Paint you with my love

Магнитофон заело; комок плёнки шелестит, вертясь на бобине, но это уже никого не интересует. Навалившись на Германа, Роберт покусывает его уши, рукой поглаживая обнаженную грудь. В комнате прохладно, летний ветерок колышет тюлевые занавески, но Герман всё равно обильно потеет, заставляя Роберта мягко сжать его плечо и прошептать на ухо: — Расслабься, шкет, — рыжий громко сглатывает слюну и выдыхает. — от нервов не встанет. "Шкет" быстро кивает, повинуясь. Положение страннее и одновременно завиднее некуда: он всего-то собирается потерять девственность с солистом своей любимой панк-группы! С человеком, которого стэнил на протяжении нескольких месяцев своего закрытого образа жизни! С человеком, чьи песни помогли ему не вскрыться от нервов в дерьмовые моменты. С человеком, который раскрыл в нём любовь к стихосложению. Роберт, словно бы уловив эти благодарно-сентиментальные настроения, усмехается и прикусывает мочку уха, вслушиваясь в тихий, протяжный стон под собой: — Твою мать, как же ты меня возбуждаешь, Герми... — Герман скулит, прося о большем, — Герми... Тебе нравится, когда я тебя так называю?.. Очевидно, что нравится, вон какая шишка у тебя в джинсах, — Роберт без стеснения протягивает руку и сжимает выпирающий из штанов бугорок; Герман вскрикивает, начиная хныкать. — Р-Роберт... Сн-ними их, п-пожалуйста... С-сэр... — Роберт готов сиюминутно кончить прямо в трусы. Несмотря на небольшую разницу в возрасте и тысячу просьб не называть его довольно странными прозвищами по типу "сэра" или "папочки", Герман напрочь игнорировал это, продолжая гнуть свою линию по введению, как выражался Роберт, "стрёмного изврата" в их отношения. Двухметровый, нескладный в телосложении социофоб оказался настоящим фетишистом в отношении всяких сексуальных "прикольчиков". После первого же петтинга он заявил, что его возбуждает маска Меха Мэна, изъявив желание трахаться в ней. Через несколько дней он принёс ремень и заплетающимся языком попросил связать себя. К тому же Германа почему-то отчаянно привлекала перспектива заниматься любовью именно в душе. Этот фетиш, излишняя потливость и гиперфиксация на текстах группы "Viagra Boys" натолкнули Роберта выдумать забавное прозвище для партнёра – Водобой. Забавно было видеть, когда во время совместной мастурбации он смущался при бурном окончании от шутливых замечаний Робертсона: "Водобой выиграл бой". А смущался Герман так сексуально, что музыканта подобное лишь мотивировало на второй раунд. Удивительно, но все эти странности не отталкивали, наоборот. Роберт обожал своего рыжего невротика, обожал абсолютно всё, начиная от россыпи веснушек на животе, заканчивая нелепыми заиканиями; благо, в последнее время их частота уменьшалась в геометрической прогрессии. Германа хотелось любить. О нем хотелось заботиться. Каким-то странным образом эта жертвенность к ближнему стала повседневностью, более того, естественной потребностью Роберта. С Водобоем хотелось быть вместе, с Водобоем было офигенно. Робертсон просто не мог вообразить, что причинит какую-то боль, как-то травмирует Германа, особенно в сексуальном плане. Именно поэтому музыкант предложил "не особо жестить в первый раз", но маску всё-таки надел. И вот теперь, стягивая штаны и мокрые от пота боксеры, он целовал того в лоб, потираясь эрегированным членом о тело партнёра: — Блядь, да тебе даже в душ не нужно, ты и так весь мокрый... — рыкает Роберт, прикусывая Германа за подбородок, — Герми, если я привыкну к твоей попке, то больше не слезу, учти. — Д-да я и не п-против... — криво ухмыляется рыжий, хныча: гиперэмоциональность даёт о себе знать. Робертсона возбуждало подобное проявление чувств с самого начала. Герман мог расплакаться почти от всего, но и радость свою выражал ярко, если только ему было комфортно. — Если ты сейчас разревешься, мы никуда не уйдём, потому что я кончу только от одного твоего вида, — Роберт знает, на какие рычаги нужно давить, ибо Герман тут же строит невинное лицо, засовывая указательный палец в рот и начинания соблазнительно сосать. — Меха Мэн, с-сэр, вы накажете своего мальчика за испорченный первый раз? Блядь. Ладно, такой "изврат" реально возбуждает и Робертсон с этим смирился. Хоть и стыдно себе признаваться, но подобные прозвища очень льстят, к тому же устанавливают чёткую иерархию в постели. Пускай и нежно, но как же нравится доминировать... — Я могу отшлёпать тебя, так что будь добр, веди себя прилично, — рокер делает паузу, — Водобой. Невероятно. Прямо сейчас он лишает девственности молодого фаната, который преданно стэнил, скидывая вместе с анонимными любовными стихами свои фотографии. Кстати о фотографиях... — Меня очень возбуждали все эти полароиды... Такие большие гениталии... — Роберт тянется за бутылочкой заранее приготовленного лубриканта, выдавливая жидкость на пальцы, — и такой покорный обладатель... Первый палец входит внутрь. Герман хныкает, выгибаясь навстречу. Заикается, просит ещё. Музыкант с радостью даёт ему ласку, гладя по волосам и постепенно вводя второй палец. — Нравится, когда я сверху, да?.. Нравится, когда я могу сделать вот так?.. — Роберт обхватывает рукой член заики, размеренно лаская, — скажи мне, чего ты хочешь, Водобой. — В-вас, сэр. Меха Мэн, Роберт. Точка невозврата пройдена. Музыкант рывком скидывает с себя штаны и нижнее белье, наваливаясь сверху. Полив член смазкой и размазав её, вставляет; Герман ахает, брыкаясь от переизбытка чувств. — Ещё! Ещё! Трахни меня! — рыжий обнимает Робертсона за шею, притягивая к себе в поцелуе; проникает языком в рот, вылизывая зубы и дёсны. Очередной странный, стрёмный, но чертовски возбуждающий фетиш. Контролировать себя становится куда сложнее, Роберт ускоряет темп, периодически спрашивая, не больно ли? Бедра шлепаются о бедра все громче. Герман способен только стонать, закатив глаза: — Глубже! Глубже, твою м-мать, да!.. Быстрее!.. Блядь-блядь-блядь!.. — Ух ты, какие мы знаем слова, — хмыкает рокер, входя во вкус, — аккуратнее, молодой человек, иначе я тебя отшлепаю за плохое поведение... В тот же миг Водобой кончает с громким стоном. Крепко прижимает партнёра к себе, наслаждаясь финальными толчками. Роберт заканчивает следом. Вынимает пенис, любуясь вытекающей спермой из ануса Германа, гладит того по раскрасневшимся щекам. Пусть Бог мёртв, он всё равно благодарен за это извращённое рыжее нечто под боком. Чуть отстранившись и переведя дух, Робертсон заботливо спрашивает: — Тебе понравилось, шкет? Может быть, хочешь массаж или что-то в этом роде? И тут Герман, резко подорвавшись, выпаливает в порыве нахлынувшей страсти: — Позволь мне раскрасить себя своей любовью. Он говорит это так искренно и серьезно, что на лице Роберта отражается секундное замешательство, после оно, правда, сменяется приступом неистового смеха. Бедный Герман, как же ему хочется романтики... — Ну ты и сказанул, конечно... — хихикает Робертсон, — хочешь поставить мне засос, да? Герман лишь кивает, прижимаясь губами к его шее. Комок плёнки шелестит, вертясь на бобине, но это все ещё никого не интересует.