянно жаждет Уилл, но сдерживает день за днём, позволяя себе лишь наблюдать со стороны. Более того, он хочет прильнуть сильнее, пока между ними вовсе не останется места. Так, чтобы ноги их переплелись до неловкости интимно, чтобы сердца их чувствовали и отражали стук друг друга, чтобы глаза различали каждую искру, каждый оттенок в чужой радужке, чтобы дыхание их смешалось и губы касались. Он хочет… хочет и мечтает. Ненавидит себя за это до безумия и всё же не может прекратить мучить себя. — Это правда, — пожимает плечами Майк и серьёзно смотрит на него. Уилл удивляется, как он не сжимается от ужаса. Ему самому о такой смелости остается лишь мечтать. Майк говорит настолько серьёзно, что Уилл ожидает, что это будет шуткой, от смеха над которой его друг сдерживается. И он знает, прекрасно знает, что так поступать не в привычках Майка, но что ещё ему думать? Что он совершенно искренне называет Уилла… что, «красивым»? Это даже звучит смешно! — Как скажешь, — закатывает глаза Уилл, отчаянно стремясь не показывать собственную уязвимость. — Уилл. Он закрывает глаза. Он не сможет выдержать этого. Не сможет. Хуже всего то, что руки Майка всё ещё запутаны в волосах Уилла и продолжают нежно перебирать их. Почему же он так мучает его? — Отстань, Майк. — Уилл, пожалуйста. Уилл не отвечает и слышит над собой тяжелый вздох. — Ты не читал мои письма? — осторожно спрашивает Майк, и даже его руки замирают. Уиллу кажется, что он дрожит. — Нет. — Прочитай их, пожалуйста. Он смотрит на Майка, неловко поворачиваясь на спину. Положение совершенное бесстыдное и оттого Уиллу до невозможности неудобно лежать так, но он заставляет себя остаться. Бери то, что дают, пока можешь. — Сейчас? — Да. Что ж, вот он и взял всё, что мог. Уилл встает и подходит к столу, на который отложил письма, отданные Майком, до момента, пока не почувствует себя готовым. Но жизнь продолжает вращаться, всегда продолжала, и ничто и никто не будет ждать, когда он будет готов, поэтому он действительно не может заставить себя удивляться. Резким движением он включает настольную лампу и осторожно разворачивает первое письмо. Ни одно из них не упаковано, поэтому Уилл даже не может занять руки. Он слышит, как сзади Майк ворочается, устраиваясь поудобнее, но дыхание его звучит звучит затрудненно. Уилл оборачивается и обеспокоенно хмурится. — Ты в порядке? — шепчет он. — Просто… — Майк качает головой и взъерошивает волосы один, два, три раза, — есть причина, по которой я не отправлял их тебе… — Я могу не читать их, — Уилл не может сдержать раздражения. — Нет! Нет, я не поэтому говорю это, — Майк закрывает лицо руками и приглушенно стонет, — просто читай их уже. Уилл смотрит на него ещё пару секунд и неохотно отворачивается. Внезапно руки его кажутся слишком потными. Аккуратно он отпускает лист бумаги и наклоняется, чтобы прочитать его. Сердце его замирает.

Любимый

Дорогой

Уилл Премудрый

Уилл,

Словами не описать, насколько я скучаю по тебе. Это даже немного стыдно!

Я надеюсь, что ты скоро вернешься вы хорошо доехали и обосновались. Без тебя тут совсем грустно. Я не могу перестать думать о тебе. Лукас снова расстался с Макс. Ей тяжело сейчас. Я продолжаю вспоминать тебя и хочу ей помочь, но не думаю, что она примет помощь даже от Лукаса, не то что от меня. Ты также чувствовал себя? В ловушке, неспособный ни с кем поговорить?

Дастин всё чаще шепчется со Стивом и не перестаёт болтать о своей Сьюзи. Я понимаю, что мы теперь знаем, что она настоящая и все дела, но даже это уже перебор.

Я скучаю по тебе так сильно, что мне физически плохо. Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше.

Пожалуйста, пиши мне почаще.

С любовью,

С заботой,

Искренне твой,

Обеспокоенно,

Майк

Уилл сглатывает и чувствует, что не может дышать от собственной неуверенности и всепоглощающего шока. Он не уверен, что прочитал, и отчаянно боится спрашивать у автора. Автора, который назвал его красивым. Который позволил ему лежать у него на коленях. Которых поцеловал его в голову. Который написал это. — Майк… — Читай дальше. Ничего не говори. Уилл оборачивается, не в силах остановиться. Майк уже смотрит на него и стонет, когда их взгляды встречаются. Уилл не может сдержать жалкого смешка. — Отвернись! Хватит меня стыдить! — Я ничего не сделал! — Уилл старается смеяться тихо. — Ты смотришь на меня так! — Как так? — Не знаю! Так! — Майк! — Уилл! Отвернись ты уже! Смеясь, успокоенный, Уилл отворачивается. Руки его не дрожат, но близки к этому, когда он бережно откладывает прочитанное письмо в сторону и берёт следующее.

Уилл,

Я ненавижу всех этих ублюдков. Будь моя воля, я бы всем им носы поломал, чтобы они были ещё большими уродами, чем являются сейчас. Кучка лицемерных, мерзких и совершенно тупых тупиц, которые никогда ничего не добьются в жизни и останутся в этом мерзком городке гнить до конца своих никчёмных жизней.

Неужели они думают, что имеют право распространять эти мерзкие слухи о тебе? Пока сами являются воплощением ужаса и разврата и всех пороков человека? Они просто придурки.

Они принципиально смеются, когда мы проходим мимо. Они всегда говорят о тебе, как будто имеют на это право. Я не убил их всех только потому, что у Лукаса остался инстинкт самосохранения, которого не хватает всем нам. Поблагодаришь его потом.

Я ненавижу их. Ненавижу так сильно, что не перестаю удивляться. И ненавижу их ещё сильнее, потому что они заставляют меня вспомнить, что я не смог помочь тебе, когда ты больше всего нуждался в моей помощи. Я не знаю, настанет ли когда-нибудь день, когда я смогу посмотреть на своё лицо в зеркале и не вспомнить, как ты смотрел на меня. Мне искренне жаль, Уилл. Я не думаю, что смогу когда-либо загладить свою вину. Я знаю, что ты, скорее всего, даже не винишь меня. Но не волнуйся.

Я виню себя за нас двоих.

Мне искренне жаль за всю боль, что я тебе причинил. Пожалуйста, не ненавидь меня.

Искренне твой,

Майк

Уилл, блять, будет плакать. Он заставляет себя расслабить руки, чтобы письмо не пострадало, и обнимает себя, закрыв глаза. Дышит медленно, осторожно укладывая прочитанное в складах собственного разума. Он хочет развернуться и броситься на Майка, сжать его в крепких объятиях, и, возможно, только возможно, поцеловать, пока ни у одного из них не останется воздуха в лёгких. Вместо этого Уилл обнимает себя и расслабляется. Медленно, но верно, пока не сможет обернуться на Майка с замиранием сердца. — Неужели настолько плохо? — опасливо шепчет Майк, осторожно улыбаясь ему. — Наоборот. Майк… — Уилл, стой. Уилл качает головой и встаёт. — Нет, нет, подожди! Подожди, — Майк поднимает руки и качает головой, — ещё одно. Пожалуйста. — Почему? — Самое последнее. Оно в самом низу. Только его, пожалуйста, Уилл. — Не надо меня умолять, — Уилл дышит сквозь боль, любовь и трепет, ужас и осторожность, надежду и печаль, которые борются за главенство у него в груди, которые разрывают и без того страдающее сердце на мелкие куски. Он слышит слабую благодарность Майка и заставляет себя не плакать. Он откладывает прочитанное письмо к предыдущему, достаёт другое с самого низа стопки, а остальные откладывает на будущее. Почерк Майка здесь размашистее и более непонятный, а бумага испачкана следами от слёз. Уилл думает, что сейчас добавит свои. Сердце его болит, но глаза уже устремляются к завиткам текста.

Уилл,

мой дорогой Уилл,

У меня нет слов, чтобы описать чувства, которые разрывают меня изнутри, как самая острая рапира, как сотни укусов демогоргонов, но даже они не приблизятся и близко к той боли, что я испытываю при мысли о тебе. И я прошу тебя: не думай плохо. Эта боль разрывает меня, но никогда прежде мне не было так приятно.

Я долго скрывал это. Так сильно, что сам не замечал очевидного, и боюсь, как бы я невольно не причинил тебе ещё больше боли. Мне лишь остается надеяться, что ты найдешь в себе силы простить меня за то, что я скажу далее.

Мои глаза наконец открылись, и мир никогда не казался прекраснее, Уилл. И всё благодаря тебе. Я всегда защищал тебя и всегда буду. Нет мира, где паладин не защитил бы своего волшебника. Нет, если речь идёт о нас.

Не знаю, когда это случилось. Кажется, что так было всегда, и это стало казаться почти обыденностью, если бы не окружающие нас заблуждения. Помню, как я смотрел на твои руки, и думал о том, что они, должно быть, мягкие. Я ведь знал, что они мягкие, и всё же в тот момент это казалось почти сном, мысль о том, чтобы держать тебя, как нечто драгоценное. Я смотрел на твои волосы, на эту дурацкую стрижку под горшок и думал, что ты единственный человек, на котором это смотрелось бы так хорошо, что у меня перехватывало дыхание. Я думал, как это забавно, и никогда не задавался вопросом, почему.

Я смотрел на твои глаза и думал, что никогда не хочу отводить взгляда, потому что зачем мне отводить взгляд, если вся вселенная заключена в твоих глазах? Там космос и новые эмоции, глубинные, неописуемые. Там вся жизнь, которую я хочу прожить. Я смотрел в твои глаза и всегда чувствовал, как сердце моё стучит невозможно быстро, когда ты смотрел на меня в ответ. Когда ты улыбался мне, солнце, казалось, светилось ярче. Но это было не солнце. Это был ты. Всегда ты, Уилл.

Я смотрел на твои щеки и хотел, чтобы они были красны от румянца. Ты иногда краснеешь, когда смотришь на меня, ты знал? Я никогда не понимал, почему, и надеюсь, что однажды ты скажешь мне причину. И надеюсь, она будет соответствовать моей. Я смотрел на твои щеки и хотел, чтобы они болели от улыбки, когда ты смотришь на меня.

Помнишь, как ты танцевал с той девчонкой на снежном балу? Кажется, это было сотни лет назад, и я уже забыл, кто это был. Но я никогда не забуду, как она назвала тебя «зомби-мальчиком» и потом осмелилась пригласить тебя на танец. Я помню, как смотрел на вас двоих, уходящих, и не мог понять, почему я так злился. Я понимаю теперь и мне хочется смеяться.

Ты понял, к чему я клоню, Уилл? Даю последнюю подсказку, если нет.

Я смотрел на твои губы и хотел, чтобы они были красными от количества поцелуев. Моих поцелуев, Уилл. Я смотрел на твои губы и не заметил момента, когда начал мечтать поцеловать их каждый раз. Я смотрел на них и думал, что вот-вот сделаю шаг, и тогда ты, наверное, будешь в ужасе. Я бы разрушил нашу дружбу, но иногда мне казалось, что если я смогу узнать вкус твоих губ, вся последующая боль будет стоить того момента искреннего наслаждения. Ты приходил ко мне во снах, Уилл. Я помню, как неловко было просыпаться и смотреть тебе в глаза, зная, чем заняты мои мысли. Мне было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю, но ещё сильнее мне хотелось, чтобы ты ответил мне взаимностью.

У меня было столько написанных речей, ты бы знал! Я писал и писал, пока у меня не кончились варианты, пока я не исчерпал всё своё воображения. Что я мог бы сделать, чтобы заставить тебя посмотреть на меня в том же свете. Я мечтал и грезил наяву, Уилл. Ты — сладчайшая мечта и жесточайшая пытка, но я наслаждался и наслаждаюсь каждым мгновением.

Я надеюсь, что однажды это письмо попадет в твои руки для вынесения приговора.

Не бойся отказать мне, Уилл. Никогда не бойся, потому что я приму любой твой ответ и буду благодарен.

Я лишь надеюсь, что в твоём сердце не родится ненависти ко мне. Только этого я не переживу.

Спасибо, что выслушал мою исповедь.

С любовью,

Майк

Во рту пересохло, как в пустыне, а сердце колотится так, что эхом отдается во всём теле, оглушая. Уилл видит, как руки его дрожат, и осторожно, так бережно кладёт письмо на стол. Он оборачивается на Майка и видит, что тот уже сидит, глядя на него, полный беспокойства и тревоги. Никто из них не говорил ничего долгие мгновения: Уилл — в шоке от прочитанного, Майк — в ужасе от происходящего. Преодолевая скованность собственного тела, Уилл заставляет себя подняться и подойти к Майку, сесть рядом с ним, но не касаться. Он не думает, что выдержит это в данный момент, но постепенно осознаёт, что, возможно, ему придется переступить через себя, потому что Майк выглядит бледнее с каждой секундой. — Ты правда всё это имел ввиду? — шепчет Уилл, почти опасаясь ответа. — Конечно, — отвечает ему Майк ещё тише, упрямо не отводя взгляда, — была причина, по которой я не отправлял их. — Если бы ты отправил, я бы следующим же рейсом вернулся к тебе. Уилл сам не верит собственной дерзости, но надежда плотно поселилась в груди, так что он почти жаждет проверить границы дозволенного. Если не сейчас, то когда ещё? — Да? — Майк звучит воодушевленно и наклоняется ближе. Едва осознавая, Уилл повторяет его движение. Расстояния между ними всё меньше, а напряжения всё больше, и кажется, что сейчас решится всё. Они либо никогда больше не заговорят, либо… станут чем-то большим. Пожалуйста, пусть это будет второе. — Да. Мы так давно не говорили по душам, а если бы я прочитал такое откровение… такую «исповедь», — голос Уилла надламывается и опускается на тон ниже, когда он вспоминает содержание исповеди. Дыхание Майка прерывается, пока глаза его бегают, не отрываясь от лица Уилла. — Что ты думаешь? — шепчет он так тихо, что Уилл вынужден читать по губам. — О чём? — Не заставляй меня говорить это. Уилл улыбается и Майк отражает его. — Что ты думаешь о том, что там было написано? Об «исповеди»? — голос его дрожит. Уилл, сгорая от волнующей смеси ужаса, стыда, надежды и предвкушения, которые пожирают его изнутри, касается руки Майка. Сам себя удивляя, он ведёт руку вверх, до самого плеча, пока она не ляжет на горячую кожу шеи Майка. Их глаза не отрываются друг от друга, а дыхание оглушительно громкое во внезапной тишине. Уилл замечает, не может не заметить, как взгляд Майка метнулся к его губам на жалкое мгновение, такое беглое, что моргнешь — и пропустишь. Но Уилл не моргал, и потому сердце его пропустило удар, прежде чем забиться сильнее. — Я думаю, это было очень красиво, — шепчет он, — я думаю, что ты очень чётко изложил свою позицию. — И что ты думаешь по поводу этой позиции? — Майк хватается за его локоть, как за поддержку. — Майк, — голос Уилла нежен, когда он сжимает руку. — Что? — До тебя так долго доходит, — шепчет, смеясь, Уилл, и второй рукой касается щеки Майка, ещё более горячей от яркого румянца, — насколько очевиднее я должен быть? — Чёрт тебя знает! — задыхаясь, бормочет Майк, обхватывая его плечи, — вдруг это последнее объятие перед тем, как ты пошлёшь меня куда подальше? — Майк, — Уилл качает головой, — хотя все слухи, что ходят обо мне, невероятно глупы, в них есть доля правды. Он произносит это, разрываемый ужасом признания, но горящий от всепоглощающего облегчения. Он сказал кому-то то, что копил в себе долгие, мучительные годы, страдая в одиночестве. — Ты… — Я гей, Майк, доброе утро, — смеется Уилл, отчаянно пытаясь скрыть ужас. — Круто! Круто… эм… так что… я тоже… да… то есть… наверное? Не то чтобы я смотрел на кого-то, кроме тебя… Но эм… я думаю. Наверное! Наверное, я тоже! Это! — Круто, — повторяет Уилл, совершенно ошеломлённый. Он никогда не мог подумать, что приезд Майка пройдёт так, но не может жаловаться. Не с тем, как трепетно за него держится друг (пока друг? Есть ли у них перспектива или он слишком далеко забегает?), как сам он держится за него, неосознанно поглаживая большим пальцем его щеку. — Так… тебе понравилось письмо, да? — полный надежды спрашивает Майк и движется к нему ближе, не отрывая рук. Он выглядит отчаянным. Он выглядит жаждущим. — Понравилось, — кивает Уилл, едва способный составить из своих скачущих мыслей слова. Он смотрит на Майка и не может связно говорить, не может даже думать. — Тогда… тогда, ты не будешь против если я… — Поцелуешь? — голос его совсем тихий, боязливый и такой надеющийся. — Да. Да! Могу я тебя поцеловать, пожалуйста? — Майк смотрит на него и облизывает губы. Уилл замирает, глядя на это действие, и чувствует приятное скручивание в животе и разгорающийся огонь во всём теле. Прежде, чем Майк успеет подумать что-то плохое из-за его реакции, Уилл кивает. Активно, почти до боли в шее. — Да. Не против, я совсем не против, — голос его звучит отчаянно и умоляюще, но ему совершенно плевать на это, не сейчас, когда мечты, преследующие его невесть сколько времени, могут осуществиться, — пожалуйста. Майк смеется и наклоняется к Уиллу на встречу. Они сталкиваются посередине, жаждущие и полные тревоги, которую не могут прогнать. Губы Майка чуть потрескавшиеся и лишь немного влажные, но такие мягкие и нежные против его собственных, что Уилл хочет навсегда остаться здесь, целуя его, и никогда не думать о большем. Они неловко сцепляются и смеются в процессе. Уилл отрывается на мгновение и сердце его трепещет от того, как Майк неосознанно следует за ним. Он не противится этому. Губы Майка накрывают его легко и быстро один раз, два, три, пока Уилл не чувствует, как заваливается назад от напора. Майк падает на него сверху, но не прекращает своих поцелуев. Уилл чувствует легкое давление на губы и сдерживает стон. Его руки крепко сжимают плечи Майка, когда он раскрывается под нежными, но упорными прикосновениями. Они тяжело дышат, не смея прекратить касаться друг друга. Майк сжимает его волосы, совсем растрепавшиеся, и Уилл открывает в себе что-то новое, когда оттягивание их заставляет его дернуться от удовольствия. Майк смеется ему в губы и делает это снова. Уилл обнимает его шею, гладит спину, и тянет к себе, ближе, ближе, пока они не сольются в одно целое, наконец-то, наконец-то. Они отстраняются только тогда, когда воздуха не хватает, и даже тогда не уходят друг от друга слишком далеко. Майк целует его щеку, поднимается и целует веки, бровь и лоб. Прикусывает ухо и Уилл отталкивает его, красный с ног до головы. — Ты сумасшедший, — шепчет он с придыханием. — Сходим с ума вместе, помнишь? — отвечает ему Майк, глаза которого сияют безграничным удовольствием, — ты просто не представляешь, как долго я об этом мечтал. — Нет, ты не представляешь, как долго я об этом мечтал, — смеется Уилл и тянет его на себя. Их губы снова соприкасаются, жёстче, быстрее. Полные страсти, они едва отрываются, чтобы глотнуть воздуха. Воодушевлённый, Уилл резко отталкивается и толкает Майка на спину, забираясь сверху. Он приглушает удивленный визг новым поцелуем и довольно мычит, когда чувствует прикосновение к своим бёдрам. Уилл держит щеки Майка, словно он попытался бы уйти, но постепенно опускает их ниже. Проводит ногтями по шее и чувствует дрожь, пробегающую по телу под ним, ощущает обжигающее тепло Майка, и сжимает его плечи, обводит руками грудь и возвращается обратно. Майк под ним дышит тяжело, глаза зажмурены, а хватка на бёдрах сильна. Уилл отрывается от него и позволяет себе жадно глотнуть воздух. Их лбы касаются друг друга, а губы растягиваются в одинаковых улыбках. Они не говорят, что чувствуют, но Уилл знает, что это не потребует много времени.

***

Он просыпается на следующее утро бодрый и усталый, радостный и грустный, активный и медлительный. Но самое главное, он просыпается любящим и любимым. Стоит Уиллу открыть глаза и он встречается с взглядом Майка. Прежде, чем сотни ужасающих мыслей успевают наполнить его голову, Майк бросается вперёд и захватывает его губы в обжигающем поцелуе. Уилл беспомощно принимает его, стараясь ответить так пылко, как может. Он хотел бы никогда не покидать этого момента. Но день должен продолжаться и мир не замедляет свой ход, когда у двери их прерывает резкий вдох. Я думал, сюда никто не заходит. Они с Майком резко оборачиваются, отскакивая друг от друга, как прокаженные. Сердце замирает в груди, когда он видит Джонатана, осторожно заглядывающего внутрь. — Я хотел проверить, спите ли вы, но, полагаю, я получил свой ответ. Рад видеть, что вы разобрались со всем… что происходило между вами. И с этими словами он уходит, хлопнув дверью. Бля, бля, бля! Уилл поспешно вскакивает на ноги, пытаясь броситься за братом следом, и игнорируя испуганный вскрик Майка. Он не может проигнорировать своего друга (друга ли?), когда тот хватает его за руку и силой останавливает. — Что?! — рявкает Уилл. — Воу, тише, — мягко шепчет ему Майк, — куда ты так спешишь? — Он… он видел! Что значит, куда я спешу?! — А что ты ему скажешь? Что это не то, чем кажется? — Майк смеется и тянет его к себе. Уилл сопротивляется. — Не знаю! Но надо что-то сказать! — он отчаянно хрипит, вновь пытаясь вырваться. — Уилл. Тут уже ничего не скажешь. — Неужели ты не боишься? Что с тобой не так?! — Уилл вскрикивает и свободной рукой бьёт Майка в грудь. Он качает головой и подходит ближе, крепко обнимая Уилла. — Я в ужасе, Уилл, — шепчет ему в самое ухо осторожно Майк, — но это же Джонатан. Он всегда защищал тебя от Лонни и был добр ко мне… большую часть времени. Думаешь, он сделает что-то? — Я не знаю! — Тогда это может подождать. По крайней мере пока мы почистим зубы, ладно? Уилл слабо кивает и получает за это сладкий поцелуй. Он всё ещё не знает, кто они друг другу, но он возьмёт всё, что может. Пока может.

***

Завтрак… неловкий. Уилл хочет никогда не встречаться взглядом ни с кем из своей чудесной, невероятной семьи и Джонатаном. Но брат решительно пинает его под столом и почти не воняет травкой, что делает ситуацию хуже в несколько раз, потому что трезвый Джонатан — разумный Джонатан. Который хотел бы поговорить. Уилл чувствует, как горят щеки, но не отрывает взгляда от тарелки. Колено Майка касается его под столом, осторожно, нежно. Уилл давит в ответ и огромным усилием сдерживает улыбку. — Какие планы на сегодня? — улыбаясь, спрашивает мама, накручивая на вилку спагетти. — Думаю, Уилл с Майком хотят побыть наедине, — смеется Джонатан под их недовольными взглядами, — в конце концов, они так давно не виделись! Оди поднимает глаза от собственной тарелки и хмуро смотрит на них, пытаясь понять причину ссоры. — Точно-точно, ты прав! — решительно кивает мама и улыбается мальчикам напротив, — останетесь дома или пойдете куда-нибудь? — Я собралась пойти к Кейт, — отмечает Оди, сосредоточенная на выливании сиропа на вафлю в определенной форме, — она хотела позаниматься в библиотеке над парным проектом и сроки поджимают. — Потому что кто-то вечно откладывает дела «на потом», — дразнит её Уилл, пытаясь не думать о прожигающем взгляде Джонатана. Смех Майка рядом согревает его с головы до ног. Благо, он не краснеет. Потому что краснеть сильнее уже некуда. — Кто? — невинно спрашивает Оди, так что сразу становится ясно, что она прекрасно знает, о ком идёт речь, — не ты ли никак не закончишь свою картину, потому что откладываешь её? — Это не то! — раздраженно рявкает Уилл. — Какая картина? — удивляется Майк рядом с ним. — О, ты не рассказал Майку? — улыбается Джонатан и потом обращается к Уилеру, — тебе понравится! — Джонатан, замолчи! — Джонатан, продолжай! — смеется Оди. — Какая картина? — ворчит Майк. Мама смотрит на них и смеётся. — Я сегодня работаю, но постраюсь не мешать вам, — нежно извиняется она. — Всё в порядке, — ворчит Уилл и бросает на Джонатана злобный взгляд. Потом вспоминает, кто начал разговор о картине и смотрит на Оди. Негодяйка лишь смеется над ним.

***

Перед тем, как Джонатан неизменно уйдёт к Аргайлу, Уилл ловит его у двери и неловко сжимает рукав рубашки. Майк стоит неподалёку, неловко переминаясь с ноги на ногу, но готовый встать на защиту, если это будет необходимо. — В чём дело? — мягко спрашивает брат и взъерошивает волосы Уилла, так что тот ворчит, отмахиваясь от рук. — То, что ты видел… — Является именно тем, чем казалось, — решительно рявкает Майк, хотя Уилл видит в его глазах горящий ужас. — Хорошо? — Джонатан улыбается и прислоняется спиной к двери, спрятав руки в карманы. Наверняка нащупывает косяк. — Ну? — спрашивает Уилл, эхом ему вторит Майк. — Что? — Джонатан хмурится, глядя на них по очереди, — вы ждёте от меня какой-то определенной реакции? Предохраняйтесь, дети мои. — Джонатан! — визжит Уилл. — О боже! — вторит ему Майк, краснея до ушей. Уилл знает, что выглядит не лучше. — Что? — смеется Джонатан, — я говорил правду. Я рад за вас. — И всё? — шепчет Уилл, всё ещё чувствуя тепло на лице. — Ага, — хмыкает Джонатан и одной рукой притягивает его в объятия, — честное слово, Уилер, иди сюда. Он сжимает их обоих и пару раз хлопает по спине. — Но мы оба мальчики, — бормочет Майк Джонатану в рубашку. — Круто. Значит вы точно знаете, что нравится друг другу. — Фу. — Какой ты мерзкий, — ворчит Майк, но не двигается. — Да-да, как скажете. Это нормально, любить мальчиков, — тихо и нежно шепчет им Джонатан, — кто бы что не говорил. Я рад за вас. И мама с Оди будут рады, когда вы расскажете им. — Круто. Джонатан отступает и улыбается, когда видит, как они вытирают слёзы на глазах. — Не скучайте, мелкие, — смеется он, глядя на их недовольные лица. Джонатан взъерошивает им волосы, игнорируя слова протеста, и машет рукой на прощание. Дверь заклопывается за его спиной. Уилл встречается взглядом с Майком и слабо, трепетно улыбается. Их мизинцы переплетаются и тепло нежности согревает тело. Майк смотрит на него и слышно, как у него перехватывает дыхание. Уилл с замиранием сердца наблюдает, как Майк делает шаткий шаг к нему. Глаза его опускаются к губам Уилла. Язык облизывает губы и от этого в груди всё скручивается от предвкушения. Он почти хочет сдаться, но беглый взгляд его обращается за спину Майка, где на кухне всё ещё сидят мать с сестрой. — Мы прямо перед входной дверью, — шепчет Уилл, задыхаясь, и кладёт руку на грудь Майка. Он чувствует под рукой быстрое биение сердца. Взгляд метнулся вверх и встречается с томным взглядом Майка. — Перестань. — Я ничего не делаю, — улыбается Уилер, делая шаг вперёд, — теперь делаю. — Ты придурок, — Уилл понижает голос, — мама с Оди всё ещё дома. Майк тихо смеется и переплетает их ладони. Уиль не может заставить себя вырваться. — Да ладно, они же не здесь. — Майк! — шипит Уилл, но сдается и быстро целует того. Майк смеется и тянется за новым поцелуем. Радость смешивается со страхом в бурлящую смесь, от которой хочется продолжать. Но никто из них не готов настолько рисковать. Они отходят друг от друга и робко улыбаются, так и не расцепляя рук. — Думаешь, мама с Оди правда будут рады? — шепчет Уилл, нервно оглядываясь назад. Майк сжимает его руку и выглядит не менее нервным, но решительно кивает. Уилл чувствует, как невольно перенимает чужую силу. — Мы не узнаем, пока не проверим, — задыхаясь, шепчет Майк и улыбается, дрожаще и так осторожно. Уилл глубоко вдыхает и тащит его за собой. — Сейчас? — спрашивает он, переминаясь с ноги на ногу, резко передумавший. — Да, — ухмыляется Майк и теперь он ведёт их, — разберемся сразу со всей твоей семьей, чтобы не томиться. Сердце дико бьется в груди, так и стремится вырваться наружу, да не получается. Ладони потеют, а от тревоги скручиваются внутренности, совсем не похожие на теплые чувства от предвкушения сладкого поцелуя. Они заходят на кухню и, чуть погодя, предприняв несколько попыток разорвать крепкую хватку рук, решают оставить их переплетёнными, неловко глядя друг на друга. «Начинай,» — одними губами говорит Уилл. «Твоя семья, ты и начинай,» — отвечает ему Майк, так что Уилл тихо смеется, сходящий с ума от беспокойства. — Пожалуйста, — шепчет Уилл. Майк резко качает головой — Я не настолько им нравлюсь! — Майк! — Чего вы там шепчетесь? — смеется над ними мама в сопровождении любопытного взгляда Оди. Майк с Уиллом переглядываются и понимают, что отступать назад выбора нет. Тем более теперь, когда взгляд матери и сестры устремлены на их переплетенные руки. — Сюрприз, — дрогнувшим от нервов голосом шепчет Уилл, осознавая, что его не слышно, мгновение спустя. Майк смотрит на него и глубоко вздыхает. Сжимает руку Уилла и решительно поднимает голову, глядя Джойс в глаза. — Миссис Байерс… Оди, мы хотели рассказать вам нечто важное, — твёрдо, уверенно говорит он, хотя Уилл чувствует, как мелко он дрожит, как потеет его рука. Уилл бы рад помочь, да не может выдавить и слова, внезапно как провалившийся сквозь землю. Он ненавидит это, но заставляет себя прижаться к плечу Майка, чтобы поддержать его хотя бы так. Жалко, но большего он предложить не может. — Мы… эм… я! Мы… нравимся друг другу, да. Как мальчики. То есть… эм. Уилл не может сдержать тихого смешка, такой же нервный как Майк. Тот оглядывается на него и удивлённо моргает, когда Уилл отпускает его и выходит вперёд, чтобы подойти к матери и сестре достаточно близко, чтобы быть услышанным. — Дорогой? — терпеливо спрашивает мама. Оди ничего не говорит и вопрошающе смотрит на него, изредка оглядываясь на Майка. — Мне нравятся мальчики, — на одном дыхании шепчет Уилл, глядя на щеку матери, лишь бы не в глаза, — всегда нравились. И никогда не нравились девочки. Я гей, мама. Оди… — Ты поэтому никогда ни с кем не встречался? — удивляется сестра, склонив голову в сторону. Голос её спокоен, полон нежного любопытства без намёка на жесткость. Часть паники, из-за которой было тяжело дышать, отступает. Уилл кивает, быстро и резко. — Это тоже. И потому что геев, очевидно, в Хоукинсе тяжело найти, посреди нигде, в самом эпицентре гомофобии, — неловко отвечает он, пожимая плечами. — И Майк? — продолжает Оди, оглядываясь на своего бывшего парня. — Мне нравятся мальчики и девочки. И Уилл, — Майк криво улыбается, неловко отводя взгляд, — ты тоже мне нравилась, конечно… — Но Уилла ты любишь? — с особым пониманием спрашивает Оди. — Ага. Мама, до этого момента молчавшая, так что Уилл начал снова переживать, делает шаг вперёд и обнимает его так крепко, что становится трудно дышать. — Я так горжусь тобой, мой мальчик, — шепчет она дрожащим от слёз голосом, — ты такой храбрый. Я рада за вас. За вас обоих. Нехотя она отпускает Уилла и подходит, чтобы обнять Майка. Оди внимательно наблюдает за ними и улыбается, как только встречается взглядом с Уиллом. — Ну и вкус у тебя, — морщит она нос, так похожая на Макс в этот момент. — А тебе надо меньше общаться с Макс, — отмечает он весело. — Ммм, — Оди делает вид, что думает над его предложением, — как насчёт «нет»? Уилл смеется. В груди у него горит яркий огонь любви и принятия, от которого любая проблема кажется не существенной. Его семья принимает его, любит его и не бросает его. Что может быть лучше?

***

Много позже они с Майком сидят у него в комнате, довольные принятием и счастливые друг другом. Уилл склонился над картиной, о существовании которой Майк теперь знает и отчаянно ждёт завершения. Сам же Уилер сидит у стола и, нахмурившись, строчит на бумаге сюжет новой кампании. Уилл периодически оглядывается на него и вынужден сдерживать широкую улыбку от распирающей его любви. — Ты будешь нас мучить? — нежно спрашивает он, работая над лицом Дастина. — Естественно, — смеется в ответ Майк и лукаво оглядывается на него, — хотя Уилл Премудрый может получить некоторое преимущество. — И что же Уилл Премудрый должен сделать для такого достижения? — Бросок на соблазнение, — ухмыляется Майк. — Только бросок? — разочарованно подыгрывает Уилл. — Бросок и реализация! Уилл смеется и, аккуратно отложив кисточку в сторону, подходит к Майку. — Тогда мне остается лишь надеяться, что удача будет на моей стороне. Под звуки громкого смеха Майка и сладкого ощущения его поцелуев, Уилл думает, что плохие дни не исчезнут из его жизни. Прошлое нельзя стереть и оно определенно оставило на нём свой отпечаток, но Уилл уверен, с поддержкой хороших дней у него станет гораздо больше, а положите будет легче пережить.