Звезды Гумбада

Садаф родилась во дворце визиря в год великой засухи, когда небо над Гумбадом стояло безжалостно ясным, а колодцы пересыхали один за другим. Её первый крик эхом отозвался в мраморных коридорах, но мать не услышала его — она уже уходила в мир теней, оставляя новорождённую дочь в этом безжалостном мире власти и интриг. Хаким-визирь, её отец, был человеком, который умел превращать любую трагедию в возможность. Смерть жены он оплакал ровно три дня — столько требовал обычай. На четвёртый день он уже принимал посетителей, обсуждая торговые соглашения и политические союзы. Дочь его интересовала мало. Девочка — не наследник, не продолжатель рода. Всего лишь фигура на шахматной доске, которую когда-нибудь можно будет выгодно разыграть. Садаф росла в женской половине дворца, словно редкий цветок в оранжерее. Её окружали шёлка и благовония, золотые украшения и сладости. Служанки исполняли любой каприз, няньки учили манерам и грамоте. Но никто не учил её главному — как чувствовать, что значит быть любимой. В тот же год, когда засуха иссушала землю, в маленьком доме за базаром Сабира появилась на свет под радостные крики всей семьи. Её отец, торговец пряностями Юсуф, три дня раздавал милостыню беднякам в благодарность за ещё одну здоровую дочь. Мать, Фатима, прижимала младенца к груди и шептала молитвы, благодаря Всевышнего за дар жизни. Сабира росла в тесноте и шуме. Трое братьев дразнили её и защищали одновременно. Две старшие сестры учили её завязывать платок и торговаться с покупателями. Отец брал с собой на базар, где она с малых лет впитывала запахи кардамона и корицы, научилась различать поддельный шафран от настоящего, а главное — научилась стоять за себя. Садаф было восемь, когда она впервые вышла за стены дворца. Точнее, за ворота женской половины — в большой мир базара, который до этого знала только по рассказам служанок. Она умоляла отца целый месяц, и тот наконец разрешил, приставив к ней старую служанку Зухру и двух стражников, которые должны были держаться на расстоянии. Базар ошеломил её. Краски, звуки, запахи — всё смешалось в головокружительный водоворот. Садаф шла, широко раскрыв глаза, в своём расшитом золотом платье, и не замечала, как выделяется среди толпы. Мальчишки заметили. Пятеро оборванцев окружили её у лавки с тканями. Они не собирались причинять вреда — просто дразнили, тянули за рукава, требовали монет. Но Садаф никогда не сталкивалась с такой дерзостью. Она замерла, побелев от страха, не в силах даже позвать на помощь. — Эй! Отвалите от неё! Голос был звонкий, девчоночий, но в нём звучала такая решимость, что мальчишки обернулись. Сабира стояла, сжав кулаки, вся напряжённая, как тетива лука. На ней было простое выцветшее платье, волосы небрежно повязаны платком, но в тёмных глазах горел огонь. — А тебе-то что? — огрызнулся старший из мальчишек. — То, что я сейчас позову моих братьев, и они вам всем уши надерут, — Сабира шагнула вперёд. — Или вы сами уйдёте? Мальчишки переглянулись. Братья Сабиры были известны на базаре — связываться с ними никто не хотел. Но отступать просто так было стыдно. Один из них толкнул Сабиру в плечо. Она не отступила. Наоборот — бросилась вперёд с такой яростью, что мальчишки растерялись. Завязалась потасовка. Сабира дралась отчаянно, не по-девчоночьи, успела двоих ударить, прежде чем получила кулаком в лицо. Но её крики привлекли внимание — прибежали братья, появились стражники Садаф, и мальчишки разбежались. Сабира сидела на пыльной земле, прижимая ладонь к распухающему глазу. Садаф стояла над ней, не зная, что делать. — Ты... ты ранена, — наконец выдавила она. — Ничего страшного, — Сабира поднялась, отряхивая платье. — С тобой всё в порядке? Садаф кивнула. Потом, к собственному удивлению, протянула руку: — Я Садаф. — Сабира, — девочка с базара пожала протянутую руку, оставив на белой коже Садаф пыльные следы. Служанка Зухра уже спешила увести свою подопечную прочь, бормоча о неприличности разговаривать с уличными детьми. Но Садаф обернулась на прощание и увидела, как Сабира улыбается ей, несмотря на синяк под глазом. В ту ночь Садаф не могла уснуть. Перед глазами стояла девочка, которая бросилась защищать её, совершенно незнакомую. Которая не испугалась мальчишек, хотя они были сильнее. Которая улыбалась, несмотря на боль. 2 После той встречи Садаф словно одержимая искала способы вернуться на базар. Она притворялась, что ей нужны новые ленты, особые сладости, редкие благовония. Хаким-визирь не обращал внимания на капризы дочери — пусть развлекается, пока не пришло время выдавать её замуж. Сабира каждый раз ждала. Она не признавалась даже себе, но с того дня высматривала в толпе хрупкую фигурку в дорогих одеждах. И когда Садаф появлялась, сердце Сабиры билось быстрее. Они гуляли между лавок, пока служанка Зухра дремала в тени. Садаф рассказывала о дворце — о бесконечных уроках, о холодных мраморных залах, о том, как одиноко быть окружённой людьми, которые видят в тебе только дочь визиря. Сабира делилась историями базара — о смешных покупателях, о проделках братьев, о том, как мать учила её готовить плов, а отец — различать качество пряностей. — Хочешь попробовать? — однажды Сабира протянула ей щепотку чего-то тёмного и ароматного. — Что это? — Кардамон. Самый лучший, из дальних земель. Садаф осторожно понюхала, зажмурилась от удовольствия: — Как будто весь мир в одном зёрнышке. — Вот именно, — Сабира улыбнулась. — Отец говорит, что пряности — это душа земель, откуда они родом. Садаф смотрела на подругу и думала, что Сабира сама как пряность — яркая, жгучая, настоящая. Не то что бледные, безликие девушки из дворца. Однажды Садаф пришла на базар с небольшой корзинкой, прикрытой платком. — Что там? — заинтересовалась Сабира. — Покажу, но только тебе. И ты никому не расскажешь? Они забрались на крышу старого караван-сарая, где никто не мог их увидеть. Садаф осторожно откинула платок. В корзинке лежала птица с перебитым крылом — маленький сокол. — Я нашла его в саду, — прошептала Садаф. — Он упал, и кошки хотели его съесть. Я спрятала в своих покоях, кормлю, ухаживаю... Но он не выздоравливает. Сабира осторожно погладила птицу по голове. Сокол слабо дёрнулся, но не клюнул. — Крыло неправильно срослось, — сказала она. — Он не сможет летать. — Я знаю, — голос Садаф дрожал. — Но я не могу его бросить. Он же умрёт. Сабира посмотрела на подругу — на её огромные глаза, полные слёз, на дрожащие губы. И вдруг поняла, что Садаф плачет не только о птице. Она плачет о себе самой — о золотой клетке, в которой живёт, о сломанных крыльях, которые никогда не дадут ей взлететь. — Не умрёт, — твёрдо сказала Сабира и взяла руку Садаф в свою. — Мы будем ухаживать за ним вместе. Я принесу трав, которые мать использует для лечения. Мы спасём его. Садаф сжала её пальцы так крепко, что побелели костяшки. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты есть. В тот день Сабира поняла, что её чувства к Садаф — это больше, чем дружба. Но она была слишком юна, чтобы назвать это настоящим именем. 3 Годы текли, как песок сквозь пальцы. Девочки превращались в девушек. Садаф расцветала красотой — тонкие черты лица, огромные миндалевидные глаза, волосы цвета воронова крыла. Сабира становилась всё более похожей на юношу — высокая, жилистая, с резкими движениями и прямым взглядом. Их встречи стали реже — Хаким-визирь начал ограничивать выходы дочери, готовя её к будущему замужеству. Но Садаф находила способы. Она подкупала служанок, притворялась больной, чтобы отменить уроки, а потом сбегала на базар. Риск с каждым разом становился всё больше, но она не могла остановиться. Сабира ждала. Всегда ждала. Даже когда Садаф не приходила неделями, она каждый день смотрела на дорогу, ведущую от дворца, надеясь увидеть знакомую фигуру. Им было по тринадцать, когда Садаф пришла на базар в слезах. — Что случилось? — Сабира схватила её за руки. — Отец... он говорил с эмиром. Обсуждал моё будущее замужество, — Садаф задыхалась от рыданий. — Через два года меня выдадут за сына какого-то купца. Я даже не видела его. Мне всё равно, кто он. Я не хочу... — Чего ты не хочешь? — тихо спросила Сабира, хотя уже знала ответ. — Не хочу выходить замуж. Не хочу жить с чужим человеком. Не хочу рожать детей и сидеть в гареме, — Садаф подняла на неё глаза, полные отчаяния. — Я хочу быть свободной. Хочу... хочу быть с тобой. Последние слова прозвучали почти неслышно, но Сабира услышала. Её сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Садаф... — Я знаю, это неправильно. Я знаю, что так нельзя, — Садаф говорила быстро, лихорадочно. — Но я ничего не могу с собой поделать. Когда я с тобой, я чувствую себя живой. Настоящей. А когда мы не вместе, мне кажется, что я задыхаюсь. Сабира молчала. Внутри неё бушевала буря. Всё, чему её учили, всё, во что она верила, говорило, что это грех. Что любовь между женщинами — мерзость в глазах Всевышнего. Но как может быть мерзостью то, что заставляет её сердце петь? То, что даёт смысл каждому её дню? — Я тоже, — наконец выдавила она. — Я тоже хочу быть с тобой. Они стояли в тени караван-сарая, держась за руки, и обе дрожали — от страха, от облегчения, от счастья. 4 Им было по четырнадцать, когда это случилось. Жаркий летний день клонился к закату. Базар пустел, торговцы сворачивали лавки. Садаф удалось сбежать из дворца под предлогом посещения бани. У них было всего полчаса. Они сидели на их обычном месте — на крыше караван-сарая, откуда открывался вид на весь Гумбад. Город купался в золоте заходящего солнца. Минареты мечетей тянулись к небу, как молитвы. — Помнишь того сокола? — вдруг спросила Садаф. — Конечно. Мы выходили его. — Он так и не смог летать. Но я выпустила его в сад. Он живёт там, охотится на мышей. Не может взлететь, но он свободен, — Садаф повернулась к Сабире. — Я думала тогда, что это я. Что у меня сломаны крылья, и я никогда не буду свободной. — И что теперь? — тихо спросила Сабира. — Теперь я думаю, что, может быть, свобода — это не про крылья. Может быть, это про то, с кем ты рядом. Про то, можешь ли ты быть собой. Сабира смотрела на неё, и что-то сжалось в груди. Садаф была так прекрасна в лучах заката — кожа словно светилась изнутри, глаза блестели. Сабира протянула руку, коснулась её щеки. — Садаф... — Поцелуй меня, — прошептала та. — Пожалуйста. Сабира знала, что это безумие. Что если кто-то увидит, их обеих ждёт смерть. Побьют камнями, как прелюбодеек. Или того хуже. Но она не могла отказать. Не могла и не хотела. Она наклонилась и коснулась губами губ Садаф. Поцелуй был неумелым, робким — первый для обеих. Но в нём была вся нежность мира, вся боль разлук, вся радость встреч. Когда они оторвались друг от друга, обе плакали. — Я люблю тебя, — сказала Садаф. — Это грех, но я люблю тебя. — И я тебя, — ответила Сабира. — Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя. Они сидели, обнявшись, пока солнце не скрылось за горизонтом и не наступила ночь. Где-то внизу муэдзин призывал к вечерней молитве. Верующие спешили в храмы, чтобы склониться перед Всевышним. А на крыше караван-сарая две девушки держались друг за друга, зная, что их любовь — это и благословение, и проклятие. Что им придётся скрывать её от всего мира. Что каждая встреча может стать последней. Но в тот момент им было всё равно. В тот момент существовали только они двое, и любовь, которая была сильнее страха. 5 Сабира поднималась по узкой лестнице, прижимая к груди тёмный платок. Каждая ступень скрипела под её ногами, и казалось, что весь дворец слышит биение её сердца. Она знала этот путь наизусть — сколько раз они с Садаф встречались здесь, в этом забытом всеми уголке старого здания, где когда-то прогуливались жёны эмира, любуясь закатами. Садаф уже ждала. Она стояла у самого края крыши, и лунный свет превращал её белое платье в серебряное облако. Услышав шаги, она обернулась, и Сабира увидела слёзы на её щеках. — Ты пришла, — прошептала Садаф, и в её голосе звучало одновременно облегчение и отчаяние. — Я всегда приду, — ответила Сабира, подходя ближе. — Даже если весь мир будет против. Они обнялись, и в этом объятии была вся боль предстоящей разлуки, весь страх перед неизбежным будущим. Садаф уткнулась лицом в плечо Сабиры, её тело содрогалось от беззвучных рыданий. — Через месяц меня выдадут замуж, — проговорила она сквозь слёзы. — За человека, которого я никогда не видела. Отец говорит, что это честь для нашей семьи. Честь! — она горько рассмеялась. — Какая честь в том, чтобы продать дочь, как мешок пряностей? Сабира гладила её волосы, сама борясь со слезами. — Мои родители тоже начали разговоры о свадьбе. Мать вчера сказала, что сосед-ткач присматривается ко мне. Добрый человек, говорит она. Обеспечит, не обидит. — Она замолчала, потом добавила тише: — Но я не могу. Я не смогу принадлежать никому, кроме тебя. Садаф подняла голову, и их взгляды встретились. В глазах дочери визиря плясали отражения звёзд. — Тогда давай сбежим, — выдохнула она. — Прямо сейчас. Уедем далеко, где нас никто не знает. Я слышала, что в больших городах на западе женщины могут жить свободно, заниматься ремёслами, торговлей. Мы найдём способ... — Садаф... — Сабира покачала головой, хотя сердце её отчаянно билось при мысли о побеге. — Нас найдут. Твой отец — визирь, у него связи по всей стране. А моя семья... они бедны, но это всё, что у них есть — их честь, их репутация. Если я сбегу, их опозорят. Младших сестёр никто не возьмёт замуж. — Значит, мы просто примем то, что нам уготовано? — в голосе Садаф прозвучала горечь. — Выйдем замуж за чужих мужчин, родим им детей, будем улыбаться и делать вид, что счастливы? А по ночам вспоминать эти крыши, эти встречи, друг друга? Сабира притянула её ближе, их лбы соприкоснулись. — Нет, — твёрдо сказала она. — Мы не примем. Но и бежать не можем. Поэтому... — она сделала глубокий вдох, — поэтому сегодня мы возьмём то, что принадлежит нам по праву. Эту ночь. Эти звёзды. Друг друга. Садаф всхлипнула и кивнула. Они опустились на разостланные ковры, которые Садаф заранее принесла сюда. Город внизу дышал и жил своей жизнью, не подозревая о драме, разворачивающейся на древней крыше. — Помнишь, как мы познакомились? — тихо спросила Садаф, устраиваясь рядом с Сабирой и глядя в звёздное небо. — Как я могу забыть? — улыбнулась Сабира. — Ты убегала от своих нянек на базаре и врезалась в меня. Я уронила корзину с гранатами, и они раскатились по всей площади. — А ты так рассердилась! — засмеялась Садаф сквозь слёзы. — Кричала на меня, не зная, кто я такая. Никто никогда не говорил со мной так... так честно. — Потом я узнала, что ты дочь визиря, и чуть не умерла от страха, — призналась Сабира. — Думала, меня схватят стражники. — Но вместо этого я попросила тебя показать мне город, — продолжила Садаф. — Настоящий город, не тот, что виден из окон дворца. И ты показала. Узкие улочки, где пахнет свежим хлебом. Мастерские ремесленников. Сады на окраине, где растут абрикосы... — И ты рассказывала мне о книгах, которые читала, — подхватила Сабира. — О дальних странах, о философах и поэтах. Открывала передо мной мир, о котором я не знала. Они замолчали, погружённые в воспоминания. Ветер играл краями их одежд, приносил запах жасмина из дворцовых садов. — Когда я поняла, что люблю тебя? — задумчиво произнесла Садаф. — Кажется, это было в тот день, когда мы попали под дождь в заброшенном саду. Мы укрылись в старой беседке, и ты смеялась, отжимая мокрые волосы. И я вдруг подумала: я хочу видеть этот смех всю свою жизнь. Сабира повернулась к ней, коснулась пальцами её щеки. — А я поняла это, когда ты заболела той зимой, — призналась она. — Три недели я не могла тебя видеть, и мне казалось, что мир потерял все краски. Я бродила по городу как тень, и всё напоминало о тебе. Когда ты наконец прислала записку, что выздоровела, я плакала от счастья. Садаф взяла её руку, переплела их пальцы. — Сабира, — начала она, и в её голосе звучала торжественность, — я хочу дать тебе клятву. Здесь, под этими звёздами, которые были свидетелями нашей любви. Клянусь, что где бы я ни была, с кем бы судьба меня ни связала, моё сердце навсегда останется твоим. Клянусь, что буду помнить каждый наш разговор, каждую улыбку, каждое прикосновение. Клянусь, что если в следующей жизни нам дадут выбор, я выберу тебя снова и снова. Слёзы текли по лицу Сабиры, но она улыбалась. — И я клянусь тебе, Садаф, дочь визиря, свет моей жизни, — её голос дрожал, но был твёрд, — что пронесу нашу любовь через все испытания. Клянусь, что в самые тёмные ночи буду смотреть на звёзды и вспоминать эту ночь. Клянусь, что научу своих дочерей, если они у меня будут, что любовь не знает границ, установленных людьми. И клянусь, что когда придёт моё время покинуть этот мир, последней мыслью будешь ты. Они целовались под звёздами Гумбада, и в этом поцелуе была вся нежность мира, вся боль расставания, вся надежда на невозможное. Время остановилось, и существовали только они двое, их любовь и вечное небо над головами. Ночь текла медленно, как мёд. Они говорили обо всём и ни о чём — вспоминали смешные случаи, строили невозможные планы, делились мечтами. Садаф рассказывала о книге персидских стихов, которую тайно читала, и Сабира слушала, положив голову ей на плечо. Сабира описывала закаты, которые видела с городской стены, и Садаф закрывала глаза, представляя их. — Если бы мы родились мужчинами, — мечтательно произнесла Садаф, — мы могли бы быть друзьями открыто. Путешествовать вместе. Может быть, стать торговцами и объехать весь мир. — Если бы мы родились мужчинами, — возразила Сабира, — мы были бы другими людьми. Нет, я не хочу быть кем-то другим. Я хочу быть собой. Просто в другом мире. В мире, где любовь важнее традиций. — Может, такой мир существует где-то, — тихо сказала Садаф. — За морями, за горами... — Или в будущем, — добавила Сабира. — Может быть, через сто лет, через двести, люди будут свободнее. Будут любить, кого хотят, без страха. — Тогда мы родились слишком рано, — грустно улыбнулась Садаф. — Или как раз вовремя, — Сабира крепче обняла её. — Чтобы доказать, что такая любовь возможна. Что она существует, даже если мир не готов её принять. Звёзды медленно смещались по небосводу, отмечая течение ночи. Где-то вдали пропел первый петух — предвестник рассвета. — Скоро утро, — прошептала Садаф, и в её голосе прозвучал страх. — Ещё немного, — попросила Сабира. — Давай представим, что эта ночь никогда не кончится. Что мы можем остаться здесь навсегда, только мы и звёзды. Они лежали, прижавшись друг к другу, пытаясь остановить время силой своей воли. Но небо на востоке неумолимо светлело, звёзды одна за другой гасли, уступая место новому дню. — Сабира, — Садаф села, её лицо было серьёзным. — Обещай мне кое-что. — Что угодно. — Обещай, что будешь счастлива. Или хотя бы попытаешься. Найди радость в малом — в утреннем солнце, во вкусе спелого инжира, в смехе детей. Не дай этому миру сломать тебя. — Только если ты обещаешь то же самое, — ответила Сабира, тоже садясь. — Обещаю, — кивнула Садаф. — И ещё... если у тебя когда-нибудь будет дочь, назови её Ситара. Звезда. В память об этой ночи. — А ты, если у тебя будет дочь, назови её Нур. Свет. Потому что ты была светом в моей жизни. Они снова обнялись, крепко, отчаянно, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь — запах волос друг друга, тепло тел, ритм дыхания. Город внизу начинал просыпаться. Слышались голоса торговцев, открывающих лавки, скрип колодезных воротов, призыв муэдзина к утренней молитве. — Мне пора, — сказала Садаф, но не двигалась с места. — Я знаю, — ответила Сабира, но тоже не отпускала её. Наконец, когда солнце уже золотило крыши Гумбада, они разомкнули объятия. Встали, поправили одежду, вытерли слёзы. На мгновение просто стояли, глядя друг на друга, запоминая. — До свидания — это не навсегда, — сказала Садаф. — Это просто... до следующей встречи. Может быть, в другой жизни. — В другой жизни, — повторила Сабира. — Я найду тебя. Обещаю. Они спустились с крыши разными путями — Садаф во дворец, Сабира через лазейку в стене на улицу. Обе несли в сердцах клятвы, данные под звёздами, и память о ночи, которая стала одновременно концом и началом. Через месяц Садаф вышла замуж за купца и уехала в соседний город. Через два месяца Сабира стала женой ткача. Они больше никогда не виделись. Но каждая из них, глядя на звёздное небо, вспоминала ту последнюю ночь на крыше старого дворца. И в этих воспоминаниях их любовь оставалась живой, неподвластной времени и обстоятельствам. Говорят, что обе они назвали своих дочерей так, как обещали друг другу. И что иногда, в тихие ночи, когда звёзды горели особенно ярко, они выходили на крыши своих домов и смотрели в небо, зная, что где-то далеко другая делает то же самое. А звёзды над Гумбадом продолжали гореть, храня в своём вечном свете историю любви, которая была слишком прекрасной для этого мира, но слишком сильной, чтобы исчезнуть бесследно.