Русский Криптонец.

Зима в Канзасе всегда приходила неспешно, словно давая время подготовиться. Первый снег лег на поля Смолвиля пушистым одеялом, скрыв под собой шрамы ушедшего года. Я стоял на холме, у простого гранитного камня с именем «Джонатан Кент». Рядом — свежая земля. Мы похоронили его здесь, как он и хотел, с видом на ферму. — Ну, папа, — прошептал я, положив руку на холодный камень. — Похоже, твой мальчик повзрослел. Ветер донес до меня запах дыма из трубы нашего дома и голос Марты, напевающей что-то на кухне. Жизнь, вопреки всему, продолжалась. Прошло три месяца с тех пор, как Фантомная Зона схлопнулась, забрав с собой призраков моего прошлого. Генерал Зод содержался в секретном объекте, спроектированном Брюсом Уэйном и атлантийскими инженерами Меры — камера, где красное солнце симулировало условия Криптона, лишая его сил. Он проводил дни в молчании, глядя на голограмму погибшей планеты. Иногда мне казалось, я видел в его глазах не ярость, а бесконечную усталость. Алекс Лютор исчез. Его яхта была найдена дрейфующей в нейтральных водах, без единого следа. Брюс утверждал, что тот жив, что это часть его плана. — Он как таракан, Кент. Даже ядерная зима не убьет таких, как он. Я почти верил ему. Почти. Орм, Оушен Мастер, скрылся в глубинах. Мера вернулась в Атлантиду, чтобы залечить раны своего народа и править мудро, в ожидании дня, когда ее брат одумается. Она прислала одно письмо, написанное на пергаменте, который не промокал в воде: — Долг перед тобой Атлантида не забудет. Надеюсь, в следующий раз мы встретимся при более спокойных обстоятельствах. Я усмехнулся, читая это. «Спокойные обстоятельства». Сомнительный подарок для таких, как мы. В Метрополисе жизнь обрела новый ритм. «Дейли Планет» процветала благодаря сенсационным материалам Лоис о заговоре «ЛюторКорп». Перри Уайт теперь хмурился чуть меньше, а Джимми Олсен, мой единственный настоящий друг в редакции, вовсю использовал свою славу «фотографа Супермена». С Лоис Лейн у нас установилось хрупкое, но прочное перемирие. Она больше не пыталась сорвать с меня маску, но в ее взгляде читалось знание. Как будто она поняла правду, но решила хранить ее, как драгоценность. Мы работали вместе, наши столы стояли рядом, и иногда, за полночь, засиживаясь над статьями, мы разговаривали. Не о Супермене, не о заговорах. О книгах. О музыке. О том, каким бывает небо в Канзасе на рассвете. Как-то раз она спросила: — Кент, ты когда-нибудь боишься? Не за себя. А что не успеешь? Что не справишься? Я посмотрел на ее серьезное лицо, озаренное светом монитора, и ответил честно: — Каждый день, Лоис. Каждый день. Она кивнула, как будто это был именно тот ответ, который она ожидала. — Хорошо. Значит, ты не совсем сумасшедший. Брюс Уэйн... Бэтмен. Наш союз окреп. Мы не стали закадычными друзьями — для этого мы оба были слишком колючими, слишком привыкшими к одиночеству. Но мы стали партнерами. Тем, на кого можно положиться. Он предоставил мне доступ к спутниковой сети «Уэйн Энтерпрайз», чтобы я мог быстрее реагировать на бедствия. А я... я иногда приносил ему кофе с корицей в Бэтпещеру, что он, конечно, брезгливо называл «слащавым пойлом», но всегда допивал до дна. Однажды ночью, патрулируя восточное побережье, я увидел его — темный силуэт на горгулье небоскреба в Готэме. Мы стояли так несколько минут, молча, наблюдая за огнями наших городов. Два берега одной реки. — Спасибо, Уэйн, — сказал я наконец. — За все. Он не повернулся. — Не благодари. Это делает наше партнерство сентиментальным. Но я знал — он понял. И все же, несмотря на всю эту поддержку, иногда, в самые тихие моменты, одиночество накрывало меня с новой силой. Я мог слышать весь мир — смех ребенка в Токио, спор влюбленных в Париже, молитву старика в Риме. Я был связан с человечеством миллионами невидимых нитей. Но стоял особняком. Вечный наблюдатель. Именно в один из таких вечеров я совершил нечто, о чем давно думал. Я полетел на север. Выше, чем когда-либо. Пробился сквозь атмосферу и вышел на орбиту. Земля плавала подо мной, огромная, сияющая голубым мрамором в черной бархатной пустоте. Отсюда не было видно границ, войн, ненависти. Только красота. Хрупкая и совершенная. И тогда, в безвоздушном пространстве, где никто не мог меня услышать, я заговорил. Сначала с самим собой. Потом... с ними. С Джонатаном. С Джор-Элом. Со всеми, кого потерял. — Я не знаю, справлюсь ли я, — сказал я в тишину. — Мир такой большой. А я... я все еще тот же старый дед, который просто хочет, чтобы его оставили в покое с сигаретой и сараем. Но затем я посмотрел на огни городов, на темные пятна океанов, на сверкающие нити рек. И вспомнил. Вспомнил лицо Ланы Лэнг, когда я вернул ее куклу из собачьей будки в детстве. Вспомнил, как Марта гладила мне волосы, когда мне снились кошмары. Вспомнил, как Джонатан учил меня чинить забор, говоря: — Ломать каждый дурак может, Кларк. А вот починить — это искусство. Я был не просто Кал-Элом, последним сыном Криптона. Я был Кларком Кентом, который вырос на ферме в Канзасе. Я был Иваном Петровичем Сидоровым, который прошел через войну, голод и всю абсурдность человеческого существования. Я был тем, кому Лоис доверяла свои самые смелые репортажи. Тем, кому Брюс Уэйн доверял свою спину в бою. Мое одиночество было не пустотой. Оно было пространством, где встречались все эти жизни. Все эти «я». Я развернулся и полетел обратно, к Земле. К дому. На следующее утро я зашел в кабинет Перри Уайта. — Шеф, мне нужен отпуск. Небольшой. Уайт поднял на меня усталые глаза. — Опять? Кент, у нас работа. Мир не будет спасать себя сам. Хотя... — он хмыкнул, — ладно. Неделя. Но чтобы к понедельнику у тебя был материал о новых городских канализационных системах. Сенсационный репортаж, понял? Я улыбнулся. — Понял, шеф. Сенсационный. Я провел ту неделю в Смолвиле. Никаких костюмов. Никаких полетов. Просто я и Марта. Мы красили забор. Чинили грузовик. Пекли пироги. По вечерам я сидел на крыльце и слушал, как ветер играет в полях пшеницы. Простые, настоящие вещи. В последний вечер, когда закат окрасил небо в багрянец и золото, Марта сказала: — Ты стал таким сильным, Кларк. Но я рада, что внутри тебя все еще тот мальчик, который боялся потревожить пчел в саду. — Это потому что ты всегда напоминаешь мне, кто я, мама, — ответил я, обнимая ее. Возвращаясь в Метрополис, я понимал — затишье подходило к концу. Где-то в тени Лютор затаился, вынашивая новые планы. Где-то в глубинах океана копилась ярость Орма. Вселенная была полна угроз, о которых я даже не подозревал. Но сейчас, в этот момент, все было хорошо. Я приземлился на крыше «Дейли Планет» и сменил костюм на свой мешковатый пиджак и очки. Внизу, в редакции, кипела жизнь. Лоис что-то яростно доказывала Перри. Джимми показывал кому-то свои фотографии. Звонили телефоны, стучали клавиатуры. Я спустился на лифте и прошел к своему столу. На нем лежала свежая газета с заголовком: «СУПЕРМЕН: ГОД СПУСТЯ. СИМВОЛ НАДЕЖДЫ ИЛИ УГРОЗА?» Потому что именно в этом и заключался секрет. Не в грандиозных битвах и спасениях. А в умении ценить тихие моменты. В умении быть человеком. Даже если ты им не являешься. Ведь самый большой подвиг — не в том, чтобы летать или останавливать пули. А в том, чтобы каждое утро вставать и делать то, что должно. С улыбкой и шуткой про запас. И у меня, Ивана Петровича Сидорова, с этим проблем никогда не было. Я улыбнулся, поправил очки и сел за компьютер. У меня была работа. Заметка о канализационных системах. Тишина космоса — это обман. Для обычного уха — вакуум, безмолвие, смерть. Для меня — симфония. Я слышал, как поют звезды. Термоядерные сердца светил выстукивали ритмы возрастом в миллиарды лет. Пульсары отбивали космический метроном. И где-то там, в глубине, едва уловимо, — эхо. Эхо моего мира. Я парил высоко над ночной стороной Земли, на той границе, где невесомость борется с тяготением, а синева атмосферы сменяется угольно-черным бархатом. Внизу, в облаках, бушевал ураган где-то над Флоридой, а в Японии только просыпались, и миллионы людей тянулись к своим утренним чашкам кофе, еще не зная, что их день принесет. Здесь, наверху, было мое единственное убежище. Единственное место, где я мог быть просто Кал-Элом. Где маска Кларка Кента и плащ Супермена не давили на плечи. Прошел почти год с тех пор, как рухнул «Проект: Металло» и Фантомная Зона поглотила призраков моего прошлого. Год относительного затишья. Слишком относительного. Мой разум, всегда работающий на сотнях частот, улавливал обрывки. Шепот. — ...аберрация в гравитационном поле в секторе 2814... — ...образец ткани субъекта "Альфа" показывает необъяснимую регенерацию... — ...Он должен быть уничтожен. Он оскверняет саму идею силы... Этот последний голос был самым тревожным. Он звучал не в эфире, а в моей голове. Снов? Воспоминаний? Или чего-то другого? Я закрыл глаза, позволив солнечному излучению омывать меня, подпитывая клетки, которые не были ни совсем человеческими, ни полностью криптонскими. Иногда мне снились сны, которые не были моими. Я видел базальтовые троны, залитые багровым светом красного солнца. Видел огромные, асимметричные тени, склоняющиеся над картами галактик. И слышал имя, произнесенное с благоговейным ужасом: Дарксайд. Я не знал, кто это. Но мое нутро, нутро старого солдата Ивана Петровича, сжималось в комок. Это пахло войной. Настоящей войной, не поединком титанов, а тотальным истреблением. Сигнал тревоги, тихий, но настойчивый, прозвучал у меня в виске. Это был личный канал, который мне дал Уэйн. Не для мирских катастроф, а для чего-то... иного. Я открыл глаза. Земля внизу была все так же прекрасна. Но красота эта была хрупкой, как стекло. И кто-то уже точил камень, чтобы разбить его. Пора было возвращаться. Кларк Кент опаздывал на утреннюю планерку. С последним взглядом на звезды я развернулся и ринулся вниз, в объятия гравитации. Атмосфера загудела вокруг меня, пламя трения озарило падающий снаряд, которым я был. Война ждать не будет. Но и я не собирался ее ждать. В конце концов, у меня был за плечами опыт выживания в стране, которая пережила двадцатый век. По сравнению с этим, даже апокалипсис из космоса казался просто дурным рабочим днем.