Статья без срока давности

На парковке кругом истоптанная мерзкая слякоть. Выходить из прогретой машины не хотелось от слова совсем. Но гордое здание полиции, молчаливым стражем нависавшее над прохожими, поприветствовало его отрядом специального назначения, небольшой группой загрузившимся в автозак. На приборной панели смешно болтала своей головой фигурка танцовщицы, привезенной из Греции. В салоне пахло дешевым ароматизатором из «Fix-Price», который Наруто на дух не переносил. А вот Какаши нравилось. И с уходом Наруто из его жизни он наконец-то смог позволить себе и дурацкую фигурку на торпеде, и ароматизатор-ёлочку, и шерсть в салоне, и небритую щетину. С его уходом стало определенно проще. Хатаке выходит из автомобиля, заблокировав двери, поправляет полы своего черного пальто, поджимает плечи, пряча нос в зеленом, вязаном шарфе. За шиворот охотно закруживали в своем танце снежинки, моросящей дрожью пробегаясь по сильной шее. На парковке у здания полиции уже стоял знакомый рыжий «Mini-Cooper». Серые, потускневшие глаза, с раздражением прищуриваются, нижнее веко левого глаза неприязненно вздрагивает — на мгновение взмывает вверх. Какаши прячет руки в карманы, поднимается по невысоким ступеням к зданию, распахивает дверь и тяжелыми шагами движется по коридору к своему кабинету. На обитой кожей двери позолоченная табличка гласила: «Кабинет следователей». На фоне деревянных панелей, которыми были выполнены стены, красная, потемневшая от времени кожа казалась совершенно безвкусной, выбивающейся из общего интерьера, а редкие цветы в горшках, то ли фикусы, то ли пальмы, добавляли абсурдности. Дежурный на посту опомнился поздно — вскочил с нагретого офисного кресла, вскинул руку к непокрытой голове, отдавая честь старшему по званию, и громко поздоровался, на что Какаши отвечает безразличным кивком, скрываясь в своем рабочем пространстве. Стол, заваленный грудой бумаг — рапорты, результаты экспертизы, фотографии с мест преступления. Здесь мозг заполняется тем, чем нужно. Тяжестью чужих преступлений, изуродованными телами жертв и, что самое главное, загадками, кроющимися в деталях. Хатаке сбрасывает свое пальто с плеч, следом и шарф, своим приглушенным зеленым цветом служащий тоскливым напоминанием о том, кто его связал, кое-где пропустив петли. Челюсть плотно сжимается от раздражения, пальцы путаются в пряже, крепко сдавливают приятный к телу шарф. Но резко дернуть рукой, порвать, Какаши не решается, до боли стискивает зубы и аккуратно вешает вещицу, проводя по ней ладонью, будто прощался с чем-то действительно важным. Стул встречает его привычным натруженным скрипом. Пальцы тянутся к папке, раскрывают её — глаза бегло проходятся по тексту, по прикрепленным скрепками фотографиям с места преступления.

***

Дело №5123 МАТЕРИАЛЫ ПРОВЕРКИ № 34-789/2024 Уголовное дело возбуждено, предварительное расследование на стадии следственных действий и экспертиз. Основание для возбуждения: Сообщение от 04.02.2024 в 00:15 от дежурного ЕДДС г. Москвы об обнаружении тела неустановленной женщины в районе «Бирюлево-Восточное». Дата возбуждения дела: 04.02.2024, по признакам преступлений, предусмотренных: · п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ (Убийство, совершенное с особой жестокостью) — предварительно. · ч. 1 ст. 131 УК РФ (Изнасилование) — предварительно. Потерпевшая: Неустановленная женщина (в материалах дела проходит как «Джейн Доу № 1»), внешний возраст 18-25 лет. Приметы: худощавого телосложения, рост средний. 165-170 см, длинные темные волосы, на левом предплечье татуировка в виде стилизованной птицы. Краткая фабула на текущий момент: 04.02.2024 в 00:15 поступил сигнал. На место выезжала СОГ. В ходе осмотра места происшествия (ОМП) обнаружено тело неустановленной женщины с признаками насильственной смерти. Лицо и тело имеют многочисленные кровоподтеки. Одежда разорвана и находится в беспорядке, что указывает на возможное сексуальное насилие и борьбу. Предварительная причина смерти — удушение (на шее виден след от удушающего воздействия, возможно, руками). Труп направлен на судебно-медицинскую экспертизу. Основные версии, отрабатываемые следствием: 1. Убийство, сопряженное с изнасилованием, совершенное неизвестным лицом. 2. Убийство, совершенное в результате конфликта на бытовой почве или знакомым потерпевшей. 3. Убийство, совершенное лицом, ранее судимым за насильственные преступления сексуального характера (серийный преступник).

***

Труп направлен на судебно-медицинскую экспертизу.

Черт. Взгляд цепляется за эту фразу. Плотно впивается, пытаясь развидеть буквы, образующие это дурацкое предложение. Какаши не боялся спускаться в МОРГ, не боялся увидеть там труп и даже не думал о том, что это хоть сколько-нибудь важно для дела. Его беспокоило другое. В груди появляется какая-то неподъемная тяжесть. Тонкие губы вытягиваются, становясь лишь бледной полосой, тенью возникшей на лице. Не выдерживает. Бьет по столу кулаком, сминая какой-то старый отчет, попавшийся под руку. Заиграли желваки, выдавая все негодование майора с потрохами. В голове невольно всплывают самые удачные, самые теплые и оттого самые болезненные воспоминания. Ему как никогда прежде захотелось выпить. Залить это горькое чувство, прилипшее к языку, вяжущим осадком. Но нужно было идти. Нужно было спуститься в МОРГ, всего лишь спросить о результатах. Ничего личного, чистый профессиональный интерес, — так он находил себе ненужные, неуместные оправдания. Хатаке рывком поднимается с места, хватает папку с делом, быстро проносится к двери и вытягивает руку, чтобы открыть. Но первое мгновение рука не слушается. Налитые кровью мышцы затвердели от злобы. И только прохлада металлической ручки дает охладиться, прийти в себя и вернуть контроль. Не только над телом, но и над разумом. По коридору вновь раздаются его шаги, на приветствия сослуживцев отвечает только кивком, стремительно следуя к служебному лифту. Но бросает взгляд на окно. Окно, ведущее на улицу. Туда, где нет «Здравия желаю, майор!» и этих нелепых стен. Снежинки, резво кружащиеся в воздухе, опускались на не успевшую остыть землю, таяли и дополняли собой грязные лужи. За их беспорядочными танцами горела приглушенная, но до боли знакомая вывеска. «Булочная». Какаши встает как вкопанный. Взгляд мечется от пути к лифту до окна, из которого его к себе приманивала булочная. В нерешительности он кусает губы. Беспричинная злоба на Узумаки вдруг померкла за привычкой покупать ему завтрак. Глупо это, но он знает, что без утренней порции кофеина и сахара Наруто сам не свой. Знает, что сам он не зайдет с утра за булкой и кофе — он всегда приезжает пораньше, потому что не успевает с вечера доделать отчеты. И это делало Какаши идиотом. Идиотом, который вернулся в кабинет, бросил папку с делом на стол, накинул пальто и вышел из участка за кофе по промозглой улице, без шарфа. Широкий ворот пальто был только рад напустить под воротник форменной рубашки снежинок. Может пытался вразумить хозяина? В участок Какаши вернулся уже с двумя бумажными стаканчиками с горячим кофе и теплыми, свежими булками в пакете. Дурак? Дурак. Ещё какой. Дежурный так на него косился, что едва глаза не вывернул, сверля взглядом майора. Да и сам Хатаке был не в восторге. Что только на него нашло? На этот раз не раздевается. Невольно благодарит себя, что не надел шарф. И со вздохом плетется, чуть ссутулившись от приятной дрожи в окутавшем тепле помещения. Спускается вниз и нервно потирает большим пальцем ручки пакета с булочками. Странное предчувствие покалывает меж ребрами, но тяжелая дверь распахивается. Его встречают серые стены и, благо, закрытые ячейки с телами. В углу, согнувшись над микроскопом, сидит он. Наруто. Его макушка яркая, выбивающаяся из общего серого антуража. Сквозь халат трогательной тенью виднелись лопатки. Помнится, Какаши ласково называл их «крылышками», покрывал поцелуями под аккомпанемент приглушенных, смущенных смешков Наруто, мечущегося под натиском ласок по белоснежным простыням. Он всегда протестовал, мол, «щекотно!», заворачивался в одеяло и высовывал свой очаровательный носик только за тем, чтобы показать язык. О таком и думать больше нельзя. Нельзя вспоминать, отрываться от профессионализма и привычно подойти, поцеловать эту золотистую макушку, поставить кофе на стол и ждать ответных объятий, нежных, наполненных чувством, поцелуев. Куда же всё это делось? Как он умудрился просрать это чудо? Хатаке вздыхает, стучит о металлический дверной проем костяшками. Наруто оборачивается — показывается его аккуратный профиль, но в голубых глазах не облегчение. В них вспыхивает раздражение. Брови моментом опускаются к переносице, а губы вытягиваются в раздосадованной гримасе. Узумаки отворачивается, выпрямляется и снимает перчатки — небрежно отшвыривает их в сторону. — Отчет будет готов к вечеру, товарищ майор, — эти слова сквозят холодом. Настроение портится одномоментно. Какаши уже успел забыть, как легко Наруто может испортить любой момент. Он сжимает кулаки, силой удерживается от едкого комментария и подходит к рабочему столу Узумаки. Ставит перед ним кофе и небольшой пакет с едой. — Хватит, — устало вздыхает Какаши, опирается бедром на столешницу и деловито скрещивает руки на груди. На Наруто невыносимо смотреть — взгляд упирается куда-то в противоположную стену, лишь бы не увидеть холода, плещущегося в глазах, когда-то, возлюбленного, не увидеть новых, едва заметных морщинок на его безупречном личике. Оставить его в памяти таким, какой он был, а не какой сейчас. Резкий, грубый, холодный. В груди щемит что-то, неприятно сжимается и тянет. На трупы легче смотреть, чем в глаза того, с кем провел столько беззаботных часов. Наруто с напускным снисхождением смотрит сначала на кофе, а затем недоверчиво щурится, поднимая глаза на Какаши. Даже у прожженного сотней дел об убийствах майора не всегда выходило держать лицо. И легкая испарина, возникшая у виска, и поджатые губы выдавали его с поличным. Но стоит заметить щетину на щеках и заинтересованный, недоумевающий и любопытный взгляд сменяется гримасой отвращения. Он ненавидел щетину. Она колется, после неё все лицо чешется и… Вообще-то, это его больше не касается. Невольно Узумаки вздрагивает, неловко отворачиваясь и опуская ладонь на вспыхнувшую жаром шею. Точно, это не его дело. Неловкое молчание затянулось. У обоих подергивались глаза от напряжения. Но решиться начать диалог не получалось. Тем для разговора было настолько много, что ни одну не выцепить, не озвучить. Однако Наруто всё же берет себя в руки — кто-то же должен быть «мужиком». — Ну? Чего хотел? — голос сам по себе звучит резковато, выдавая общее раздражение, но от этого Наруто ещё больше теряется. Он не хотел грубить, само как-то вырвалось. С их расставания прошло уже больше полугода, пора бы уже сгладить углы, но эта заносчивость была неотъемлемой его частью. Просто раньше это был «милый каприз», а сейчас «неприкрытая злость и обида». Вообще-то, Наруто и впрямь злился, но уже не помнил за что. Все ссоры, скандалы и неурядицы, как ни странно, не пытались прорваться сквозь теплые воспоминания, которые их связывали крепче всяких наручников. Даже кофе по утрам и теплые булочки с корицей были частью этого необъятного нежного чувства, витавшего между ними раньше. Это забыть невозможно. Невозможно забыть те ласковые сонные объятия в сталинской трешке, скулеж здоровяка Булла и малыша Гуруко, утренний выгул, ленивые игры в «принеси» и сон во время поездки на работу. И от этого больнее. Дети были разделены — Гуруко живет теперь с Наруто, скучает по папе. А Булл, наверняка, скучает по нему. И как минимум эти ребята не дадут забыть своими тоскующими мордочками о том, что было и чему уже никогда, увы, не быть. Наруто вытягивает губы трубочкой, водит ими из стороны в сторону, хмурится, борясь с мыслями о том, как их сыновья скучают даже банально друг по другу, не говоря уже о хозяевах. И дело вовсе не в том, что Узумаки и сам скучает. Совсем нет. У него новые отношения, с каждой встречей они становятся всё крепче. Гуруко начал привыкать к Саске — уже не бросается с укусами, когда тот протягивает руку к хозяину. С Саске ему хорошо. С Саске искра, а не рутина. И эта искра точно лучше застарелой, завалявшейся привычки просыпаться среди пыльных книг в квартире отца-академика Хатаке. Да, лучше. Лучше ругаться до страстных поцелуев и секса, чем до обиженного молчания. — Наруто, я понимаю, что между нами уже всё не так просто и… — мягким баритоном из раздумий вырывает Какаши, продолжая тяжелый диалог. — Давай без демагогии, — обрывает Наруто, откидываясь на спинку стула. Какаши вздыхает разочарованно. Наруто привычно резок, от этого больно, но он всё же здесь не за прощением и не за былой романтикой. Просто наладить рабочие отношения. Без упреков, без натянутой дружбы, вот так спокойно и просто как до этих дурацких попыток в романтику. Пить кофе на обеде, ходить в булочную, обсуждать новости. Без этих грубостей и дерзких причитаний. Его губы на секунду изламываются от раздражения, уголок дергается в сторону. Взгляд замирает на лице Наруто. Оно все такое же. Ни одной новой морщинки, только образовавшиеся мешки под глазами выдавали в нем усталость. От работы ли, от расставания ли, от новых отношений?.. Но все же. Наруто не был роботом. А сквозящие в каждой его фразе, в жесте раздражение давало понять, что боль не ушла. Эти скрещенные руки на груди на манер того, как их скрещивал Хатаке, сейчас были не умилительно перенятой привычкой, а самым настоящим безмолвным протестом. И хотя бы в этом Какаши его понимал. Понимал его в этом нежелании сдаться. — Я хотел сказать, что наши. — он берет паузу, — . Непростые, мягко говоря, отношения не должны сказываться на работе. Это честно. Это правильно. Их «неуставные» отношения привели к тому, что Наруто носа не кажет в общие помещения, где может появиться Хатаке. А Какаши просто устал дожидаться официальных рапортов, чтобы добраться до разгадки. Терять драгоценное время, просто чтобы не сталкиваться с огромной проблемой в виде хрупкого невысокого парнишки, было уже нельзя. Наруто хмурится, вжимает голову в плечи. Его тело вздрагивает, покрывается мурашками от этих слов. А в глазах вспыхивает неподдельное негодование. Секунд 10 он просто смотрит на Какаши — его взгляд мечется по лицу майора, ищет что-то. Тишину нарушает лишь шум холодильных камер для тел. — Они и так не очень-то сказываются! Я сижу здесь, в подвале, ты там, расследуешь дела, тебя тут никто не ждет и не нуждается в твоем присутствии, — взрывается Наруто, не найдя на лице Хатаке того, что искал. Тоски? Былой любви? Демонстративно уводит взгляд в сторону и закрывает глаза. «Диалог окончен»? Как бы не так. На это у Хатаке свое мнение. И если раньше он мог извиниться за неосторожные слова, взять теплые ладошки в свои руки и поцелуями выпросить прощения, то сейчас не просто не мог, совершенно не хотел унижаться. У Какаши внутри взвывает буря. Чудом он подавляет этот порыв, пытается совладать с собой. И хотя Наруто за словом в карман никогда не лез, его острый язык сейчас всего парой слов аккуратно, как скальпель, вырезает сначала всякое желание продолжать разговор, а затем начинает ковырять нервы, просто чтобы разозлить. Но это было нужно им обоим. И Хатаке, мрачнея, всё же пытается не уводить диалог в очередной скандал. — Наруто, — тихо останавливает его Какаши, его голос становится тверже, внушительнее, — Я имею ввиду именно это. — Что «это»? — стараясь сдержаться, сквозь зубы цедит Наруто. — Вот это, — Какаши продолжает тихо и твердо, не поддаваясь. — Да что «вот это»?! — Наруто срывается, проигрывает и объявляет новый акт. Теперь это не холодная война. Его губы дрожат от накипевшей злобы, пальцы крепко сжимают локти, почти до боли, пытаясь выплеснуть порыв без рукоприкладства. — Твой тон и твое поведение! — вскипает Какаши, отпрянув от стола. Его тело неподвижной, потемневшей скалой возвышается над сидящим на стуле Узумаки. Воздух, наполненный запахом формалина, перебиваемый запахом «американо», разряжается. Дышать становится труднее обоим и, казалось, между положительно заряженным Хатаке и отрицательно заряженным Узумаки с минуты на минуту грянет молния, стоит им только попытаться сделать шаг друг к другу. — Ах, тон! Ну простите, товарищ майор! — Наруто вскакивает, роняя стул. Потеснить Какаши обратно к столу не получится. Но со своего места он тоже не сдвинется, даже под натиском майора. Они молча смотрят друг на друга. Наруто непреклонно не сводит глаз с лица майора, а из ноздрей Хатаке, казалось, вот-вот повалит пар. Он ненавидел этот претензиозный официоз, которым Наруто пытался показать, насколько прошлые отношения ему неприятны, насколько бывший его раздражает. А ещё больше он не выносил этого упертого взгляда, с которым Узумаки смотрел на него в любом споре. Устоять перед ним сложно не потому что капитан выглядел грозно. Это почему-то до сих пор умиляло. И умиление отзывалось шквалом отрицания, пронесшегося в голове. — Наруто! — Какаши хмурится и устало потирает пальцами переносицу, сдается и возвращается на исходную, к нагретой бедром столешнице, — Хватит уже препираться. Ты понял, о чем я говорю. Наруто молчит, порывисто пряча руки в карманы халата так, что ткань тихо треснула, под его напором. Какаши раздосадованно оглядывает его мельком и упирает взгляд в пол, пытаясь подобрать верные слова, чтобы прекратить бессмысленный спор и немного охладить пыл Наруто. — Просто. вернем всё на момент «до», ладно? — Ты имеешь в виду «до расставания» или «до знакомства»? — едко бросает Наруто, прыснув ядом. Какаши скалится, почти насмешливо, и лишь слегка наклоняется к Наруто, не отстраняясь от столешницы, загораживая собой свет. Эту стену, которую между ними выстраивает Наруто колкостями, кажется не пробить тихим, ровным тоном и деловым настроем. Сквозь напускное спокойствие пробивается что-то гадкое, липкое. Узумаки бьет больно, высыпает горсти соли на незажившие раны. Хрупкое понимание, что нужно выдержать эти нападки, быстро рассыпается под гнетом словесных ударов. Ему остается только бить тем же оружием. — До того как ты начал спать с сыном прокурора. Удар ниже пояса. Наруто белеет, а затем наливается алой краской. От стыда, смешанного с унижением и премерзким привкусом неприкрытой злобы. Ещё смеет злорадствовать? Издеваться? — А тебя что, завидки берут? — бросает Наруто, почти выплевывая слова. Лицо майора искажается — хищный, почти шутливый и надменный оскал, исчезает, сменяется. Левый глаз напряженно вздрагивает, во взгляде сверкает холодная сталь. Губы вытянулись в бледную линию, их уголки опустились. Сдерживаемая ярость вдруг выскочила из оков самообладания. Наглое, полное непроглядного самодовольства лицо Узумаки, сейчас оказалось красной тряпкой. Его очаровательный нос по-звериному наморщился. Но в глазах — испуг. Аккуратные светлые брови изламываются как-то жалко. Он не дышал. Замер, как загнанная в угол кошка. Эти его выпады — жалкое шипение, перед рычанием разъяренного пса. — Знаешь что, Узумаки? — Какаши хватает его за грудки, говорит тихо, но в голосе непривычная, резкая глубина, резко притягивает, не успевает встряхнуть. За спиной Наруто распахивается дверь в МОРГ и на пороге показывается лаборант. — Я жду тебя. — Какаши натягивает на лицо улыбку, полную напряжения, но отпускает Наруто, небрежно пригладив воротник его халата рукой, — Вас в допросной, товарищ капитан, — умыкнув второй стакан кофе, кивает вошедшему на прощание, и выходит прочь из МОРГа, оставив Наруто остывать. Внутри же клокотала ярость, огненными всплохами обжигая легкие. Узумаки смог вдохнуть полной грудью, когда майор скрылся за тяжелой дверью. Над ним больше не висела гора мышц, которые когда-то так привлекали, а сейчас пугали до усрачки. Злой румянец спадает, накатывает первобытный страх. Какаши мог его ударить. И благо, до этого дело не дошло. Дрожащими руками Наруто нащупывает за собой стул, поднимает его и падает на него — колени безумно дрожат от слабости. Младший лейтенант, над которым Наруто шефствовал, подлетает к нему пулей со стаканом воды. Но Наруто отмахивается и делает глоток своего латте. Минут пятнадцать Узумаки просто отходил от произошедшего. Какаши раньше никогда не позволял себе такого. Расставание развязало им обоим руки и идти в допросную совсем не хотелось. Но было нужно. Приказ старшего по званию. Хотя что им теперь обсуждать, если между ними разверзлась самая настоящая пропасть в этой перепалке? Эта ссора, она. она была не простой, не той, к которой он привык. Хатаке всегда терпел его выходки, принимал удары и никогда не отвечал той же монетой. Может, всё-таки дело было не в застарелой привычке, а в них самих? Нервно откусив всего один раз булку, Наруто поднимается со своего места и, легко постукивая невысоким каблуком своих ботинок, идет к выходу из МОРГа. — Вы куда, капитан? — осторожно интересуется лаборант. — Ты же слышал, что майор вызвал меня, — раздраженно цокнув языком и закатив глаза, отвечает Наруто и захлопывает за собой дверь. Путь к допросной казался бесконечным. Почему-то не покидало ощущение, что стоит ему зайти, на него набросятся с кулаками. И, честно, хотелось позвонить Саске, предупредить, что сегодняшнее свидание после работы, вероятно, может и не случиться. Но все же дверь открывается. Какаши сидит за металлическим столом, под его руками, сложенными в замок лежит папка с делом. Узумаки не сразу решается войти — какое-то время просто оценивает обстановку. Она не могла не напрягать: серые бетонные стены под светом тусклого освещения от одной лампочки выдавали все свои шероховатости, неудачную, неровную шпаклевку. Взгляд цепляется за тонированное стекло, в котором отражался профиль майора. Он не отводил глаз от папки с делом, заинтересованно просматривая фабулу и фотографии. Будто никто и не заходил. А внутри не утихала буря. Скрытое за напускным спокойствием пламя не растворялось. Было импульсивным решением пригласить Наруто на беседу в комнату для допросов. Здесь не было чая, не было конфет и пряников, чтобы сбавить напряжение. Но здесь было то, чего не хватало в морге — это его территория. Клетка, в которую Узумаки добровольно зашел. Прямиком в лапы волка. Никакого плана, никакого подтекста, просто жгучее желание доказать, что он не завидует. Не думает о Наруто, не вспоминает его запах, не помнит каждую его родинку и не оборачивается на эти отношения. — За стеклом никого нет, — заметив напряженный взгляд Наруто, успокаивает Хатаке, — Это не допрос, Узумаки. — Тогда почему мы не могли поговорить в твоем кабинете? — осторожно спрашивает Наруто, не отходя от двери. Перепалка в морге была достаточно пугающей, до сих пор просыпалась легкая дрожь в коленях, стоило вспомнить, каким разозленным выглядело лицо Какаши. И Узумаки тушуется, сжимая ладони в кулаки, вжимает большой палец в ладонь, сдерживая дрожь в руках. — Там нам могли помешать, — Какаши опускает взгляд в документы, проводит по ним пальцами, и лишь сейчас поднимает хищный взгляд на Наруто, — Садись, — голос звучит холодно. Это не просьба, это приказ. Наруто вздыхает, не садится, проводит пальцами по своим волосам, пытаясь понять — а стоит ли. И его беглый взгляд, мечущийся по лицу майора, в поиске ответа, сталкивается с пробирающим до костей холодом. В таком свете, когда одна единственная лампочка горит прямо над головой, тень от нависшей челки, обрамляющая его лицо, не успокаивала, а нагоняла ещё большей жути. Он нервно кусает свои губы, опускает глаза на простенький деревянный стул, на котором обычно сидели преступники, борется с желанием сейчас же убежать. Но не может сдвинуться с места — ни сделать шаг назад, ни сесть на этот сраный стул. — Не забудь закрыть дверь. На замок, — Какаши смотрит исподлобья, не сводит глаз. Пристально, до мурашек. Это уже казалось не полем грядущей битвы, а ловушкой. Наруто вздрагивает, ведет по холодной двери за спиной, наощупь находит повисший в замочной скважине ключ и дрожащими пальцами прокручивает на два щелчка. Но ключ не достает. Хатаке коротко кивает и молча указывает рукой на стул, приглашая присесть. Узумаки осторожно ступает вперед, словно бетонный пол может провалиться прямо под ним, и всё же усаживается, недоверчиво глядя на майора. Какаши уже не казался взбешенным, но всё же это гнетущее молчание, этот приказной тон, заставляли слушаться… заставляли сердце в груди биться слишком часто, слишком быстро, ломиться о ребра в этом странном ощущении. Ласковый, чуткий и заботливый мужчина из воспоминаний вдруг превратился в пугающую груду мышц. В опасность, которую хотелось бы избежать. И. Какаши не был таким раньше. Никогда прежде в его глазах не сверкало такой стали. Он смотрел с вожделением, порой со злобой, порой с любовью, но никогда так холодно, никогда так, словно перед ним не человек, а добыча. Но Наруто знал, что так он смотрит на преступников. Выжимает из них все соки, добиваясь признания. И сейчас в его глазах преступник здесь Наруто. Он посмел посягнуть на святыню. На их долгие, крепкие отношения. На то, каким Хатаке старался быть, чтобы не ранить, чтобы не оставить шрамов на душе. Теперь всё иначе. — Ну и. о чем ты хотел поговорить? — сглатывая ком в горле, Наруто тупит взгляд на свои руки, сложенные на коленях, — Разве мы уже не всё обсудили? — Обсудили? Ты называешь это обсуждением? — Какаши вскидывает одну бровь и опускает взгляд в документы, достает фотографии и откладывает их в сторону, — Неважно. О деле. Удалось что-нибудь узнать о нашей Джейн Доу? Этот колкий, риторический вопрос, не успевший повиснуть в воздухе.. Очередная провокация, которая стала уже чем-то привычным в их диалогах. А Наруто терпеть не мог привычки. Они наскучивают, однако от ответной колкости всё же не удерживается, упрямо нахмурившись. — Не можешь дождаться официального отчета? — А почему ты с ним тянешь? — парирует Какаши, сложив руки в замок на документах, и устремляет свой взгляд прямо в глаза Узумаки. Но взгляд этот не тоскливый, не полный нежности. Холодный, хищный. — Из вредности? Или твой новый партнер отвлекает тебя от прямых обязанностей? — Это не ваше дело, товарищ майор, — в очередной раз пытается дистанцироваться, вернуть официоз и не принять поражения. Вместо прежней злобы в груди тлеет иное чувство. Оно требовательно теснило собой другие, до боли сжимало ребра, не давая вздохнуть полной грудью. Перед Какаши сидит его Наруто. Всё такой же хрупкий. Уже не такой уверенный. Им хотелось обладать. Ему хотелось показать, что лучше Хатаке больше не будет никого. Каждая родинка на «крылышках», каждый изгиб его маленькой, трогательной фигурки принадлежат ему. Он знает всё. — Мое, — Какаши поднимается со своего места неспешно, аккуратно подходит к Наруто и с гулким ударом опускает одну ладонь перед ним на стол, а другой сжимает спинку его стула так, что застарелое дерево надрывно всхлипывает под напором, — Ты и есть мое дело. И я никак не могу его закрыть. Наруто чуть сторонится, отодвигается в сторону, не смотрит на приблизившееся лицо майора, обдававшее его висок спокойным, размеренным дыханием. Он не пыхтел как бык, не бил копытом. Он выжидал. Хищно высматривал каждое изменение на хорошеньком личике своей жертвы. Запоминал душистый запах нового, приторно-сладкого шампуня. Взгляд Какаши пробирает насквозь. Смотреть на него опасно. Опасно заглядывать в эту серую дымку его глаз. Но это нельзя назвать страхом. Колени подрагивали, сердце бешено колотилось. Только тихое дыхание у виска, эта ставшая непривычной близость. Пугающая, но манящая. Обстановка совсем не предполагала никакой романтики. Слова, которые Какаши произносил, должны были стать контрастным душем, напомнить, что не только Наруто обижен, не только Наруто тяжело переживал это расставание. Но оказались горячей, опаляющей ванной, которая отнимает все тревоги. Хатаке никогда так не говорил прежде. И никогда прежде даже самые проникновенные слова о любви не доходили до самых тонких душевных струн. Странно? Точно. По телу проносится волна дрожи. Внизу живота сладко тянет, начинает покалывать. Спина невольно выгибается, Наруто стыдливо прячет глаза, опустив голову. Хотелось вскрикнуть: «Да ты больной!». Но кому бы были обращены эти слова? Ему нравилось. Нравилось испытывать терпение Какаши, нравилось выводить из себя. Он никогда не шел на поводу. Никогда не срывался, не хватал. Кругом любовь, кругом здоровые, крепкие отношения, которые нужно выстраивать, которые должны быть. Безопасные, комфортные. Скучные. — Просто... закрой уже это дело за истечением срока давности, — выдавливает из себя Узумаки, отворачивается. Но Какаши силой поднимает его голову за подбородок. Заставляет смотреть на себя. И видит блядский румянец на полосатых щеках. Первым порывом было отшатнуться. Он ожидал увидеть страх, смирение. Но не упрямое желание чего-то... большего. На его губах возникает кривая ухмылка. Это пошлое, жалкое выражение лица, полное похоти и грязного вожделения... В этом и было его преступление. Этот жар, опаляющий внутренности, от одного только взгляда на такое невинное, такое очаровательное личико, полное непонимания собственной природы. Восхитительное зрелище. — Твое преступление не имеет срока давности, — Какаши проводит большим пальцем по полным, влажным губам, оттягивает их вниз, — Течная сука. Хатаке медленно проводит рукой по щеке, поглаживает, замершего от изумления Узумаки. Это завораживало. Но насладиться этим моментом Наруто не позволяет, резко отталкивает от себя майора и обнимает себя руками. Пытается унять ту дрожь, что покрывает его плечи. — Боже, да что ты несешь! — встает с места, делает спешный шаг к выходу, — С меня хватит! Ты всё рушишь! Я пытаюсь наладить свою жизнь, а ты продолжаешь! Цепляешься, хватаешь, оскорбляешь... — голос истерично надламывается, Наруто тянется рукой к ключу, намереваясь уйти, но выход перекрывает вновь нависший над ним Какаши. Тяжелая рука с громким хлопком опускается на дверь и не дает её открыть. Наруто проворачивает ключ, дергает ручку на себя, — не выходит. Какаши не дает и капельки свободного пространства. Запирает между собой и холодной поверхностью двери. Узумаки дергает ручку, в тщетных попытках выбраться, но с каждым разом движения становятся всё слабее, но в итоге рука безвольно сползает вниз, обессиленная. — Ну что?.. Что?.. — вопросы повисают в воздухе без ответа. Какаши проводит нежно рукой по плечу Наруто. Чувствует пальцами дрожь хрупкого тельца. Это был не страх перед ним. Это был страх, перед собственной натурой, вся эта дрожь, поволоченные дымкой ясные голубые глаза, неопровержимое доказательство того, насколько Наруто потерялся среди своих желаний. — Заткнись, — ладонь майора скользит по тонкой, выразительной шее, поднимается выше, закрывает его рот. Наруто мычит, вздрагивает, хватается за руку Хатаке, пытается оттянуть — не выходит. Пальцы соскальзывают по хлопковым манжетам форменной рубашки. Вторая рука Какаши медленно обводит бедро, жадно прихватывает ягодицу, всего на мгновение, движется выше, крепко, до боли сжимает талию. Приглушенный ладонью вскрик не доходит до ушей дежурного. Никто не слышит тщетных попыток выбраться. Его оттягивают от двери, грубо, настойчиво. Вновь Наруто оказывается в ловушке между столом и Хатаке. Над ухом — тяжелое дыхание, а самому трудно вздохнуть. — Будь готов предоставить отчет, — голос звучит тяжело, плотно. Губы оставляют на шее поцелуй и тут же сменяются зубами, оставляют след, — О том, как трахался с этим мудаком. Где он трогал, как трогал, что делал. Я хочу знать всё. Что им движело? Необъятная ненависть. Стоило только представить, что такое невинное, чуткое выражение Наруто показывал другому. Смотрел своими невозможными глазами, стонал, извивался. Эти руки царапали чужую спину. На эти бедра Наруто надевал сексуальное белье, которое Хатаке не увидит. Это выводило из себя, заставляло каждый нейрон в голове взрываться от гнева, безумного и беспощадного. Узумаки потерял всякий стыд. Потерял гордость. Какаши видит, как меняется это полное непонимания, недоверия к собственному телу лицо. Да, он ещё даже не знаком со своей натурой, но уже решил, что готов выпорхнуть из их гнезда, решил, что и впрямь на лопатках выросли крылья и теперь он знает достаточно, чтобы ублажать себя и других. Нет. Это тело целиком принадлежит Хатаке. Каждый вздох, каждый взгляд. Всё его. Иначе никак. Никакой Учиха не вызовет у его мальчика столько чувств, противоречивых, пугающих. Наруто в его руках перестает биться, как птица, обмякает, дает дозволение. Негласное, условное, возможно и не дозволение вовсе. Бедрами не двинуть, между ягодиц твердеет чужое возбуждение, а выхода нет. Или Наруто так начало казаться. Хатаке крепко сжимает его бедра, срывает джинсы, не расстегивая ширинки. Пуговица отлетает в сторону, по комнате разносится её звон. Ткань обжигает кожу на тазовых косточках от резкого движения вниз. Наруто тихо вскрикивает, жмется к столу, пытаясь уйти от нежеланных прикосновений. А были ли они нежеланными? Был ли нежеланным Хатаке? Давно ли он им стал? Воспоминания не отпускали даже в такой миг. Воспоминания, как его член проникал глубоко, неспешно, играючи выскальзывал, чтобы медленно толкнуться ещё глубже, срывая с губ полные трогательного волнения, удовольствия стоны. Следом за приспущенными джинсами, он срывает халат. Отбрасывает в сторону. От глаз скрывает только белоснежная свободная рубашка, на которой не оказалось погонов. Сквозь нее, в этом тусклом свете, не разглядеть очертаний изящной спины. Остается легкая недосказанность. Дурманящее предвкушение, желание заглянуть, сорвать и её, но нельзя. — На стол, — раньше во время ласки этот голос казался мягким, бархатным, сейчас же сквозил сталью. Наруто слушается. Не может не слушаться, когда звучит этот приказной тон. Дрожью обдает все его тело. Сладкой, пьянящей. Это то чего хотелось, то чего не хватало. Это ощущение того, что перед ним не просто партнер, а тот, кто может подавить, кто сильнее. Тот, кто может заткнуть его неуемный, говорливый рот одним лишь словом. Точнее, позади него. Какаши не сдерживается — обводит руками хрупкую фигурку перед собой. Скользит ладонями по ткани от ребер, пересчитывая их, до тех самых тазовых косточек, покрасневших, саднящих. Наруто похудел. Легко подхватив его, Хатаке помогает взабраться на стол. Не до конца опущенные джинсы спасли от холода, исходящего от стола. Но даже сквозь них ощущалась прохлада. Металлическая, ровная поверхность болезненно вдавливала ткань в изнеженную кожу на коленях. Опираясь на раскрытые ладони, Узумаки заглядывает за спину. По комнате раздается скрежет тянущихся по полу ножек стула. Какаши усаживается. Хлестким ударом его ладонь ложится на оголившееся бедро Наруто. — На локти, — стыд собирается у горла в комок, но он слушается. Опускается на локти, старается держать спину, не выпячивать задницу. Снова удар. По тому же месту. Наруто взвизгивает от боли. Какаши видит, как всё его тело отзывается на удар — ножки невольно скользят навстречу друг к другу, а таз медленно, словно в судороге, приподнимается. Наруто стискивает зубы — уже не знает, от боли, от стыда, от злости, от обиды ли? Или от того, как скрытый за боксерами член пульсирует, а ткань над ним холодит влагой. Холодные пальцы касаются резинки, стягивают вниз трусы. — Так ты готовился? — присвистывает Какаши, глядя на сверкнувшую пластиковым камешком анальную пробку, — И весь день ходил с этой штукой? Для него? Наруто не отвечает. Какаши подхватывает плоскую рукоять пробки и легонько тянет на себя. От возмущения Узумаки не успевает вздохнуть — пробка почти выскальзывает, доходит до самой широкой своей части, как вдруг Хатаке толкает её обратно. Быстро. Не задумываясь. Даже не видя его лица, Наруто знал, что на нем это безучастное, спокойное выражение. — Ну? Отвечай, малыш, — Хатаке разводит сочные половинки в стороны. "Малыш", — он так часто называл его этим словом, приторным, сладким, что оно, казалось, приелось. Просто прозвище. Но сейчас, на этом душащем контрасте, Наруто правда почувствовал, что ему не дотянуться до Какаши. Не стать "главным", не перенять инициативу и не оборвать эту порочную связь. Не он ведет в этом танце. Его больше не спрашивают. — Для него. Больше ничего не нужно отвечать. Какаши рывком вытаскивает пробку, заставив Узумаки надрывно вскрикнуть, сжаться и затрястись, как от удара. Грубо сплевывает на пальцы. Толкает их в разгоряченное, пульсирующее нутро, не давая ни секунды передышки. — Вы уже спали? Пальцы толкаются глубже, сразу два. Не ждет, не терпит. Наруто надрывно хнычет, на ресницах собирается соленая роса. Из-за неё не видно своего отражения в стекле напротив. И оно к лучшему. Полное похоти и желания выражение видеть сейчас вовсе не хотелось. Хотелось и дальше быть жертвой обстоятельств. Дальше оправдывать себя тем, что его заставили, принудили. Но на деле же.. Наруто уже давно не был уверен ни в чем. Даже в собственном разуме. Его терзали воспоминания и в то же время его суть требовала доказательства, что он сильнее Хатаке; сильнее собственных чувств, этой порочной привязанности. Но Какаши не понимает. Злится, свирепеет. Он жестокий, грубый, другой... но по-прежнему желанный. И сейчас Узумаки скулил вовсе не из-за боли. А из-за глупости майора. Почему он не нагнул его раньше?.. Но сейчас Хатаке был не намерен разбираться в мотивах Наруто. Он ждал ответ, нажимая подушечкой указательного пальца на простату, вырывая с этих блядских, пухлых губ признание. Скажи "да, спали". Дай дозволение. Позволь мне быть жестоким. Позволь отыграться за все эти полгода, что пришлось томиться. Какаши хотел приникнуть к увлажнившемуся от слюны, плотно сжавшемуся колечку мышц, красиво обрамлявшему своим покрасневшим и припухшим контуром его пальцы, губами, но щетина... — Н-нет.. — задыхаясь шепчет Наруто в ответ на прозвучавший вопрос. Майор надменно скалится. Его порадовал такой ответ, чего таить греха? И именно это тихое признание предотвратило страшную пытку нежных полукружий ягодиц. Язык скользит по ряду верхних зубов, пальцы покидают пульсирующее нутро и влажная от слюны ладонь опускается между ног, крепко сжимая собственный налитый кровью член. — Хороший мальчик, — на выдохе произносит Хатаке и уже мягче проводит свободной рукой по дрожащим бедрам Наруто, — Скучал? Наруто не знает что ответить. Старается отдышаться, прийти в себя от столь внезапной, странной прелюдии. Признаться или соврать?.. Поэтому молчит, ожидая дозволения слезть со стола. — Не будешь говорить? — бледные пальцы вновь плотнее обхватывают бронзовую кожу, — Тогда сменим позу. Наруто рвано вздыхает. Поднимает глаза. Перед ними — его лицо. Глаза, поволоченные влагой и пеленой желания. Разомкнутые губы призывно блестят. Волосы взмокли, прилипли ко лбу. Какой стыд. На бедрах саднили, набирали красок следы от жадных рук. Подрагивающие ножки аккуратно спускаются на пол. Наощупь, носками своих кроссовок, Узумаки ищет опору. Какаши не помогает. Наблюдает и вслепую расстегивает ширинку, высвобождает пышущий жаром член. Не издает звуков, проглатывая гортанный стон. Наруто едва держится на ногах, только руки помогают ему повернуться лицом к мучителю. Аккуратный, обрезанный пенис качнулся перед глазами. Взгляд падает на розовую головку. Естественная смазка сочилась из неё, привлекая блеском. Но награды капитан ещё не заслужил, даже этой трогательной картиной. Хатаке хищно скалится, но вместе с тем непривычно нежно обхватывает узкую талию, усаживая Узумаки назад на стол. Обведя излюбленный силуэт взглядом, мужчина опускается обратно на стул и со ставшей для Наруто непривычной нежностью обхватывает его лодыжку. Стягивает кроссовок и брюки сначала с одной, потом с другой ноги. Ловит на себе все тот же взгляд загнанной в угол кошки: недоверчивый, сомневающийся. — А я скучал, — честно признается Какаши и оставляет поцелуй чуть выше покрасневшей коленки. Молчание служит ответом. Какаши не поднимает глаз на Наруто. Знает, что, кажется, больше никогда не увидит в них былой нежности. Его нога выскальзывает из рук. И Хатаке ожидал всего — удара, бегства, проклятий. Но ступня опускается между его ног и играючи проводит по стволу у самого основания. — Заткнись, — без былого раздражения в голосе шепчет Наруто, — Меня всегда бесила твоя любовь к душевным разговорам.