Первоснежье

Девушка выпрямляется, стягивая резиновую перчатку с руки, и прокручивает повязку на лбу, в попытке избавиться от вновь проступившей влаги на разгоряченной коже. С гостиной и кухней покончено, значит осталось лишь подвальное помещение, а потом она сможет уединиться в кофейне, чтобы закончить главу своего нового рассказа. Она распахивает два больших окна, впуская поток свежего, прохладного к приближающемуся вечеру, воздуха, чтобы проветрить помещение, пропахшее запахом чистящих средств. Уже в школьные годы Вивьен оказалась бесповоротно затянута в бесконечный водоворот литературы — подобный чёрной дыре, которая расщепляет любую материю за счет того, что её гравитация превышает по силе даже сильное взаимодействие, склеивающее микрочастицы. Только в первом случае человека расщепляет не на фундаментальные частицы, а на множество лиц и судеб, плавя разум, разливая его, как элитное настоявшееся вино, по чужим бокалам, по чужим сосудам на три четверти заполненным чем-то исконно личным, создавая столь необыкновенную субстанцию, сочетающую два мира. Девушка проходится с особой тщательностью пипидастром по всем поверхностям, отмечая большой слой пыли, прокручивается вокруг своей оси, взмахивая им, и вскакивает на месте, прикрикнув. Наушник падает прямиком на пол, разламываясь на две части, соединенные тонкими проводками, а девушка хватается за сердце, глубоко дыша. — Боже! Эм… Вы напугали меня сильно, я думала, дома никого нет. Добрый день. Вивьен узнала его сразу же, несмотря на то, что внешне он несколько отличался от своего обычно вида. — Честно говоря, я испугался не меньше вашего, когда услышал шаги и мычание снизу. Вы, простите, кто? — до этого вытянутое в удивлении лицо преображается, меж бровей залегает складочка, делая парня хмурым. Он, продолжая стоять на середине лестницы, разглядывает незнакомку. — Как кто? Вы ведь заказали клининг и оставили ключ для меня под ковриком, вот я и… — опустив взгляд, указывает на свои вспомогательные атрибуты для виду уборки, разводя руками. Выражение лица высокого, облаченного во все черное, брюнета остается неизменным, пока он достает из кармана трико, отдающий громкой вибрацией по всей комнате, телефон. Глянув в экран, он смягчился и заговорил более ласковым тоном, чуть отвернувшись от незваной, хлопающей своими красивыми большими глазами в непонимании, гостьи: — Привет, мам. Как вы? — Сынок, как я рада тебя слышать! Только что с отцом смотрели интервью с тобой после увольнения. Ты хорошо себя чувствуешь? — Да, я вот приехал домой и тут… Вы заказали уборку в моем доме? Мам, я хотел полицию вызвать… — интересуется он, поскольку ключ есть только у него самого и у его родителей, которые во время его отсутствия следили за состоянием дома. — Ах, да! Я подумала тебе будет приятно вернуться в чистый дом, где не будет запаха пыли и застоя. Всё-таки тебя не было так долго! Подумать только… Демиан, устало потирая переносицу и моргая чаще обычного, отгоняя вспыхивающие перед глазами белёсые пятна, ощущал на себе всю тяжесть ночного бдения. Бессонница, злонамеренный страж, не отпустила его до рассвета, а скудный утренний завтрак — два тоста с тонким слоем творожного сыра да горячий американо с молоком, выпитый им скорее по обязанности, нежели по истинной потребности, — лишь подчеркнул истощение организма, ничем не подписанного до самого вечера. Весь день он выполнял целый ряд томительных, изнурительных формальностей, неизбежных для каждого, кто, как он, выходит из армии и принадлежит — в какой бы малой степени ни было — к миру публичных людей. Всё это ложилось на него тяжёлым, муторным грузом, от которого и без того ослабевшее сознание его меркло, уступая месту тягостному, туманному оцепенению. — Прошу прощения, я правда не знал об этом, — немного смутившись, он посмотрел на девушку, потирая висок костяшкой указательно пальца. — Можете продолжить свою работу, пожалуйста, — он поднимает уголки губ, веселясь с выражения лица напротив, после слов о полиции. — Да… в полицейском бобике меня еще с работы не забирали, изрядно интересный вышел бы опыт, — насмешливо говорит, не скрывая так и рвущееся с языка возмущение. — Безумно интересный, — кивает, подыгрывая. — Главное во всем искать плюсы, если хорошо постараться везде можно найти, даже если это кресты на кладбище, согласны со мной? — Эм… Думаю я лучше пойду во избежание еще большего недопонимания. Простите, — и снова мягко улыбнулся, поднимаясь по лестнице. Дом — олицетворение самого существа его хозяина: суровая архитектура, тяжёлые линии фасадов, глухая величавость стен — всё это являло собой отражение его внутренней силы и брутальной непреклонности. Демиан основательно постарался для того, чтобы его обитель полностью соответствовала всем его предпочтениям. Он самолично разрабатывал планировку и дизайн каждой комнаты, не без помощи, конечно, однако его способности в проектировке на высоком уровне, ведь его родной брат, дизайнер интерьера, частенько делился со своим младшим профессиональными знаниями и этот талант нашел себя и в самом Демиане, потому основную часть работы сделал именно он. Этот проект он считает одним из самых важных проектов всей своей жизни. Его дом — его крепость. Покончив со всем, Вивьен вернулась к распахнутым окнам на первом этаже, намереваясь их прикрыть, когда из-за спины снова послышался мужской басистый голос: — Разве правильно открывать окна при работающем кондиционере в доме? — От того, что работает кондиционер кислорода внутри больше не становится. Или вы химофил и предпочтёте дышать ароматом чистящих средств? — Хм… как-то не замечал за собой подобных пристрастий. — Тут то и оно! Сейчас он кажется таким домашним, обыкновенным, сотканным не из громких заголовков, а из той самой повседневности, что скрывается за кулисами любого величия. Она его знала иначе — по журнальным обложкам и экранным образам, — и этот человек, лишённый привычных блестящих украшений, с короткой, суровой стрижкой, представал перед ней в столь непривычном облике, что невольно она заинтересовалась его персоной и вышла из дома с намерением узнать поподробнее о том, что происходит в жизни актера сейчас. Вивьен с ироничной тоской подумала, что, окажись Мюриэл свидетельницей её сегодняшнего вечера, лишилась бы чувств от одного лишь осознания, что подруга её — столь легкомысленная, столь, быть может, недальновидная, — побывала в доме Демиана и не удосужилась запечатлеть ни мгновения, ни хотя бы дрожащей подписи на клочке бумаги. Но какие, в сущности, пустяки! Ведь разве мог бы он, человек, обременённый славой и затворничеством собственного жилища, позволить кому бы то ни было вторгнуться с камерой в его личное пространство? Сама мысль о подобном была сродни бреду, нелепому и почти оскорбительному для здравого рассудка.

***

Два года назад, в начале первого часа ночи, Вивьен вдруг пробудил резкий звонок телефона. Она, ещё не вполне придя в себя, несколько раз моргнула, пытаясь собрать рассыпающееся зрение в одну точку, и различила на экране имя звонившей — Мюриэл. Голос её, едва прорвавшись через сонную тишину квартиры, оказался до такой степени взволнованным, что казалось, сама девушка вот-вот лопнет от переполнявшего её волнения, как чрезмерно надутый воздушный шар, готовый разорваться от малейшего прикосновения. Не успела Вивьен толком осознать услышанное, как уже вскочила с кровати; сердце её, будто подхваченное чьей-то невидимой рукой, дернулось вперёд. Она почти бегом бросилась к комоду, торопливо накидывая на себя толстовку и натягивая джинсы. Всё, что имело значение в этот миг, заключалось в одном: подруга, некогда улетевшая за океан и бесследно исчезнувшая в дальних просторах мира на целых пять лет, наконец вернулась. Познакомились они ещё в младших классах — вовсе не по какому-то примечательному случаю, а так, по школьной необходимости, став одноклассницами и время от времени перебрасываясь ничего не значащими словами. Однако сблизила их уже не школьная рутина, а воля случая: обе были выбраны для участия в танцевальном конкурсе кружка, что они посещали. И вот именно эти грузинские танцы — с их горячим ритмом, древней гордостью и скрытой печалью — стали тем неожиданным мостом, по которому две ещё робкие детские души шагнули друг к другу. Путешествия на выступления, суета за кулисами, общий страх перед выходом на сцену — всё это незаметно сплело их судьбы, оставив в памяти каждой такие тёплые воспоминания, что даже спустя годы они поднимаются со сладостным трепетом, вызывая по телу рой мурашек. Мюриэл была для Вивьен не просто близкой подругой — она стала для неё окном в другой, более светлый и разумный мир. Именно она, с её склонностью к чтению, с её ненасытной тягой к знанию, стала для Вивьен примером человека действительно образованного, цельного, одарённого. Будучи одной из самых красивых и умных девушек в классе, Мюриэл легко притягивала к себе взгляды — и Вивьен, тихая, робкая, словно бы с краю стоящая девочка, не была исключением. Тогда Вивьен казалась ей полной противоположностью: росшая в неблагополучном районе, без материнской ласки и отцовской заботы, она несла в себе хроническое, тяжёлое чувство стыда — стыда за своё происхождение, за то, что не может быть «как все». Но именно Мюриэл, своим спокойным сердцем и какой-то естественной добротой, помогла ей принять эту горькую данность, не пряча её, не клеймя себя за неё. Более того — помогла раскрыть в себе способность любить тех немногих родных людей, что были рядом, не перекладывая на них тяжесть своих детских обид и не обвиняя мир в том, что он сложился для неё именно так. Так дружба их и расцвела — странная, неравная на первый взгляд, но оттого и крепкая, как нередко бывает у тех, кто в друг друге находит недостающее себе. — Мюри! — кричит девушка, заприметив макушку подруги, разгружающей в компании молодого человека сумки из машины. — Вивочка, дорогая! — воскликнула Мюриэл, едва увидев её. С поспешностью, в радости и нетерпении, она закинула, только что извлеченную изнутри, сумку обратно на заднее сиденье автомобиля. Парень, уже протянувший руку, чтобы вытащить другую, был ею непринуждённо, но возмутительно решительно отодвинут в сторону; он лишь закатил глаза, как человек, привыкший к подобным выходкам и уже смирившийся с ними. — Мюриэл, да оставь ты эти сумки! — возразил он укоризненно. — Тебе ведь нельзя такое таскать… Он говорил ей это ещё тогда, когда они только выезжали из ***. — Мюри… — начала было Вивьен, но слова застыли в горле. Глаза её, блестящие от волнения и долгожданной встречи, широко распахнулись, когда она увидела округлившийся живот. — Сюрпри-из! — протянула Мюриэл с такой светлой, почти детской радостью, что невозможно было не ответить на неё. Она раскинула руки, и в следующую секунду уже обнимала подругу. — Ах ты… Я тебе скажу, двойной сюрприз удался на славу! — Вивьен смеялась и дрожала одновременно, обводя девушку взглядом со всех сторон, будто не веря своим глазам. — Почему же ты не сказала, что возвращаешься?! И… какой месяц? — Пожалуйста, не здесь, — мягко прервала её Мюриэл, переплетая пальцы с её пальцами. — Пойдём в дом. Макс заносит последнюю сумку с вещами в дом, который они купили месяц назад по случаю скорого пополнения в их семье, поскольку раньше молодая семья жила в однокомнатной квартире парня, но Мюриэл настояла на том, чтобы они переехали на её Родину, поскольку она очень сильно соскучилась по своим родным, с которыми пришлось распрощаться семь лет назад по причине переезда родителей, однако сама она никогда не горела желанием терять все, что у неё здесь было. Этот городок пропитан запахом петрикора, а кофеен, распиханных на каждом углу, настолько много, что ярко контрастирует запах кофеина, а еще главное угощение этой местности – яблочный пирог, как символ вечности. Самый большой яблоневый сад располагается прямо в городе и жители города частенько посещают его, если хотят прочувствовать энергию жизни и весны. Это не тот самый мокрый городок, как Аризона, он отличается тем, что дожди по большей части идут слепые и сопровождаются сиянием согревающего солнца. — Как же вы решились… — Вивьен хлопает глазками, глядя то на одну, то на второго. С Максом Мюриэл познакомила её, когда приезжала один единственный раз спустя три года с тех пор как уехала. Уже тогда пара жила под одной крышей и собирала по пазлам свою идеальную семейную жизнь. Любовь их была с первого взгляда и, кажется, та самая любовь, о которой поэты слагают стихи, о которой поют песни и которую возносят. Любовь на духовном уровне, где каждый внимает другому, читает без слов и сознает ценность единства. — Мы планировали целый год, но никак не получалось, — говорит Макс, с неугасаемым огоньком в глазах глядя на свою жену. — С ума сойти. Вы готовы стать родителями? Этот шаг довольно серьезный. Вивьен плохо представляет себя в роли матери, хотя к семейному уюту она очень даже предрасположена, однако лишь на миг представить себя в столь важной позиции, предполагающей огромную ответственность относительно другого человека, дается с тяжким трудом. — Вива, я мечтаю уже наконец взять в руки свою крошку, — растягивая слова, лепечет мамочка, поглаживая живот. — Мы понимаем, что будет нелегко, а у кого, скажи мне, такое легко протекает? — Да, навряд ли такие найдутся. У всех все одинаково, разница лишь в том как рано ты созреешь для того, чтобы ступить на путь отцовства и материнства, — поддержал её брюнет. — Наверное, вы правы… Я очень рада за вас, правда, поздравляю, ребят. — Спасибо, дорогая, — улыбнулась Мюриэл. — А как у тебя дела? Вивьен, нервно отпив из кружки горячий шоколад, попыталась улыбнуться настолько насколько это возможно счастливее.

***

Она ничуть не удивилась, когда спустя неделю ей вновь пришла заявка с адресом Демиана. Минута ожидания и на пороге возник хозяин дома. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, а футболка на груди и плечах темнела влажными пятнами. — Добрый день! Рада, что вам всё понравилось в прошлый раз! — произнесла она с лёгкой вежливой улыбкой, от чего-то ощущая трепет при виде такого Демиана. Вивьен пытается урезонить себя. Почему она удивляется? Он ведь самый обыкновенный человек — такой же, как она, как любой другой житель планеты Земля. Актёрство всего лишь работа, слава — лишь приятный бонус за выбранную профессию. Деньги? Деньги получают все, кто трудится. А количество банкнот связано лишь с правильностью выбора жизненного пути. — Добрый. Проходите, пожалуйста, — отозвался он и, чуть отступив в сторону, позволил ей переступить порог, после чего неспешно прикрыл за ней тяжёлую дверь. — Извините за мой вид: не успел привести себя в порядок. — О, ничего страшного, — легко отмахнулась она, позволяя себе тихий смешок и ещё раз бросила взгляд на одежду. — Это ведь ваш дом, и мне совершенно всё равно, как вы выглядите. — Спорт, знаете ли, бросает из крайности в крайность: творит с людьми одновременно и ужасные, и прекрасные вещи, — произнёс он, с лёгкой небрежностью зачесав короткую влажную челку назад, и в этой улыбке, мелькнувшей на его лице, было что-то мальчишеское, неожиданно контрастирующее с его суровым обликом. — Не представляю, какие «ужасные» вещи вы имеете в виду, — мягко возразила она и тут же, уловив, как он поджал губы и окинул себя быстрым взглядом, добавила с оттенком задумчивой смелости: — мужчины, должно быть, даже не догадываются, насколько притягательно выглядят в такие моменты. Она приподняла брови, испугавшись слишком откровенной нотки в собственных же словах, и тут же, желая погасить возможное впечатление, поспешила свернуть тему: — Я, пожалуй, начну… — Конечно, — коротко отозвался он, и в его голосе слышалась та поспешность, с какой человек желает скрыть лёгкую неловкость. Он быстро поднялся по ступеням на второй этаж, скрываясь с поля зрения. Демиан, в отличие от других хозяев, сохранял в своём доме исключительный порядок: нет необходимости сгибать спину над грудой вещей или бороться с хаосом, здесь царствовала его особая гармония, требовалась лишь лёгкая влажная уборка, скорее символическая, чем подлинно необходимая. Вивьен подняла флакон с прозрачной жидкостью и лёгким движением распылила средство по плите и столешнице; из сопла вырвался тонкий влажный туман, осевший мерцающей пеной на холодной поверхности, и девушка неторопливо повела тряпкой, равномерно размазывая белёсую пенку. Оставив пену на несколько минут для её действия, девушка обратилась к кухонной технике: её руки последовательно коснулись поверхности духовки, стеклянного окошка микроволновки, холодного металла мультиварки; она захватила и чайник, и гладкую плоскость холодильника. Стоило вернуться к столешнице, как парень легкой поступью подошел к холодильнику, вынимая изнутри пару бутылок охлажденных напитков. — Это вам, — произнёс он с лёгкой, небрежной теплотой и поставил баночку с апельсиновым соком на крышку микроволновки, после чего открыл свою воду и, устроившись рядом, начал неторопливо опустошать её, внимательно, будто невзначай, следя за движениями девушки. — Благодарю, — отозвалась она и позволила себе короткую улыбку, в то же мгновение скользнув быстрым взглядом к его горлу, где тонкая струйка воды, подгоняемая резким движением кадыка, стекала вниз. — Вам нравится ваша работа, неправда ли? — Как проницательно, — слегка вскинула она брови, в её словах скользнуло не то восхищение, не то вызов. — И каким же образом вы сделали такой вывод? — У вас всегда хорошее настроение, — ответил он лениво, но с оттенком скрытой улыбки. — Мне, конечно, хотелось бы думать, что причина кроется во мне, но думаю, истинное удовольствие для вас в самом процессе. Вивьен тихо рассмеялась и произнесла: — Комбо, — и в тот же миг её взгляд прочно сцепился с его глазами, как если бы две реки, встретившись, не смогли разойтись обратно в разные русла. Он слегка прокашлялся, стремясь вернуть обоих в будничную действительность, а Вивьен торопливо отвернулась, мысленно укоряя себя за тон разговора, который стал казаться ей неприличным. «Что за флирт? — пронеслось у неё в голове. Она ощутила, как странное напряжение пробежало по её телу тонким током, оставив после себя лёгкую дрожь. Интересно, почувствовал ли он то же самое, или это была лишь игра её воображения? — Я тоже люблю убираться, — сказал Демиан после короткой паузы и опустился на высокий стул у барной стойки, — но, признаюсь, держать в порядке весь дом — задача мне непосильная, поэтому я ограничиваюсь лишь вторым этажом, то есть спальней, где, как мне кажется, порядок особенно необходим, ибо там человек остаётся наедине с собой и нет ничего страшнее хаоса в личном пространстве. — Можно кое-что спросить, раз уж разговор зашел о квадратных метрах? — произнесла она, и в голосе её прозвучала лёгкая осторожность, смешанная с неподдельным любопытством. — Конечно. — Вам комфортно жить в таком огромном доме? Быть может, я чего-то не понимаю, но неужели человек способен чувствовать себя уютно в этом пространстве? — Знаете, — отозвался он неторопливо, подбирая слова, размышляя, — прежде всего я выстроил этот дом, потому что в детстве мечтал о нём. У нас не было богатства, семья жила довольно скромно, и мы с братом делили одну комнату в маленькой квартире. И в те годы я часто думал о просторных комнатах, — он взметнул руками, обводя кухню, — о высоких потолках, о доме, где каждому моему желанию хватило бы места. — Значит, всё это лишь исполненная мечта маленького мальчика? — произнесла она почти шёпотом, и в её голосе прозвучала лёгкая задумчивость. — Да, — кивнул он с какой-то задумчивой уверенностью. — Всегда мечтал о комнате, где можно было бы укрыться от всего мира и предаться отдыху, как в подвале, что у меня есть теперь. А ещё — о собственном уголке для спорта; вы, наверное, заметили его на втором этаже. В детстве всего этого не было: я тогда занимался боксом, и чтобы провести хотя бы одну тренировку, приходилось спускаться в мрачный подвал на нашем районе, где всегда пахло потом и железом, где толпились такие же, как я, но сильнее и старше, и оттого я ощущал себя чужим среди них. Я был мальчишкой — худым, мелким, без тени уверенности в собственных силах, и каждый визит туда напоминал скорее испытание, нежели приносил удовольствие. Сейчас же, обладая всем этим пространством, я возвращаю своему внутреннему ребёнку то, чего он был лишён, и в этом есть особое утешение: видеть, что та детская жажда утолилась, — он улыбнулся во весь рот, белозубо и искренне, и даже сам утвердительно покачал головой, словно подтверждая собственные слова, что невольно вызвало у девушки ответную улыбку. — А не одиноко ли вам здесь? — спросила она после паузы, чуть тише, чем прежде. — Я ведь и в своей квартире порой ощущаю пустоту, хотя, время от времени, живу не одна; но в таких огромных стенах, где каждый шаг отзывается эхом, чувство одиночества должно быть ещё более ощутимым… — «Время от времени», это как? — нахмурился Демиан, слегка подавшись вперёд, и в его лице мелькнула тень любопытства. — Иногда мой парень остаётся у меня или я у него, — проговорила она нехотя, и голос её, подобно старой занавеси, дрогнул оттого, что в нём давно отложилась усталость и горечь, — но чаще я одна живу. Вивьен уже почти смирилась с тем, что её возлюбленный находил себя где-то вне её поля зрения, исчезал в своих заботах, делах и развлечениях, не всегда считая нужным откликнуться на её звонки или ответить на короткие, порой отчаянные сообщения; она понимала, что четыре года, проведённых рука об руку, не могли не оставить трещин в их единстве, и в конце концов именно так всё и случилось — как случается со всеми, у кого пыл первых встреч и восторги ранней влюблённости неизбежно уступают место усталости, привычке и странной, тяжёлой апатии. Да, у него была собственная жизнь, недосягаемая для неё, но именно это иногда причиняло ей тихую, глухую боль: он вспоминал о ней лишь тогда, когда ему становилось, может, одиноко? И в эти минуты она чувствовала себя не возлюбленной, не спутницей, а скорее удобной деталью в механизме его жизни. Их история началась ещё на первом курсе университета: они были той самой парой, о которых говорят с лёгкой завистью и скрытым восхищением. И всё же, несмотря на годы близости, они так и не решились объединить быт, хотя ключи от квартир друг друга уже давно, вот уж года два, хранились у них в карманах, словно немой символ доверия и в то же время — границы, которую никто из них не отважился переступить. И допускала ли она мысль о его изменах? Да, и более того, эта мысль не раз поднималась в ней мрачной бурей едва он терялся из виду. Но она предпочитала закрывать глаза: ведь он по-прежнему оставался рядом, возвращался к ней, смотрел в её сторону — а значит, ещё любил, по крайней мере настолько, насколько был способен любить. Да и одной ей быть не хотелось: одиночество страшило её больше предательства, и она ясно сознавала, что новый человек рядом с ней вряд ли появится скоро, ибо её замкнутость, интровертная натура, стремящаяся к тишине и уюту, а не к шумным сборищам и чужим улыбкам, лишала её возможности встретить кого-то нового так легко, как это случается с другими. — Это не та пустота, когда ощущаешь пустое пространство, а плотная, осязаемая субстанция одиночества, которая оседает на мебели, на гардине, на краешке подушки рядом с моей и начинает жить своей жизнью, прижимая к стенам воспоминания, как влажный саван; он нечасто находит время для спокойной жизни дома, — она закатила глаза; жест этот был не столько раздражением, сколько отчаянной привычкой защищаться от собственной тоски, оттого и казался больше карикатурой на чувства, чем их выражением. Демиан постучал пальцами по столу — короткие ритмичные удары, словно счёт метронома. — Да… иногда бывает одиноко, когда работы мало, — произнёс он, — бывают периоды, когда все внешние шумы отступают, когда некуда бежать и не за кем бежать, и тогда одиночество не просто приходит, а накрывает, как тёмное покрывало, однако я не скажу, что это меня как-то смущает, ведь я интроверт и предпочитаю проводить время сам с собой, если дело не касается работы. Бывают периоды, когда я живу в отелях и не появляюсь дома очень долго, если работа в других городах и странах, но дом есть дом, и сюда всегда хочется вернуться, независимо от того, что никто здесь не ждёт; — само слово «дом» в его устах звучало как слово-якорь, притягивающее корабль, выброшенный ветром по чужим морям, к знакомой пристани, где даже пустота — своя, поэтому она не режет, а скорее ухаживает, как старый лекарь, знающий все твои болезни. Он встал медленно, на пороге притормозил и задержал на ней взгляд — долгий, цепкий, словно обдумывал то, что хочет сказать, однако так ничего и не выдав, скрылся за дверью. В прошлый раз, вернувшись домой, она из любопытства пролистала новости об актёре — и судьба, как насмешливая сторожевая женщина, подсказала ей, что именно в тот день он был уволен из армии; это знание придавало встрече оттенок случайности и в то же время — редкой привилегии: если не считать той толпы фанатов, что окружила его, когда он в армейской форме давал интервью, окружившим его журналистам, она могла считать себя одной из первых, кто видел его другим. Демиан обернулся с улыбкой, услышав приближающиеся шаги и, отвлекшись от своего занятия, облокотился поясницей о столешницу, где всё это время, видимо намереваясь восполнить баланс энергии после изнурительного спорта, готовил себе перекус — на тарелке лежали бутерброды с красной рыбой, сыром и огурцами, а еще, подумала Чеён, глянув на большой термостакан, наверняка он пьет протеиновый коктейль. — Вы закончили, — сказал он мягко, — я уверен, что всё хорошо. — Он на миг умолк, задержав на ней взгляд — прямой, пристальный, почти невыносимый в своей прозрачной откровенности; но вскоре этот взгляд дрогнул, будто тяжесть невидимых слов придавила его, и он скользнул вниз, к полу, к своим мыслям, от которых невозможно было отмахнуться. — Может быть… вы согласились бы выпить со мной кофе? — Спасибо за предложение, но у меня есть планы на этот вечер. Всего хорошего, — она уже собиралась развернуться, чтобы уйти, но его голос, тёплый и насмешливо-серьёзный, догнал её за плечо: — Демиан, — сказал он, подчеркнуто называя своё имя так, будто само его звучание должно было что-то изменить. — Зовите меня по имени, пожалуйста. И я надеюсь, что в следующий раз вы не откажете мне в компании, ведь третьего отказа моё эго не переживёт, — Он усмехнулся, но в этой усмешке сквозило больше хрупкости, чем смеха; и, сделав шаг ближе, так, что расстояние между ними стало неловко ощутимым, он двинулся вместе с ней к входной двери, невидимая обязанность заставляла его проводить её, хотя сама сцена прощания уже обросла ненужными смыслами. — Хорошо, Демиан, — уступила она, и слова её прозвучали так, словно она зачерпнула такого необходимого воздуха, которого ей не доставало слишком много времени. — Раз вы настаиваете, я не имею права отказать своему отныне, надеюсь, постоянному заказчику. — Девушка обулась торопливо, будто желая скрыть смущение в суете, и вышла в прохладный вечер. — До встречи на следующей неделе, Вивьен, — сказал он, глядя ей вслед. — До свидания, — ответила она, стараясь, чтобы голос её звучал спокойно. — Именно, — тихо повторил он и, чуть склонив голову, усмехнулся, закрывая дверь. И это короткое слово, произнесённое с оттенком скрытого смысла, упало на неё тяжелее, чем целая тирада: Вивьен невольно остановилась, обернулась через плечо и встретила дверную щель, за которой уже исчез его взгляд. Он, несомненно, флиртовал, и Чеён, едва уловив эту едкость его улыбки и тень в голосе, невольно задумалась, не переборщила ли сама сегодня с теми случайными, почти рассеянными комплиментами, которые слетели с её уст без всякой задней мысли, но теперь отзывались в сердце странным, неловким отголоском. Ну и что? — мысленно бросила она себе, пытаясь отмахнуться от зародившейся тревоги, — какая, в сущности, разница, что он мог подумать? Ведь он теперь прекрасно знает, что она не свободна, и значит, весь этот флирт, если и был флиртом в прямом смысле слова, лишён всякой обязательности, это лишь игра — неопасная, невинная, слегка щекочущая самолюбие.

***

Когда часы показывают ровно восемь вечера, Вивьен заходит в бар — место не слишком примечательное, но удобное своим расположением,, и всё же в этот вечер оно показалось ей странно гулким и холодным. Воздух здесь плотен от смешения запахов алкоголя, дешёвых духов и приглушённых разговоров, которые сплетались в тугой, липкий узел. За одним из столиков, отгороженный полумраком и косым светом лампы, сидел Югем; его лицо, сосредоточенное, чуть напряжённое, было склонено к телефону. Его серьёзность в этот миг отталкивала и завораживала одновременно: Чеён, остановившись на секунду у входа, ощутила, как тяжелеет в груди дыхание, потому что знает — этот вечер будет переломным, что-то в их общении изменится, или, быть может, это будет конец. — Привет, — произнесла она, легко, почти мимолётно коснувшись губами его щеки, этот жест был не столько проявлением нежности, сколько необходимостью напомнить о своём существовании, вновь утвердить себя рядом, а затем, с какой-то детской нарочитостью, тяжело опустилась рядом, позволяя стулу принять на себя весь груз накопившейся за дни тоски. — Привет, — отозвался он, и в его голосе прозвучала усталость, привычная, словно невидимая тень, следовавшая за ним повсюду. — Я уже заказал твой любимый рамен, — с этими словами Югем отложил телефон, перевернув его экраном вниз. Его рука скользнула к её талии, привычно, уверенно, но в этом уверенном жесте чувствовалась некоторая механичность, и всё же он притянул её ближе, как человек, который знает: привычка — тоже форма любви, пусть и не самая вдохновенная. — Хорошо, — тихо ответила она и, стараясь удержать эту близость, спросила: — Как у тебя дела? — Её ладонь легла на его бедро. Она жадно изучала его лицо, словно пытаясь догнать взглядом ту неделю разлуки, которая раздвинула между ними невидимую, но ощутимую трещину. — Работа, работа и ещё раз работа… Мы с Дживоном вообще не вылезаем из клуба, — он выдохнул громко, и этот вздох был похож на признание в бессилии, а затем скользнул носом по её щеке, вдыхая аромат её кожи, тот самый родной, мускусный, возвращавший его к началу их истории, когда одного вдоха было достаточно, чтобы разжечь желание. — Прям-таки не вылезаете, — она сиронизировала, с горечью опустив взгляд, — а я, между прочим, пару дней назад видела, как весело вы отрывались на Роджо, — слова её повисли в воздухе тяжёлым упрёком, завуалированным под лёгкость, но слишком острым, чтобы он мог не заметить. — А, точно, — он чуть дёрнулся, припомнив внезапно что-то неважное, — у нашего знакомого был день рождения. Он предложил на день съездить. Ничего особенного не было: мы просто сняли домик у пляжа и немного отдохнули. — Что за знакомый? — Ты его не знаешь, — отмахнулся он, и этот небрежный жест, был болезненно похож на отталкивание: движение руки, которое, казалось, убирало не только вопрос, но и её саму — в сторону, за ненадобностью. — Мог бы и мне предложить, — ответила она, и слова её сорвались уже с едва сдерживаемым раздражением. — Там же были девушки, а я давно не отдыхала. И вообще, с каких пор я не знаю твоих друзей? — Она произнесла это с претензией, но за этой претензией стояла не капризная обида, а накопленная, тягучая усталость: усталость женщины, которая постепенно превращается из возлюбленной в статистку в чужой жизни. С каждым словом её всё сильнее пронзала мысль: они не пара, они словно случайные спутники на дороге, которые иногда встречаются на привале. — Ну, Вивьен, — произнёс он, и в его тоне сквозило снисхождение, которое всегда ранит сильнее, чем злость. — Тебе было бы скучно с нами. Ты же не любишь большие компании, вот я и не предложил тебе. — Югем, — перебила она, и теперь в её голосе уже не было ни просьбы, ни недовольного каприза — только тяжесть, накопленная за годы, тяжесть, которая требовала выхода, иначе могла бы разорвать её изнутри. — Я хотела тебе давно уже сказать… тебе не кажется, что у нас странные отношения? Спустя почти пять лет мы общаемся так, словно мы не близкие люди, а просто… знакомые. И чем дальше, тем хуже. — Солнце, — сказал он, и голос его был мягок, почти убаюкивающ, как lullaby, от которого веет фальшивым утешением, — ты ведь понимаешь, что мы давно уже прошли конфетно-букетный период. Поэтому у нас сейчас такие, как ты выразилась, «странные» отношения. Но это нормально, поверь. Я всё время на работе, а у тебя ведь тоже хватает дел. — Но ты даже не пытаешься, — её голос дрогнул, и в этом дрожании чувствовалась не слабость, а безысходность. — Не пытаешься хоть как-то разнообразить наше общение, оживить его, дать ему второе дыхание. И даже сейчас, когда у тебя была возможность сделать это, ты не сделал. Мы могли прекрасно отдохнуть на Роджо, могли хотя бы притвориться, что мы ещё умеем быть вместе, но тебе даже в голову не пришло пригласить меня. — Слова её, обрамлённые невидимой горечью, висели в воздухе между ними, как туман над бездной, и в этой паузе было ясно: не остров Роджо был причиной их разлада, а сам океан, который давно разделил их и продолжал молча расти, заполняя всё между ними солёной, неумолимой водой. — Я ведь объяснил, почему… — голос его прозвучал сдавленно, но в этой сдавленности угадывалась не вина, а раздражение человека, которому уже в тягость любое объяснение, словно каждое слово для него — непосильная тяжесть. — Почему-то Дживон был со своей девушкой, — перебила она, и её глаза сверкнули холодным огнём, за которым скрывалась не только ревность, но и более глубокая, мучительная тоска по признанию, по тому, чтобы её существование в его жизни имело хотя бы малейшее значение. — Скажи, может, ты просто не хочешь показывать меня своим друзьям лишний раз? Может, ты прячешь меня, как свою нелепую тень, как изъян, который хочется скрыть от света? — Не говори глупостей! — отрезал он, и в его словах было больше усталости, чем злости, словно он не спорил с ней, а отмахивался от назойливой мухи. — Это ты не говори глупостей! — её голос дрогнул от той ярости, что рождается из обиды и безысходности, из осознания, что любимый человек равнодушно смотрит сквозь тебя, как через стекло. — Не смей твердить мне «у нас всё нормально», потому что это - неправда! Это пустая скорлупа слов, за которыми нет ни жизни, ни тепла. И если ты не хочешь работать над нашими отношениями, если для тебя они ничего не стоят, то забудь обо мне! — Да сколько можно?! — прокричал он ей в спину. — Столько, сколько нужно, — отчеканила она, и каждое её слово было подобно удару молота по раскалённому железу, — пока до тебя не дойдёт, наконец, смысл моих слов! Пока ты не услышишь в них не упрёк, а последнюю отчаянную просьбу — спасти то, что мы ещё можем спасти! — Дьявол… Почему он такой? Почему не слышит меня? Почему не видит, что душа моя разрывается, пока он спокойно произносит своё вечное «всё нормально»? А есть ли вообще для него смысл в наших отношениях? Или я для него лишь случайный попутчик с которым однажды придет время распрощаться и пойти разными дорогами, став просто именем в списке контактов? — с отчаянием думала она, захлопнув входную дверь своего дома, словно ставя печать на этот день. Она сдёрнула кроссовки с ног и рухнула на кровать, уткнувшись лицом в изгиб локтя, желая спрятаться от мира. И тишина комнаты, нарушаемая лишь её неровным дыханием, давила на виски сильнее любого крика. Так продолжаться не может, решила она с тяжестью, которая была не решимостью, а скорее последним актом смирения. Она дала ему пищу для размышлений, бросила в его голову слова, как семена, — и теперь всё зависит от него: если хочет остаться, пусть прольёт воду и даст им прорасти, а если нет… на нет и суда нет, только пустыня на месте былого сада.

***

Через неделю, как и было обещано, Демиан вновь оставил заявку на сайте компании. Она уже в дороге чувствовала, как внутри неё поднимается неясное, но тёплое ожидание встречи — то самое чувство, которое, подобно неугомонной птице, тревожит сердце. Но войдя в дом с помощью ключа, найденного под ковриком, как и в первый день, она ощутила холодное прикосновение разочарования: его нет. Пустота дома встретила её тишиной, равнодушной и тяжёлой. «Значит, кофе отменяется», — мелькнула горькая мысль, стоило ей остановиться в центре дома и оглянуться по сторонам, и это короткое осознание показалось ей таким же безжалостным приговором, как и все события последних дней. Она слишком полагалась на эту встречу. Ссора с Югемом повисла на ней как тяжёлый камень, который невозможно сбросить с груди. Он так и не объявился, и надежда, что её слова, сказанные тогда с отчаянной искренностью, найдут отклик в его сердце, постепенно превращалась в прах: в её сознании это чувство уже не жило, а доживало свой век, покрываясь всё новым и новым слоем пыли забвения. Работая в удручённом состоянии, убирая на нулевом этаже, она чувствовала себя не столько человеком, сколько частью мебели, придатком к пустоте, в которой её оставили. Но в тот момент, когда взгляд её, привычно опущенный в пол, случайно поднялся выше, она застыла. На ступеньках, опершись на холодный камень позади, стоял он — Демиан, но как будто вернувшийся из прошлого: длинный, в пол, брендовый тренч цвета хаки, небрежно перехваченный, как халат, вытягивал его фигуру и создавал впечатление, словно его хозяин только сошел с подиума; пирсинг, вновь занявший своё место на его лице, игриво поблескивал, отражая белый свет; стильная прическа, так идущая ему, завершала образ, и Вивьен вдруг показалось, что перед ней стоит не тот, с кем она вела рассеянные беседы о кофе на кухне, а прежний Демиан — тот, кто мелькал перед ее глазами с экранов. И улыбка его, спокойная и слегка насмешливая, была подобна солнечному лучу, прорезающему мрак застоявшейся, удушливой тишины. — Демиан… добрый день, — выдала она сначала робко, потому что губы её не слушались и сердце, казалось, решило пробежать десять километров прежде, чем позволить ей выдохнуть, — я думала… вас сегодня не будет. В груди взметнулась такая отчаянная, стихийная радость, что она едва не захлебнулась ею; глаза её тотчас заблестели — вся прежняя скудная подсветка жизни неожиданно обрела глубину и цвет. Руки её дрогнули; она почувствовала, как пальцы непроизвольно сжали край рабочей футболки, как будто хотели усмирить этот взрыв радости. — А я думал иначе, — сказал он, и его голос, тонкий от предвкушения и чуть-чуть смущённый от собственного дерзкого желания, лоскутом шелка окутал её со всех сторон. — Мы же договаривались вместе провести время, разве вы успели передумать? — он произнёс это не выспряженно, не сухо, а с той игривой мягкостью, которая тут же заставила комнату вокруг них казаться шире и теплее; в улыбке его плескалось удовлетворение оттого, что встреча всё же состоялась, а в глазах — искра надежды, детская и потому ещё более трогательная: он явно ждал этого дня и, пожалуй, возлагал на неё какую-то простую, но чрезвычайно хрупкую веру. Демиан медленно преодолев расстояние до неё, взглянул в запятнанные совершенно несвойственным этим глазам отпечатком некоторой грусти и слегка склонил голову вбок, словно бы старался найти причину в её взгляде. — Не передумала, — покачала она головой, подкрепляя правдивость сказанных слов, а голос казалось звучал так живо демонстрируя всю искреннюю радость от его появления. — Как же я мог не прийти? — его шутливый тон скользил по её нервам, подталкивая улыбку к краю губ, а в глазах читалась игривость, нежность и намерение — редкое сочетание, которое горело жарче любых слов. Переведя дыхание, откинув все прочие, ненужные на данный момент, мысли куда подальше, Вивьен в последний раз взглянула на свое отражение в зеркале, проводя мокрыми ладошками по лицу с намерением скинуть тяжесть минувшего дня. Какое-то облегчение, что ли, ощущается от мысли о том, что её прямо сейчас ждут буквально за стенкой для разговора, а после той, кто именно её ждет, органы сжимаются в непонятном, но приятном спазме. Заглянув, отчего-то в непривычной ей манере неловко, в дверной проем, к своему удивлению, внутри никого не обнаружила. Похлопав пару раз своими большими голубыми глазами, уже хотела развернуться, чтобы отправиться на поиски хозяина дома, однако большая, но нежная, рука, коснувшаяся лопаток, подтолкнула девушку вглубь кухни. — Я здесь, проходите, пожалуйста, и располагайтесь, пока я приготовлю нам кофе. Вы ведь пьёте кофе? — в его голосе прозвучала странная смесь гостеприимства и тихого уговора. — У меня он особенный, из зерен элитного сорта, аромат его держит в себе отголоски далёких земель, и, думаю, если вы способны ценить в напитке не только вкус, но и историю, заключённую в каждой прожжённой оболочке зерна, он непременно придётся вам по вкусу. — Да, конечно, я пью кофе, — ответила она, — но, признаться честно, мне ближе чай. Он разнообразнее и мне всегда казалось, что он лучше отражает изменчивость человеческой души, её непостоянство, её тоску по новизне. Кофе же слишком прямолинеен. Я никогда не любила постоянство там, где речь идёт о том, что мы потребляем ежедневно, вплетая в ткань нашей повседневности. — Так значит, вы предпочтёте чай… — задумчиво произнёс он, постукивая пальцем по столу, проверяя границы её слов. — Нет-нет, — перебила она, жестикулируя руками , — я хотела бы попробовать ваш хваленный кофе. Он усмехнулся мягко, радуясь чужому желанию: — Что ж, это к счастью, потому что в этом доме чай, если и есть, то спрятан так, что едва ли я смогу его отыскать, — он вдруг задержал на ней взгляд и, чуть наклонившись, добавил шепотом, — вы сегодня выглядите необыкновенно. — Как бы я ни старалась принять ваши слова как данность, как любезность, идущую от сердца, — произнесла она с горькой улыбкой, — всё же не могу не воспринять их как формальность, которую вы произносите для того, чтобы заполнить паузу. — Отчего же? — спросил он тихо, желая докопаться до самой сути её сомнения. — Оттого, — выдохнула она, — что моя внешность слишком сильно зависит от моего внутреннего состояния. Если душа моя разбита, если в сердце моём клубится усталость и тоска, как могу я допустить даже мысль, что выгляжу приятно? — Настоятельно прошу вас не позволять себе так заблуждаться, — произнёс он с особым нажимом, отрезая путь к дальнейшему самоуничижению, — Вы красивы, и никакая тень усталости или даже внутренней раздробленности не способна исказить этот факт. Напротив, — он намеренно сделал паузу, акцентируя внимание на следующей мысли, — такие состояния лишь добавляют в образ лёгкую завесу тайны, оттеняют черты, придавая им глубину, и невольно сеют в душе собеседника то самое зерно любопытства, которое сильнее любого блеска поверхностной радости. Он улыбнулся едва заметно, — Всем известно, что наиболее великие и притягательные личности, будь то художники, философы или артисты, редко относились к толпе. Они были гостями этого мира, в то время как по большей части предпочитали жить в собственном — своём особом, порой мрачном, но тем и интересном пространстве ума. Их думы, их скрытые бездны, их способность оставаться непостижимыми — вот что делало их столь желанными для общества, которое всегда тянется к тому, что не может до конца разгадать. — Хорошо, — сдалась она, — в таком случае мне стоит поблагодарить вас? — Поблагодарить… или же промолчать, как вам угодно, — он чуть склонил голову набок, и в его глазах вспыхнули искорки дерзости, — но, признаться, я предпочёл бы увидеть собственными глазами, насколько вас тронуло то, что я сказал. Улыбнитесь для меня. Прошло всего пятнадцать минут, а я уже нуждаюсь в вашей улыбке, точно зависимый. Вивьен прикусила губу от приятного ощущения, растекающегося по телу патокой удовольствия, услышав столь приятные слова, сказанные так уверенно, что и сомнения не может возникнуть в их правдивости. Неужели Демиан действительно так заинтересовался ей, что сейчас заставляет бабочек в животе проснуться от долгой спячки? Он двигался непринужденно и так уместно выглядел здесь, на кухне, разливая заварившийся кофе в небольшие фарфоровые чашки, что Вивьен позволила себе представить лишь на мгновение, словно это было обыденностью, наслаждаясь этим моментом. Он, словно художник, завершающий штрихи на картине, поставил их в центр стола, дополняя картину орехами, сухофруктами, ярким разноцветьем турецких сладостей, разложенных на огромной тарелке, где каждая вещица так и манит попробовать источая ароматный соблазн. — Для начала, предлагаю перейти на «ты». Не правда ли, немного несуразно — сидеть вот так, по-домашнему и поддерживать барьер в виде неуместной формальности? — Хорошо, — кивнула девушка, соглашаясь с его суждением. — Тебе… комфортно со мной? — его голос прозвучал негромко, довольно сдержанно, а в глубине голоса угадывалась жадная внимательность. Вивьен слегка удивилась, не столько из-за самого вопроса, сколько от прямоты, с которой он прозвучал. — Будет открытием, если отвечу, что не испытываю ни малейшего дискомфорта? — сказала она, и уголки её губ дрогнули в попытке превратить смущение в иронию. — С самого начала. Он чуть склонил голову, пробуя её слова на вкус, и позволил себе лёгкую улыбку, как человек, который услышал подтверждение собственных догадок. — Я чувствовал это, но решил убедиться, — произнёс он, глядя на неё пристально, — вдруг ты хорошая актриса, умеющая скрыть правду даже там, где она казалось бы горит в глазах. Телефон на стеклянном столе вдруг ожил и на экране отобразилось имя, совершенно неожиданное - звонит Кира, возлюбленная Дживона. Вивьен нахмурилась. Легкая складка пересекла её лоб, как предвестие грядущей проблемы, и, извинившись, поспешно ответила, уже внутренне ощущая, как холодное предчувствие крадётся в её грудь, обвивая сердце. — Я слушаю. — Вивьен, привет. Как у вас дела с Югемом? — в голосе Киры не было привычной лёгкости, а была какая-то странная, тяжёлая серьёзность. — Что-то случилось? Почему вдруг … — она и Кира никогда не были близкими подругами, их объединяла лишь компания, и потому этот интерес к её личной жизни звучал неправдоподобно, словно чужой человек вдруг распахнул дверь в её дом. — Я просто скажу, хорошо? — перебила ее Кира, и в тоне слышалось смущение, как у человека знающего, что несёт в чужой мир разрушение. — Я вас давно не видела вместе, поэтому не знаю, имеет ли это к тебе отношение в принципе, думала всю неделю, стоит ли позвонить. В общем, неделю назад, на Роджо… Югем и одна из подруг Скотта… Вивьен, они были вместе весь вечер, а потом ушли вдвоем. Думаю, они явно не политику обсуждали — не после того, как на пляже обменивались долгим, слишком долгим, чтобы быть невинным, поцелуем. Вот о чём я хотела рассказать. Мир вокруг Вивьен в этот миг словно утратил очертания: стеклянный стол перестал быть предметом — он превратился в прозрачную бездну, в которую она смотрела и видела там себя, падающую бесконечно. Всё, что она подозревала раньше, все смутные тени ревности, которые тревожили её сердце, — теперь обернулись осязаемой, беспощадной реальностью. Подозревать — значит ещё питать надежду, ещё бороться, ещё верить, что можно ошибаться; знать — значит умереть в ту же секунду, потому что знание убивает любую иллюзию, а вместе с ней обрубает и ту красную нить, что связывает их двоих. — Нет… — прошептала Вивьен, не веря, и сбросила звонок. С минуту после окончания телефонного звонка девушка молчала, уставившись на открывшуюся взору фотографию в чате с Кирой, ступор не отпускал и казалось, что все внутренности скрутились и тошнота подошла к горлу. Она подскочила на ноги и обхватив рот ладонями понеслась в туалет будучи не в силах сдержать этот рвотный позыв. Она облокотилась на ободок унитаза, скрючившись перед ним в три погибели выплевывала всю желчь что скопилась внутри вкупе с обидой, злостью, ревностью и болью. Прикрыв глаза, заглотила порцию воздуха и обернулась на звук шлепанья голых пяток по плитке туалета, увидев Демиана почувствовала ещё и непередаваемый стыд. Тот стоял и с нарочитой обеспокоенностью глядел сверху вниз не решаясь хоть что-то спросить, но со всем трепетом протянул стакан воды. — Демиан… мне до безумия неудобно за эту сцену, думаю, мне стоит уйти. — Не говори глупостей. Я удивился немного, но если ты теперь в порядке, значит все в порядке. Что, кофе настолько не понравился? — решил разрядить обстановку, чтобы вернуть разговор в прежнее русло, протягивая руку Вивьен и помогая подняться с пола, на что та посмеялась и принялась умываться холодной водой. И словно все планеты встали в ряд в тот момент, когда на телефон пришло сообщение от Югема, тот написал с намерением встретиться и всё обсудить лично, поскольку им действительно есть что обсудить. Вивьен, сидя за столом, мотала ногами, свисающими с высокого стула и печатала, что вечером будет дома ждать его. Она не собирается заканчивать отношения с парнем, нет, она все ещё хочет, чтобы у них все наладилось и стало как раньше, как в самом начале, как было четыре года назад. Шмыгнув носом, она отложила телефон в сторону, чтобы наткнуться на внимательный взгляд черных глаз, сканировавших её на протяжении всего этого времени. — Что бы ни случилось, буду надеяться, что всё закончится хорошо, — высказался Демиан, принимая нежелание выговариваться чужому человеку. — Я уверена, что так и будет; боже, вновь убедилась, как хрупко моё тело подчиняется настроению духа, — она мотнула головой, отгоняя непрошенные мысли, — Как прошел твой день? — Я только час назад вернулся из Анкары, откуда и привез эти угощения, — уточнил он, указав на стол, — мы снимали рекламу для турецкого бренда; пока что я держусь подальше от тяжеловесных проектов и постарался не врываться сразу в океан нетерпимых обязательств: после двух лет службы душа просит отдыха и медленной перезагрузки, — он сказал это так, будто пытался разложить по полочкам собственную усталость. — Скажи честно, эти два года — они тебя сильно изменили? Ты ведь человек, не привыкший к солдатскому уставу и к ритму, где каждый день отмерен по шагам и приказам. — Это был опыт, не более и не менее; как патриот я выполнил долг, но сердце моё не пело от восторга, ибо два года — не мимолётная пауза, а часть жизни, которую я мог бы прожить иначе, с более явственной пользой для себя; пришлось жить по уставу, получать крошечные доходы и учиться довольствоваться малым; морально меня спасло только то, что рядом оказался лучший друг — случилось ли это удачно? — да, судьба распорядилась к нашей выгоде: нас отправили в одно подразделение, мы жили под одной крышей казармы и спали на соседних нарах, как братья. — Неприятно сознавать, что на два года ты буквально испаряешься из жизни, словно от твоего календаря отламывают кусочек , — она сделала паузу, — люди смотрят на это как на исчезновение, тебя проглотила тьма и держит в плену, а затем однажды ты вдруг возвращаешься, словно призрак, который вновь выбрался на свет. — Именно так, — он кивнул, — но давай оставим меня в покое; мне хочется узнать тебя: не против, если я задам пару вопросов? — Если бы я не хотела, я бы не сидела сейчас за этим столом, допивая вторую чашку кофе, — она едва заметно улыбнулась. — Ммм… расскажи что-нибудь захватывающее, — в его просьбе звучала глубокая потребность распахнуть дверь в её мир. — Захватывающее… — Вивьен задумалась, и её взгляд стал далеко-удалёным, — Однажды я видела, как человек, которого я считала сильнейшим на свете, сломался. Это был мой дядя. Кроме него у меня никого не осталось в этом мире. Воспитывалась я им и его женой. Он всегда был нашей опорой: работал до изнеможения, помогал всем соседям, никогда не жаловался. Для меня он был примером того, что стойкость может быть безграничной. А потом его жена и женщина, которую я считала своей матерью, умерла от рака желудка. Тогда я впервые увидела, как взрослый мужчина сидит ночью в тёмной кухне и не просто плачет — нет, он будто растворяется в скорби. Я тогда впервые поняла, что насколько бы не был стойким человек — эта броня не та, которую можно надеть и носить всю жизнь. Она изнашивается, как ткань. Меня поразило другое. Он не перестал жить — он продолжил. Но не потому, что “надо”, не потому, что “время лечит”. Нет. Он сказал: “Я не могу позволить себе забыть её. Но я могу научиться жить с её отсутствием так, будто это новая форма присутствия.” С тех пор я думаю: может быть, всё, что мы называем потерями, — это не исчезновение, а превращение. Человек уходит, но остаётся в нас, в наших жестах, привычках и словах. Она научила меня одной странной вещи, — продолжила Вивьен, вернувшись мыслями в то время. — Когда я была маленькой, я часто злилась: если что-то не получалось, я могла швырнуть тетрадь или хлопнуть дверью. Она никогда не ругала меня за это. Знаешь, что она однажды сделала? Села рядом, поставила передо мной стакан воды и сказала: «Посмотри, вода всегда ищет путь. Камень мешает — она обходит его. Яма — она её заполняет. Будь как вода. Не трать силы на то, чтобы менять то, что поменять тебе не по силам. Найди дорогу сквозь.» Тогда это казалось просто красивой метафорой, которую я, ребёнок, выслушала вполуха. Но после её смерти я вдруг поняла, что именно это её правило помогало ей жить. Она не ломала жизнь — она находила тропинки внутри жизни. И теперь, когда мне тяжело, я ставлю перед собой стакан воды и думаю: «Хорошо, если я не могу это изменить, то, может быть, могу обойти». Так что, — Вивьен улыбнулась печально, — выходит, я до сих пор учусь у неё, хоть рядом её больше и нет. — Кажется, эта женщина была мудрым человеком, — произнёс он медленно, — и правда, её мысли и привычки до сих пор живут в тебе, значит, они были не просто житейскими советами, а крупицами той истины, что человек добывает ценой боли и времени. Вивьен оживлённо закивала, но её взгляд потяжелел, память окутала её дымкой. Она пригубила кофе, ощущая мягкую горечь со сладостью, и ответила: — Мой дядя… теперь, когда возраст подкрался и начал требовать покоя и умиротворения, он уехал из города, сбежал, как он сам выразился «от каменных коробок, где всё шелестит и пахнет усталостью», и построил себе домик у подножия горы Либерти. Просто представь: маленький домишко, с бурой крышей, на которую зимой ложится первый пушистый снег, и с большими окнами, из которых открывается умопомрачительный вид на, кажется, бесконечный лес. Он звал меня с собой, говорил: «Оставь город, его суету и обманчиво манящие огни, здесь, в тишине гор, сердце бьётся куда честнее, а жизнь кажется куда более ощутимой». Но… он дал мне право выбора, и я осталась. Квартира, как клетка, — но и как крепость; быту я научена, потому он и не боялся оставить меня одну. Конечно, я выбрала остаться: я слишком жадно тянулась к книгам, к университету, к знаниям, к тому миру, который мне обещал город. — На кого выучилась? — спросил он, и в его голосе было любопытство, он угадывал ответ. — На писательское дело, — сказала она с тихой гордостью, почти шёпотом, как будто исповедалась. — Значит, ты любишь читать? — И дня не могу прожить без книги. В этом — моя подлинная страсть, которая приносит тихую радость. Я бы сказала, что именно в этих буквенных реках я нахожу то счастье, которое никогда не предаст и будет меня наполнять лишь приятными эмоциями. Разговор потек мелким ручейком с горы, пока не нашел свой конец у подножия. Темы захватывали разные – детство, образование, путешествия, книги, мечты. Демиан поделился, что побывал в пятидесяти странах и планирует продолжать пополнять свой список, пока его ноги не откажут. Самой полюбившей страной стала Италия. Он возвращался туда трижды. — В Риме я впервые ощутил, что земля под ногами — это не просто почва, а архив человеческой воли: ступаешь по камню, а он помнит шаги гладиатора, нищего монаха, императора и обычного путника, и всё это сливается в один общий след, от которого внутри становится тесно. Но сильнее всего меня пронзила тосканская деревня, где виноградники уходят в горизонт, а небо в вечерние часы становится тяжелее моря. Там тишина имеет особый вес — не лёгкая, не воздушная, а густая, как старое вино, и в ней слышишь себя громче. Почему именно Италия? Потому что там я впервые понял, что красота не всегда дарит облегчение. Иногда она давит, заставляет сердце биться чаще, потому что осознаёшь: ты слишком мал перед лицом вечности. И в то же время она зовёт, обещает, что, пока ты жив, у тебя есть возможность хотя бы прикоснуться к этому бесконечному величию. В молодости Демиан долго не мог определиться с профессией. Всё решил случай. Дело было в старшей школе. Учитель литературы решил, что к годовщине писателя остро необходимо поставить небольшую пьесу. — Я смеялся над этой затеей: казалось, это пустая трата времени, репетиции вместо бокса, сценарии, костюмы. Мне достался главный персонаж, хотя я до последнего не хотел. Я помню, как стоял за кулисами, руки дрожали так, будто я держал не лист бумаги, а раскалённое железо. Казалось, я сейчас выйду и провалюсь под натиском чужих цепких взглядов, но когда вышел на сцену и произнёс первую фразу, что-то во мне перемкнуло. Зал затих, и в этой тишине я вдруг понял: люди слушают, внимают истории того героя , которого я воплощаю. Впервые в жизни я ощутил, что могу быть другим человеком, примерить чужую боль и чужую радость, и это не обман, а искусство. После спектакля ко мне подошла учительница, положила руку на плечо и сказала: «Ты должен продолжать. В тебе есть то, что не купишь и не выучишь — умение заставить людей верить.» Тогда я не ответил, только пожал плечами, но эти слова проросли во мне, как семена. Они выпили по несколько чашек кофе и каждый был уверен, что сегодня точно не уснет от переизбытка кофеина в крови. Вивьен вдруг подскочила с места в десятом часу вечера, вспомнив о грядущем визите Югема, а она вроде как уже опоздала, подтверждением чему стал входящий вызов от известного нам человека. Распрощавшись с Демианом, быстрым темпом поехала домой, где её ожидал возлюбленный.

***

Девушка поднялась на третий этаж небольшого дома, шаг за шагом преодолевая лестничные пролёты, и каждый её шаг был обременен тревогой, что цеплялись к ногам свинцовыми гирями. За дверью её двухкомнатной квартиры уже ждал Югем — не столько ждал, сколько томился в неподвижности, погружённый в экран телевизора, где без конца повторяли недавний матч между Manchester City и Manchester United. Он пробыл там около получаса, и эти полчаса, растворившиеся в свете мелькающих кадров, показались ему мгновением, но стоило взглянуть на часы, как мгновение обернулось упрёком в сторону Вивьен, её настенные часы осмелились предательски напомнить: он сидит здесь, а её всё нет. Сейчас же, услышав ключ в замке, он поднялся, держа в руке стакан воды, и, сделав пару шагов, остановился в коридоре, прислонившись к дверному косяку. Вивьен вошла, дыхание её было сбившимся, будто она не просто поднялась по лестнице, а бежала, спасаясь от бродячих псов; хотя, возможно, это было лишь эхо тех нескольких чашек кофе, которыми она упивалась в компании Демиана. О кофе она в ближайшее время точно и не подумает. Хотя вкус парня был оценен по высшему разряду, было действительно изыскано вкусно. Скинув с плеч тонкий чёрный шарф и ветровку, она на миг задумалась, не пора ли утепляться, ведь вечерняя прохлада, будто невидимый вор, всё чаще пробиралась в город. Она взглянула в зеркало: волосы её, короткие и упрямо растрёпанные ветром, казались отражением того внутреннего хаоса, что терзал её сердце. Югем молчал, глядя на неё, но и она не спешила начинать разговор. Ведь что сказать мужчине, которого ты только пару часов назад в своих мыслях уже предала суду и признала виновным в измене? Она прошла мимо него, лишь скользнув взглядом, и уселась на диван, откуда поспешно сменила канал. Парень сжал губы в тонкую линию, опустился рядом и нахмурился: экран, на котором вдруг ожили цветастые мультипликационные персонажи, выглядел нелепо и по-детски на фоне тяжёлой тишины между ними. — Ты припозднилась, — заметил он, закидывая ногу на ногу и откидываясь на спинку дивана. — Сегодня я, пожалуй, превзошла саму себя, — произнесла Вивьен, оправдываясь перед ним, но больше перед самой собой, — и в награду за старания судьба преподнесла мне чашку весьма неплохого кофе, а вместе с ним и вязкий разговор, в котором я незаметно для себя заблудилась. — Вивьен, — заговорил Югем, и голос его был чуждой смеси покаяния и решимости, — я долго прокручивал в голове твои слова и знаешь… ты была права. Она обернулась, удивлённо взглянув на него, будто не веря, что её мысли — обычно обесцененные и разлетавшиеся, как клочья бумаги на ветру, — в этот раз нашли пристанище в его разуме, но быстро вернула взгляд на экран. — Я действительно всё это время незаметно для себя отдалялся от тебя, — продолжил он, и в его словах сквозило признание, подобное человеку, впервые осознавшему собственный промах, — я жил, не задумываясь, и лишь когда от твоего голоса осталось только эхо, я понял, как заблуждался. В тот день, в кафе, я был не прав. Я не желаю конца, Вивьен. Это было бы нелепо и трагично — позволить распасться союзу, которому уже пять лет. Пять лет! Я верю, что мы сумеем пройти через десять, через пятнадцать, через всю жизнь, если только ты позволишь. — В такой перспективе ты видишь нас? — спросила она тихо, потупив взгляд. — А ты не видишь? — Я пока туда не заглядывала, — ответила она, пряча в словах тонкую, как паутина, неуверенность, — но, признаюсь, твоя картина не лишена очарования. — Значит, ты простишь меня? — Югем, — её голос прозвучал мягко, но за этой мягкостью пряталась сталь, — прощение не раздают за простое озарение. Я должна увидеть, что твои слова не пустые, что ты готов услышать и понять меня по-настоящему. Если ты хочешь и десять, и пятнадцать лет — докажи. — Прости… прости, любовь моя, — прошептал он, и в этом повторении слышалось отчаяние человека, цепляющегося за последнюю соломинку, — я люблю тебя, Вивьен. И рука его, до того лениво покоившаяся на изголовье дивана, скользнула вниз, обвила её талию и притянула ближе, словно желая залатать невидимую трещину между ними самим теплом тела. Его губы потянулись к её щеке, всё ещё холодной от вечернего ветра, и этот поцелуй был не столько лаской, сколько мольбой о шансе. «Она обвила мою шею руками, и я, склонившись к её губам, ощутил ту страшную истину, от которой невозможно отвернуться: без неё я — ничто, прах, рассеянный ветром. Её поцелуй был не просто лаской, глотком воздуха для утопающего, светом для того, кто слишком долго скитался в ночи. Четыре с половиной года мы шли рядом, и всякий раз, когда я оборачивался на этот путь, мне чудилось, что он был вымощен испытаниями, счастливыми минутами и бездной ссор, но всё это, в конечном счёте, делало нас неразрывными. Мы связаны так крепко, что мысль о том, что однажды нас разведут разные дороги, казалась мне кощунством — как если бы сердце вдруг решило перестать биться, а человек должен продолжать жить. И всё же я знаю: во мне гнездится бездна. Иногда ночью, возвращаясь в пустую квартиру, я слышу её голос в тишине и тянусь к нему, но нахожу лишь холодные стены, смотрящие на меня немыми свидетелями моих падений. И тогда я бегу туда, где она. Я падаю к её порогу, будто изгнанник к храму, и несколько дней подряд впитываю её тепло, её дыхание, её присутствие, а потом ухожу, унося в груди лишь крошечную искру, чтобы не замёрзнуть в собственной пустоте. Но я всегда ухожу — потому что боюсь остаться. Моя свобода — это проклятие. Я тешу себя иллюзией, будто у меня есть всё: женщина, плотская радость, работа, которая ласкает моё тщеславие, друзья, ночные забавы, деньги, жильё. Но на самом деле всё это только дым, прикрывающий мою жажду. Если мы съедемся, её свет осветит мою тьму. Я боюсь признаться даже себе: всё, чем я живу, может в одно мгновение рассыпаться, и тогда я останусь один, без свободы, без неё, без того мнимого счастья, за которое я держусь, как утопающий за гнилую доску. Я знаю: однажды этот шаткий мир рухнет, и я не удержу ни её, ни самого себя. И, может быть, именно поэтому я так жадно целую её сейчас — будто в последний раз». Югем – раб собственного чувства свободы. Он бессилен в борьбе с ней, потому внутренне бесконечно сражаются в посмертной схватке его две стороны: сторона света, что тянется к Вивьен и её теплу, и сторона тьмы, что шепчет дьявольским голосом о том, что он не готов добровольно подставить запястья для семейных оков, а как много удовольствий он ещё не испытал. Эта борьба продолжается на протяжении полутора лет, с тех пор, как Вивьен впервые заговорила о том, что возможно им стоит съехаться, потому что они стали проводить мало времени вместе. Это был первый и единственный раз, когда она озвучила свои мысли в слух. Тогда Югем отмахнулся от этих слов, как от назойливой мухи, ссылаясь на то, что они видятся каждый день в универе и ничего менять им не стоит пока. Девушка поникла, но приняла, как данность – он не хочет. Если бы она была другого нрава, скорее всего она сама стала бы все чаще и чаще оставаться в его квартире, но её глубоко эмпатичная натура не позволила ей делать то, к чему ее парень пока не готов. Она до последнего верила в их будущее и то, что рано или поздно этот момент настанет. Может, не так скоро как она этого хочет, но настанет. Сейчас же ее сознание вывернулось наизнанку и мозг запустил процессы по накручиванию самой себя, самобичеванию и появилось незнакомое чувство, совсем еле ощутимое, ненависти к Югему. Этими губами, которые сейчас сминают её, он целовал какую-то то блондинку на пляже, а потом его руки точно так же, как сейчас, спускались на ягодицы и он сминал их так же жадно, чтобы потом заняться сексом? Серьезно? Почему она ничего не замечала раньше? Почему он не попался ни разу, если это все продолжается уже какое-то время? Нужно было быть более внимательной? А что конкретно её сейчас задевает: сам факт измены или мысль о том, что он может уйти? Наверное второе, потому что измену со скрипом зубов она переживет, а вот его отсутствие в своей жизни вряд ли. Но почему тогда так неприятно целовать эти губы? Она отстранилась от него и вытерла рот от слюны рукавом толстовки. Нет. Не получается. Что-то внутри сопротивляется.

***

Демиан писал ей каждое утро, с тем же постоянством, с каким встаёт солнце над крышами города: посылал фотографии своих скромных завтраков и вместе с этим ленивые, приятные рассказы о предстоящем дне; в полдень, когда город разрезали часы, а люди, словно злые и торопливые механизмы, сменялись друг другом на улицах и в трамваях, он находил минутку, чтобы забрать её из дома и отвезти туда, где не выдумывали роскошества, —и всё это было так незаметно и так верно, что, быть может, в иную пору Вивьен и не заметила бы, как медленно между ними соткалась та зыбкая ткань, которую люди зовут взаимностью. Демиан был не герой романа, он походил на одного из тех, кто, не отличался ни громкими поступками, ни удивительной судьбой, день за днём скользит по лицу города, оставляя после себя прозрачную поступь; и именно эта его обыкновенность вдруг стала для неё притчей о спасении. Демиан… Он станет её спасением, поможет ей избавиться от зародившегося зерна ненависти к Югему. Так решила Вивьен, поэтому, когда он открыл входную дверь и показался перед ней, не успев удивиться неожиданному, но безусловно приятному визиту, получил то, что хотел сам сделать уже так давно и так мучительно сильно – поцелуй. Поцелуй этот не был капризом мгновения, он лился, как мед в жаркий день, с такой отдачей и такой плотностью чувства, будто весь этот мир, со всеми своими хитросплетениями и притворством, мог бы исчезнуть без вреда, если бы осталась только эта искра между ними; она впустила пальцы в его уже отросшие чёрные волосы, словно тянула к себе тёплый провод, по которому мог бы пройти ток, и притянула ближе, намереваясь стереть последнюю черту приличия, что ещё оставалась между ними. Он, взяв в охапку с решительной нежностью, подхватил её под бёдра, захлопнул ногой дверь, и тело его прижало её спиной к металическому полотну. Она гладила его плечи, исследовала с трепетом каждую жилу, вылепленную спортзалом, и каждый вздох её был как мерило: не было в этом чувстве ни стыда, ни крамолы, было — голое и страшное — страсть. Ведь в глубине её, ещё горячей от недавнего сомнения и отравлённой мыслью о Югеме, зародилось твёрдое убеждение: как прежде уже не будет. Она позволила себе это — не как измену ради наслаждения, а как акт избавления, как хирургию над собственным сердцем: поцелуй был для неё не только телесным удостоверением, но и точкой возврата, штрихом, после которого невозможно притворяться прежней; и, может быть, в этом есть жестокость, а может быть — спасение, но в тот миг, когда их тела сомкнулись, все рассуждения казались лживыми, а единственной правдой — плотность дыхания и тяжесть стоящих за ними решений. — Что происходит? — он оторвался от неё и посмотрел в сияющие глаза, переводя взгляд с левого на правый глаз и обратно. — То, чего мы оба хотим? — немного неуверенно произнесла Чеён. Этого хватило для того, чтобы он развернулся и быстрым шагом пошел в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. В голове рой мыслей, но он прогоняет их, настырно цепляясь за этот момент. За здесь и сейчас. Поговорить можно и после, вторит его внутренний голос. Демиан, нетерпеливый, но в то же время осторожный, поднял её на руки, как человека, которому доверено самое хрупкое и самое желанное в мире, и стянул тонкую кофту, под которой не оказалось ничего, кроме уязвимости и откровенной дерзкой обнажённости. Его губы жадно скользнули к её шее, затаились у пульсирующей артерии, и там, где её дыхание становилось неровным и учащённым, он почувствовал — вот оно, её признание, молчаливое и гораздо более откровенное, чем любые слова. Его язык, горячий, как прикосновение жара, прошёл по изгибу её горла, спустился к ключицам, оставляя на каждом выступе короткий, но метящий поцелуй: «Моё. Моё. Моё». — Я мечтал об этом, — выдохнул он, и слова его, словно горячий пар, осели влажным поцелуем у её губ, не отрываясь при этом от её взгляда, затуманенного огнём желания, где реальность уже давно растворилась, уступив место бездне. — Я хочу тебя, Демиан, — её голос дрожал, и дрожь эта была сродни звуку натянутой струны, готовой вот-вот оборваться, — каждый раз, когда я вижу тебя, будто туман застилает голову, словно сама мысль о тебе выжигает все остальные; и тогда в душе моей вспыхивает то мучительное, сладкое безумие — как будет, если твои губы коснутся моих, если твои руки сомкнутся вокруг меня, так, кожа к коже, как будто мы были созданы лишь для этого мгновения. — Значит, я не один такой… — его голос сорвался, и в нём дрогнула неуверенность, смешанная с облегчением. Его улыбка, растянувшаяся пьяно и счастливо, была не просто выражением радости — она была клятвой, признанием и капитуляцией одновременно. Он припал к её плечу, словно к святыне, и целовал медленно с нарочитой тщательностью. Все происходило быстро, как в тумане: губы к губам, одежда к полу, голоса к стенам и от них, тело к телу. — Без меток! — она подняла голову, чтобы он услышал её, и в её голосе прозвучало не просто требование, а граница, проведённая между ними. Он, удивлённый, поднял взгляд, отстранившись: — В чём дело? — спросил он, и в голосе его было растерянное недоумение, которое не вязалось с тем неистовством, что только что владело им. — Мой парень может увидеть… — её слова повисли в воздухе, как капля яда, медленно растворяющаяся в их страсти. Его настроение вмиг переменилось: он останавливается внутри неё, неподвижный, напряжённый, как воин, вдруг осознавший, что его победа превращается в поражение. Поднявшись на руки, он смотрит сверху вниз, и в его взгляде больше нет мягкости; брови сдвинуты, меж ними прорезалась морщина, а от улыбки, ещё недавно игравшей на губах, не осталось и тени. — Что?.. Какой парень? — спросил он глухо, и голос его словно вырвался из глубины, где боролись злость, ревность и непонимание. — Мой парень, Демиан, я тебе говорила о нём, — её голос прозвучал спокойнее, чем ожидалось, но именно эта спокойность обожгла его сильнее любого крика. — Я не понимаю, какого чёрта мы тогда здесь делаем? — отстранился от нее, садясь, и поджал ноги, словно хотел замкнуться в себе, и весь его облик говорил о том, что он балансирует между страстью и яростью. — Тебя смущает это? — её вопрос прозвучал так, будто она не сомневалась в обратном, ведь знала: он видел, понимал, догадывался и всё равно продолжал подступать ближе, словно нарочно искал этот запретный огонь. Демиан закусил нижнюю губу, и взгляд его сделался тяжелым, неподвижным, словно внутри него гремели раскаты грозы, которая никак не могла разразиться. Он молчал, а она, чувствуя, что молчание это может разрушить всё, взяла его руки в свои, переплела пальцы, словно пыталась удержать его от падения в пропасть. — Демиан, он не хранит мне верность, поэтому здесь не о чем говорить. Ты мне нравишься, и я хочу тебя, потому я здесь. И, приблизившись, она закинула ноги на его бёдра, будто вплетаясь в него всем телом, и языком легко провела по его нижней губе, закрыв глаза и прося молча принять её. И он, не устояв, раскрыл рот, сдался, позволил ей проникнуть в самую суть его ярости и желания, а его руки сомкнулись вокруг её талии, крепко, властно, и поцелуй их стал не просто прикосновением — он был уже слиянием, где страсть смешалась с ревностью, а желание — с отчаянием. Демиан не ожидал. Он знал о её существующем парне, и всё же, в глубине своего юного, но уже обожжённого сердца, он был отчаянно уверен, что Вивьен давно порвала с ним — слишком много было в её внимании к Демиану, слишком мало — в том невидимом, другом мире. Она никогда не исчезала, не пряталась за холодным равнодушием, всегда отзывалась на его звонки и сообщения, словно её душа, в неведомом порыве, сама стремилась к нему. И когда её губы, не его — её, первой и дерзкой — коснулись его уст, то поцелуй этот стал для него знаменем, вспыхнувшим на крепостной стене: он увидел в нём подтверждение своей победы, своё право на неё, веру в то, что завоевал наконец женщину, способную раз и навсегда развеять его сомнения. Но сейчас — в этом мгновении, на белоснежных простынях, обнажённые и словно лишённые всякой защиты, — он вдруг ощутил себя не героем, не победителем, не тем, кому доверено сердце, а всего лишь фигурой второго плана, чьё присутствие в чужой драме нужно для яркости контрастов. И это открытие оказалось тяжелее камня, брошенного в грудь: впервые он так остро ощутил унижение быть лишь инструментом, орудием чужой расплаты. Его тело, ещё тёплое от близости, требовало не бунта, а продолжения; он хотел её не только здесь, в этой постели, но и в самой своей жизни, каждое утро и каждый вечер, в дыхании повседневности, где она могла бы стать его воздухом. И в этот миг, не раздумывая, он принял решение, похожее на клятву в полумраке: если он ей дорог хотя бы на толику, если в её сердце ещё не всё отравлено тем ядом, что некогда в неё влил её возлюбленный, то он вырвет её из этого плена. Да, он чувствовал горечь — горечь того, что его страсть обращена против него, что её желание может быть лишь орудием мести, — но разве можно возненавидеть Вивьен? Нет, он проглотит обиду, как яд, который станет закалкой. Он заставит её — нет, не просьбой, не мольбой, а силой воли и настойчивости, — возвести его из случайного спутника, из тайного любовника, в того, кому будет принадлежать не только её тело, но и вся жизнь, до конца, без остатка. И что бы это ни стоило ему, даже если ради этого придётся обнажить душу до крови и превратить любовь в сражение, он не отступит.

Ты рушишь свой собственный мир из-за глупой веры в любовь на века, когда на твоих глазах возведенный ей монумент, весь изборожденный маленькими и большими расщелинами, потихоньку разрушается, осыпаясь кусками грунта, цепляя тебя, глядящую на него полными надежды глазами, цепляя твою бархатную нежную кожу острыми осколками, заставляя кровь твою алую стекать по рукам непрекращающимися потоками. Открой же глаза и увидь, что придуманная тобой любовь – мнимое

***

Вивьен резко распахнула веки, что так сильно жмурила последнюю минуту в попытке оторваться от гонящихся за ней всюду по пятам адских псов – именно с ними она ассоциировала свои неприятные мысли, когда услышала громкий звук клаксона где-то на противоположной стороне улицы. Пожурила водителя, прервавшего своего рода медитацию, и оглянулась по сторонам. Темно. Тротуар, на котором она застопорилась, освещает ряд фонарей с бледно-оранжевым светом. Опустила взгляд на свою тень и, увидев вторую, принадлежащую явно не ей, поспешно обернулась, чтобы выдохнуть от облегчения теплый воздух, превратившийся на холодной улице в пар. Её первый адский пес облаченный в кровь и плоть закусывает нижнюю губу в попытке скрыть улыбку, но проваливается и начинает посмеиваться, делая шаг ближе, вплотную. — Это всего лишь я… — обхватывает щеки холодными ладонями, поглаживая большими пальцами, и произносит прямо в губы, — Поздновато одной гулять. — Если бы ты пошел со мной, как я тебя и просила, то мне не пришлось бы сейчас гулять одной… — глаза наполняются слезами от обиды. На что? Она сама не знает. Может быть на то, что издательство не одобрило её книгу в печать снова. Может потому, что спустя каких-то три недели радужной жизни, где Югем стал прежним собой и вернул прежнюю счастливую Вивьен к жизни, снова пропал почти на неделю без связи, а сейчас как ни в чем не бывало появился на ночь глядя на её районе в явно нетрезвом состоянии в полночь, сомнений нет – решил заглянуть на огонек. Возможно, из-за того, что чувствует вину, ведь последние три дня она и сама не появлялась здесь. Демиан участливо дал понять, что необязательно каждый раз подрываться с кровати и бежать к двери, когда поймал в очередной такой раз за руку и потянул обратно к себе, припечатав своим телом к месту, уложив нахмуренное обиженное лицо на её грудную клетку, позволяя ей зарыться носом в свои волосы и глубоко вдохнуть запах мужского кондиционера, а потом почувствовать на своих плечах мурашки от такого простого жеста, услышать хриплое «Я хочу позавтракать с тобой» и после завтрака отчаянное «У меня выходной, давай что-нибудь придумаем вместе?», а следующей ночью точно приказное «Уже поздно, просто спи». — Что опять не взяли? Вивьен, — протянул он, — сколько можно пытаться? Оставь уже эту глупую идею. Щёлк. Снова темно. Кислород заставляет сердце биться чаще, а хочется точно наоборот. — Глупую. Идею? — Мгм… Ты же понимаешь, что у тебя не получается, так зачем пробуешь до сих пор? Сколько на это уйдет у тебя времени еще? Ты так до старости в своем клининге проработаешь, так ничего и не издав. — Понимаю… ли я что у меня не получается? Представь себе – нет! В чем дело, Югем? Разве не ты мне говорил, что это мое призвание!? Какого черта ты сейчас поливаешь меня грязью? — Ну, солнышко, кто тебя поливает грязью? Я просто озвучил факт. Может мне и нравится, но главное чтоб понравилось издательству, а им не нравится. Вот и всё. — Да пошел ты, придурок. Не иди за мной. — она обернулась, услышав шаг. — Не ходи я сказала! Иди в свой клуб и ночуй там. — Как скажешь! Пойду и переночую. Мгм… в клубе. — Скатертью дорожка! — бросила она напоследок, доставая телефон, где уже привычно горит входящее сообщение от параноика Демиана, который пока не получит четкое «я дома» не успокоится до самой ночи. Несмотря на все то дерьмо, что вылилось сейчас на неё, на лице расползлась ленивая улыбка, когда чат украсило селфи парня на фоне готового ужина с подписью «А могли вдвоем это уничтожить». И она ощутила… сожаление? Да! В этот момент они с Демианом могли сидеть за обеденным столом и сочинять на пару стихи или пели бы караоке в его подвале под стаканчик чего-то вкусного, ну, или, в крайнем случае, смотрели бы какую-нибудь захватывающую документалку. А что сейчас её ждет дома? Ничто. Ничто и никто.

***

Проснувшись утром, первое, что бросилось девушке в глаза – лежавший на прикроватной тумбочке букет цветов. Вынув торчащую из бутонов открытку, она губами проговорила «Прости, солнце. Я – дурак. И я люблю тебя». Вздохнула и поднялась в сидячее положение, чтобы осмотреться. Он все еще тут или оставил и ушел? Зачесывая волосы назад, отправилась на кухню, где налила себе водички, освежает, подумала девушка и пошла в гостиную. Тут же входная дверь распахнулась, заставая её врасплох и в проеме показался Югем с пакетом в руке. — Ты проснулась, — проговорил он воровато оглядевшись. — Я купил нам завтрак, — продемонстрировал он ейпакет с логотипом из любимой кофейни. Она смотрела на него упрямо и непоколебимо, пока это молчание не стало слишком напряженным. Парень прокашлялся, подбирая слова, взгляд Вивьен, такой нечитаемый, что он слегка растерялся. — Пошли на кухню, — как-то слишком безразлично бросила девушка, поворачиваясь обратно и направляясь в комнату. Югем быстро стянул кроссовки и поторопился следом, какое-то дурное предчувствие было у него внутри, что не давало вдохнуть воздух полной грудью с облегчением, как если бы Вивьен показала свое прощение хоть одной улыбкой, хоть одним добрым взглядом. Он понимает, что вчера наступил на самое больное место девушки, да, если бы только лишь наступил! Попрыгал, потоптался, стряхнул пыль с обуви и пошел прочь, словно ничего и не случилось… Он шел тогда, а перед глазами её мученический взгляд и искривленное в презрительном удивлении лицо. Она на меня еще никогда так не смотрела, думал он, кажется, я перегнул палку… Его пьяный мозг вдруг начал генерировать правильные мысли, влияние это ссоры с Вивьен или вдруг поднявшегося промозглого осеннего ветра, что так не по джентельменски обдает правую щеку нескончаемыми пощечинами, но сознание, очевидно, проясняется. Поэтому, просеменив четыреста метров короткими шажками в сторону своего дома, Югем развернулся и побрел обратно. Он не может так уйти. Однако поговорить не удалось, потому что, отперев дверь своим ключом и зайдя в квартиру, парень обнаружил Вивьен дремлющей, глубоко вздохнул, прошел в гостиную и лег на диване, чтобы ненароком не разбудить девушку и не вызвать еще больший гнев в свою сторону. Вивьен поджимает пальцы на ногах, сжимаясь от непривычной прохлады в доме – три дня назад она забыла закрыть балконную дверь, она удобнее усаживается на стуле, снимает со спинки тонкий клетчатый плед и укутывается в него, как в кокон. Югем ставит перед ней стаканчик с чаем и большой миндальный круассан, все еще поглядывая виновато. Вивьен открывает крышку ноутбука, сразу же заходя на почту в надежде увидеть мейл от издательства, которое должно ей ответить в течение пяти дней до грядущих выходных. Сборник рассказов, который она отправила им, был обработан от и до. Она вместе с Демианом посвятили анализу и редактированию целый день, учитывая, что сборник не так велик, буквально потянет на приближенное к ста пятидесяти количеству страниц. Демиан оказался донельзя внимательным слушателем и грамотным фантазером – в дуэте они создали не менее, чем шедевр и напитавшись уверенностью, исходящей от парня, Вивьен непоколебимо выслала свою работу. — Югем, — начала она, резко захлопнув крышку, увидев пустой список входящих сообщений,— мы всё разрушили. Парень прикрыл глаза, задерживая дыхание, перед глазами кадрами пронеслась их первая встреча, первый неловкий разговор, первое свидание, первый поцелуй, первые слова о любви, первый выбор не в её пользу, первая измена, первое пренебрежение… и вот мы здесь. Первое расставание? Первое и последнее? Вивьен не из тех, кто будет пускать пыль в глаза для пущего эффекта, поэтому можно сделать вывод, что второй вариант. — Не говори, — он качает головой, прекрасно понимая, что за этим последует. Вивьен поворачивает голову к окну и взгляд цепляется за первые снежинки, опускающиеся на стекла, что мгновенно тают от соприкосновения. Голубые глаза поблескивают от созерцания волшебного белого покрова, а плед соскальзывает с плеча, заставляя свою хозяйку скукситься сильнее. Девушка, не глядя, поднесла ко рту стаканчик с холодным облепиховым чаем, слишком сильно подслащенным для такого утра. Привкус его - горько-сладкий. Югем укрыл свое лицо в ладонях, пытаясь отгородиться от того внешнего, что острыми иглами олицетворявшими жестокость реальности, вонзаются в в тонкую кожу, однако от внутреннего укрыться не в силах даже самый твердолобый представитель людского рода, поскольку от внутреннего не отыскать броню, способную защитить будь то душу или сердце. Он чувствует, как распадается на кусочки тот монумент, что был у них один на двоих, только теперь с молотком в руках стоит его любовь, а он, обессиленный, падает на колени, подставляясь под каменный град. Они так и просидели в тишине около получаса, размышляя каждый о своем. Вивьен, несмотря на гнетущий холод снаружи, рассыпавшийся мурашками по её оголенной спине, внутри вдруг ощутила легкость и умиротворение. Точка невозврата. Очередной влюбленный разрывает круг. Смерть принесет рождение.

***

— И что ты теперь планируешь делать? — спросила Мюриэл, поглаживая свой живот. Макс широким шагом преодолевает расстояние от места выдачи заказов и, держа в руках поднос с заказанным на его вкус завтраком, приближается к подругам, сидящим на веранде небольшого заведения, куда привела их Вивьен. После завтрака парень отправится на работу, а девушки планировали посвятить весь день книжному магазину. Они частенько проводили так время раньше и пришло время возвращать старые привычки. — Вся моя надежда на Jilly, если они не примут мой сборник, то устроюсь в офис. Подыскала подходящую вакансию вчера и сходила на собеседование. — Ты так легко отпустишь свою мечту стать писателем? — интересуется, вскинув брови, парень. Он очень хорошо успел узнать какой увлеченной бывает Вивьен, когда дело касается книг и писательства и он действительно очень сильно удивлен такому решению. Вивьен вздохнула и осмотрелась по сторонам. Какой-то бедолага, переходя дорогу, поскользнулся и приземлился на спину. Девушка поморщилась, ощущая на себе чужую боль. Землю покрыл тоненький слой льда из-за чего она стала довольно скользкой. По новостям с утра сообщили о гололеде и предостерегли аккуратно водить машины, поскольку только за последние два дня было шесть случаев страшных аварий на дорогах. Она легко улыбнулась, пряча свой упадок глубоко внутри, стараясь выглядеть непринужденно в глазах близких ей людей. — Даже не думай так поступать со своей мечтой, Вивьен! — упрекнула её подруга, направляя взор куда-то сквозь неё, сидящую напротив. — Не в твоих принципах сдаваться… Борись до последнего, как ты делала это всегда и со всем и думать не смей бросать писательство! — Ты бросаешь писательство? — вдруг раздался низкий баритон с хрипотцой за спиной. Демиан заметил её сразу и засмотрелся на знакомый силуэт девушки в красном берете в его любимой кофейне, да так засмотрелся, что потерял бдительность и распластался, посмеиваясь над самим собой, на пешеходном переходе. Она не выходила на связь с того самого дня, когда ему пришлось выпустить её из своих объятий. Неловким шагом, морщась от боли в спине, он посеменил к той, что своим присутствием заставляет сердце ускоряться до 1000bpm, а лицо озаряет бесконечным светом своей теплой улыбкой, вызывая ответную. Вивьен удивленно распахивает ресницы, являя свои большие голубые глаза на обозрение друзей. — Демиан… — она знала, что встретит его тут. Она чувствовала и надеялась, что удастся увидеть его прекрасное доброе лицо, которое сейчас выглядит растерянным. — Неужели эти дилетанты не оценили твою работу? — он аккуратно присаживается на соседний стул, вдруг вспоминая, что они здесь не одни. — Просите, что вмешался в ваш разговор, меня зовут Демиан, — он улыбнулся Мюриэл и протянул руку Максу, получая ответное рукопожатие. — Макс, а это моя жена – Мюриэл. — Ребят, я вам рассказывала про Демиана. —Да-да-да, припоминаю. Приятно познакомиться с вами, наконец-то. Вивочка так много рассказывала о вас, что нетерпелось увидеть вас воочию и убедиться в вашей неземной красоте и обаянии, — пролепетала Мюриэл, словив негодование на лице Макса и возмущение Вивьен. — Мюриэл! – воскликнули оба, а Демиан расхохотался. Вивьен поведала ему о происходящем в её жизни о важных решениях, что она приняла за последние два дня и о том, что до субботы уезжает к дядюшке, поскольку тот захворал подвергшись эпидемии, сразившей одну треть населения страны, не обошедшую его стороной. Демиан возжелавший сопроводить любимую в дальней поездке настоял на том, что отправится в путь вместе с ней. Едва ли она против его компании. Едва ли она верит в искренность его чувств. Едва ли она может сопротивляться тому бесконечному порыву внутри, что гонит её попутным ветром прямо в его объятия изо дня в день. Попыталась, но не смогла оставить его и не сможет, кажется, уже никогда. Ощущение единства не оставляет её, когда рядом он, когда он обнимает её со спины, глядящую на закатное солнце, освещающее рыжиной, опавшие, хрустящие под ногами листья под снежным покровом, когда заваривает один из, приобретенных специально для неё, чаёв, уместившихся рядышком с его любимой кофемашиной, а в довершение согревающее душу присутствие.

***

Демиан волновался весь вчерашний вечер, а утром бродил по дому взвинченный, как по иголкам, чего давно не ощущал на своей шкуре – предвкушение встречи с родным человеком Вивьен. Пока заваривал свой американо и имбирный чай для Вивы, разливал по дорожным термосам, готовил перекус в дорогу, обдумывал как создать комфорт, чтобы это маленькое путешествие в горы запомнилось, как что-то приятное и незабываемое. Для него это значит много и он до глубины души надеется на взаимность девушки. Облачившись в горнолыжную экипировку, он направился забрать Виву, предварительно разузнав адрес, помог спустить сумки с продуктами и загрузил в машину. — Ничего не забыла? — улыбается парень, открывая перед ней пассажирскую дверь. — Вроде бы ничего, — усаживается она, хмурится при этом усердно вспоминая о чем её просил дядюшка, — лекарства взяла, продукты, обогреватель и, — на её лице появляется улыбочка, потому что именно благодаря ей дядя открыл его для себя, — самое главное - книги Германа Гессе. — Самое главное? — удивляется он, — то есть твой дядя лежит там, по твоим рассказам, чуть ли не присмерти, а главное – это книги? — Я процитировала тебе его слова, нисколько не умаляя по значимости его заказы, — глядит на то, как Демиан стряхивает с капюшона своего пуховика снег, а потом снимает его, откладывая на заднее сидение. — Значит, он твоя увлеченная копия, только другого пола? — хмыкает понятливо, протягивая термос с чаем. — Что-то вроде того. Бьюсь об заклад вы поладите. — Откуда такая уверенность? — Вы похожи, — она осмотрела его из под ресниц изучающе, — что внешне, что характером, одного поля ягоды. — И какие же мы по-твоему? — Есть в вас что-то такое, что заставляет окружающих чувствовать себя в вашем присутствии, словно домом можно назвать человека. И неважно где ты находишься, если вы рядом, я ощущаю себя самой защищенной от всех невзгод, — чуть смутившись, выдала Вивьен, краснея щеками. — А ты – мой дом, Вива, — внимательно следя за чужим стеснением, произнес Демиан, переплетая пальцы с чужими, а после оставил на тыльной части свой невесомый, но оттого не менее горячий поцелуй. — Ты читал Демиана Гессе? — Да, мне частенько говорили о нем, когда узнавали мое имя и я решил интереса ради прочитать. Давно это было, — теперь внимательно глядя на заснеженную дорогу, вымолвил Демиан. — Это хорошо, — Вивьен как-то таинственно заулыбалась, отворачиваясь к окну. — Но мне из репертуара Гессе ближе «Степной волк». — Почему же? —Когда читаешь это произведение, проходишь по этим запутанным коридорам внутреннего лабиринта вместе с Гарри, теряешься, сомневаешься, ищешь выход. Гессе показывает, как сложно принять себя таким, какой ты есть — со всеми противоречиями, болью, страхом и одиночеством. Я начал проникаться своего рода знакам Вселенной, как тот самый «сумасшедший» коим посвятил свои записки Гарри, начал романтизировать обыденные вещи и искать саму их суть. Степной волк подводит к пониманию, что человек не обязан быть цельным и безупречным. Важно не подавлять свои стороны, а научиться жить с ними в мире. Эта книга помогает не заблудиться в себе, а наоборот — найти путь к внутренней свободе и понять, куда идти дальше, даже если кажется, что всё потеряно. Она удачно попалась мне под руку, когда я был на грани выгорания и столкнулся с безумной, дьявольской мыслью, когда встал вопрос «Стоит ли жизнь свечей?». — Ты… — она не нашла в себе той доли смелости, чтобы озвучить столь дерзкое предположение. — Да. Это было около семи лет назад, когда был расцвет моей карьеры. Произошло ужасное происшествие, когда по моей вине, я по прежнему так считаю, погиб человек. Это был мой коллега на съемочной площадке. Мы, разгоряченные своей юностью, совершенно безобразно подвергли себя неоправданной опасности: взяли в аренду гоночную тачку и случилось то, что случилось. Я был за рулем и я не справился с управлением. В то время против уцелевшего меня ополчились абсолютно все, кроме моих родных. Под гнетом осуждения я совершенно запутался в лабиринтах своего разума и чуть не пошел на поводу безумия, сковавшего меня крепкими тисками. Я стал «степным волком» ощущавшим себя чужим среди своих, стал отщепенцем, потерявшим в одно мгновение все: друга, признание, уважение, деньги, но, благо, я до сих пор верю в то, что это было тем самым знаком для меня, я наткнулся на этот роман и вдруг сознание мое перевернулось, тогда я принял то, что я не могу быть идеальным для всех и то, что совершать ошибки – нормально для человека, сколько бы лет ему ни было. Жизнь – не что-то однозначное, жизнь – это череда черных и белых полос, а нам нужно научиться принимать это без гиперболизации. — Как же ты выбрался из этого? — Я долго молчал, ощущая вину, однако решился выйти на связь и объясниться со всеми, кто так или иначе осуждал меня. Я ни в коем случае не оправдывал себя, однако высказаться по этому поводу было необходимостью, чтобы поставить точку в произошедшем дьявольском эпизоде. Были те, кто понял меня и мое сожаление, другие же не принимали меня, но время прошло и все устаканилось, чему я безумно рад. — Какая трагедия… — Жизнь преподносит немало сюрпризов и не всегда эти сюрпризы приятные. Вивьен задремала спустя сорок минут поездки, а Демиан погрузился в свои воспоминания, так ярко представшие перед ним из-за чересчур проникновенного рассказа. Он передернул плечами и крепче схватился за руль. Долгое время он не мог осмелиться опуститься за баранку, скованный страхом повторения сценария. Особенно, когда рядом с ним те, кем он дорожит. Впервые после аварии он сел в автомобиль спустя лишь год. Смог пересилить себя и опуститься на переднее водительское сидение. Тогда он просидел на месте около двух часов, вспоминая прошлое, но так и не смог завести двигатель. Всё, как это часто бывает с Демианом, решил случай: когда стоит вопрос жизни и смерти - снова – ты уже мало думаешь о своих страхах и травмах, ты всем своим нутром стремишься к свету. Машина скользнула по повороту, и Вивьен, сидевшая рядом, заметила, как он чуть прикусил губу. Через минуту, наконец, показался тот самый домишко с бурой крышей, в окне которого отчетливо дрожал огонёк. Демиан припарковался совсем вблизи, а после вышел, поглядывая на лицо Вивы, что не скрывало предвкушения от встречи, и стал механически вынимать сумки, пока девушка побежала к самой двери. Оглянувшись на звук смеха, увидел старенького мужчину с сединой на голове, что стоял в дверях, опираясь на трость одной рукой, а второй обнимал свою любимую и единственную девочку. Плечи его укутаны старым шерстяным шарфом, а в глазах — смешанные тепло и любопытство. — Ну вот вы и нашли моё убежище, — сказал он мягко улыбнувшись. Внутри пахло мятой, дымом и еловыми шишками. Камин потрескивал, и огонь отражался в очках дядюшки. Вивьен расставляла продукты, а Демиан всё ещё немного сутулился, боясь сделать что-то не так в чужой обителе. Мужчина как-то странно на него засмотрелся и ,поймав этот излишне внимательный взгляд, Демиан почему-то вопреки собственным скачущим мыслям расслабился. — Как зовут тебя? — выпряженно спросил он с нарочитой чуткостью. — Демиан… — а закончить ему не дали: — Дорогой мой, как же долго я тебя ждал! — воскликнул вдруг старик, обнимая парня, доковыляв до него. — Дядюшка, ты его смущаешь! — вмешалась, повернувшаяся на вдруг возбужденный голос отца, Вивьен, когда на её телефон пришло уведомление. Нехотя она достала его из кармана брюк и глаза её тут же округлились сначала от неверия и восторга, а потом все её лицо выражало искреннюю радость, осознавая, что отныне все изменится. — Демиан, дядя… Мою книгу собираются издать! Тиражом в две тысячи экземпляров! Старик, отпрянув от парня, широко улыбнулся, переводя взгляд с неё на него, который смотрел непоколебимым взглядом не источая ни доли удивления. — Ты приложил к этому руку? — вопросил мужчина шепотом, чтобы та не уловила краем уха. — Разве что совсем чуть-чуть, — признался, улыбнувшись, Демиан. Он не сделал ничего предосудительного и ни в коем случае никого не подкупал, а просто оплатил пол суммы за производство, чтобы издать книгу сразу большим тиражом, ведь он был уверен, что она продаваемая, ничуть в этом не сомневался, когда прочел её от корки до корки трижды. Вивьен подлетела к обоим, накидываясь с объятиями. — Боже, как же я рада! — Ты заслужила, — Демиан погладил девушку по спине и чмокнул в висок, отстраняясь. — Итак! – воскликнул мужчина, стукнув палкой по полу. — Мы должны отпраздновать твоё признание! Я сделаю для нас шикарный напиток, глинтвейном зовется. Вивьен скептически на него посмотрела: — Ты собрался нас тут спаивать? Дядя, ты ведь болеешь! — Это мой собственный рецепт, девочка моя, и он безалкогольный, — оправдался он. — Я варю его на вишневом соке, добавляю апельсин, лимон и всякое разное. — На соке? — удивился Демиан, — в таком случае напиток должен выйти безумно вкусным. — Мгм… — кивнула Вивьен. — Вы, — он указал на пару, — печете яблочный пирог, а я – варю глинтвейн, после чего мы мило общаемся за круглым столом, глядя на ту красоту за окном, на которую постоянно засматривается этот джентельмен, — хохочет, тыкая в Демиана, — Приступаем! Старик так задорно носился по кухне, стуча своей палкой, что парочка заподозрила того во лжи относительно его состояния здоровья, ведь не может больной человек с таким энтузиазмом травить байки и улыбаться во все тридцать два. Вивьен и Демиан переглянулись и просто стали стоя наблюдать за чуть ли не вприпрыжку скачущим мужчиной. — Дядюшка, скажи мне одну вещь, ты ведь не болеешь, не так ли? — с прищуром выдала Вивьен, облокачиваясь на столешницу поясницей. —Демиан, ты как считаешь, похож он на больного? Парень поправил отросшую челку, зачесав набок, и вздохнул, в глубине души не желая вмешиваться в семейные дела. — Отнюдь, — все же произнес он, качая головой. Мужчина пробурчал что-то себе под нос, а потом распрямился, указывая палкой на обоих. — Вот вам молодежи не понять, как хорошо лечит присутствие родных людей, совсем вы бесчувственные растете. — Дядюшка-а… — Ладно, ладно. Не болею я, что со мной станет тут. Как бык здоров был и помру во сне спокойно. —Зачем же ты соврал мне? Я так распереживалась… — она вновь отвернулась и занялась делом, помешивая подготовленное тесто, ударом по чужому предплечью дала Демиану понять, что можно уже добавить нарезанные им ранее яблоки в миску. — Сон мне приснился, — нехотя произнес тот, потирая бороду, — хотел увидеть новую тебя и судьбу твою предписанную, — оглядел Демиана с ног до головы, а тот, пьющий оставшийся любимый вишневый сок прямо с горла упаковки, услышав такое заявление поперхнулся и закашлялся. — Значит, благословляешь нас? — сузив глаза, Вивьен повернулась на задумавшегося мужчину. — Разве могу не? — захохотал тот. Они расселись за стол, пробуя напиток, пока пирог был отправлен в духовую печь, восхищаясь уютом и теплом домика, под треск дров в камине и ничто не тревожило их души в данный момент.