Ася

*** Да, я его помню именно таким: кучерявым, пучеглазым и до одури наглым. Вечно шарящимся у меня под ногами в поисках чего-то жутко интересного. Обломанная ветка, сколотая зажигалка, треснутая пепельница — неважно, лишь бы «редкость». В придачу — вечное «Ой, моё», «Я первый взял» и «Отвали». Так и жили: он собирает «сокровища», я — синяки. Пиздились мы с ним, конечно, знатно. Мать всякий раз грозилась упасть в обморок, отец — добить ремнём. Что и в каком порядке с ним делали его родители — я так и не узнал. Сеня жался, хлопал глазками, изображал глухонемого. В общем, делал всё, лишь бы к нему не лезли в душу. А я вот время от времени всё равно лез. Кроме нас двоих в этих дворах никого и не было — остальные шарахались от его глаз, а я — в них смотрел, не моргая. Бесил я его виртуозно и с огоньком. Выпытывал, не роняли ли его в детстве головой и сколько раз это самое «не» случалось. Уточнял, в кого он уродился такой истеричкой и как справляется с приходом «женских дней». Но всё это меркло перед самым главным, абсолютно убийственным — «Ася». Ох, как же он ненавидел это имя и сколько раз мне самому прилетало за эти шутки — не пересчитать пальцами рук и ног. Помню, однажды он даже разбил мне губу, а я — сломал ему нос. Весёлое у нас было детство, чего уж там. Вот только было оно лет так -дцать назад. Тогда же Сеня вместе со своим загадочным семейством — тихим и неприметным — свалил. Никто не знал, где отец работает. Мать видели пару раз на собраниях — и всё. Наш ПГТ в плане сплетен был похлеще любого подъезда или лавочки с бабками: кто запил, кто развёлся, кто не так посмотрел — через день об этом знала уже вся очередь в магазине. Корнеевы держались отдельно, но пару раз я ловил взгляд его отца со своей «курилки» на балконе — такой, что даже сейчас от одного воспоминания мурашки по спине бегут. Не любил он, когда мы рядом ошивались. Слишком близко, слишком громко, слишком «не по-его». Я много раз пытался докопаться до правды и понять, где Сеня пропадал все эти годы. Дёргал мать, мягко спрашивал отца, намекал учителям и одноклассникам. Но все молчали, будто в рот воды набрали. Бесило даже не это. Больше всего — то, что он просто исчез. Без «пошёл ты», без последней драки, без того самого финального «я тебе сейчас ебало разобью». Просто взял и выцвел — как старые квартиры, дворы, фотографии. Не потому, что тайна, а потому, что никому до этого нет дела. Да, мы орали друг на друга, спорили до хрипоты: я называл его Асей, он — лупил в ответ. Но он был. Всегда. Моя личная константа во дворе: есть дом, есть мусорка, есть Сеня. До того самого дня, когда его там внезапно не стало. Он не пришёл ни на следующий день, ни через неделю. Раз в год во дворе кто-нибудь вспоминал: «А помнишь, Корнеевы жили?» — и тут же отмахивался. Как будто говорить про них — плохая примета. *** А сегодня я просто врезаюсь в него плечом. Чувствую крепкую грудную клетку — пакет с молоком упирается прямо в неё. Узнаю не сразу. Щека вспоминает его кулак быстрее, чем глаза — его лицо. Мозг медленно, но верно начинает складывать в кучу знакомый профиль, растрёпанные светлые кудряшки, охреневший взгляд. Спустя пятнадцать лет из «пучеглазого пацана» вырос вполне взрослый мужик — только кудри те же, сука. Да ну нахуй. ДА НУ НАХУЙ. Сам Сеня хмурится, не до конца осознавая, что происходит. Мы оба отвисаем, пока сзади не раздаётся недовольный женский голос, велящий нам шевелиться побыстрее. Сбоку — полки с бакалеей, сзади — чьё-то нервное «Давай уже, иди», а спереди — он. Отойти некуда — разве что провалиться сквозь пол. Я очень хочу сделать вид, что это не он. Не я. Не мы. Что это вообще случайный тип, которого я никогда в жизни не видел. Но метаться поздно — мы оба это понимаем. — Э… может, пропустишь? — выжимаю из себя максимально нейтрально, как будто впервые в жизни его вижу. И только сейчас замечаю синяки под глазами, уставший взгляд и подобие щетины. Он дёргает уголком губ, прищуривается — узнавание наконец дожимает его до конца. — Ты, что ли, — говорит. Не вопрос и не утверждение, а что-то посередине. Становится ещё теснее, хотя проход от этого шире не стал. Воздух густеет, пальцы скользят по ручке пакета, и в этот момент меня окончательно подводит язык: — Ась, может, пропустишь? Тут люди ждут… — А пососать не завернуть?! — взрывается он на автомате, прожигая меня недовольным взглядом. Тётка за спиной злобно цыкает, закрывая уши своему ребёнку. Кассир орёт на какого-то мужика, который в 21:59 пытается пробить бутылку водки и никак не может отыскать карту. И только Сеня во всём этом хаосе сохраняет самое что ни на есть безобразное спокойствие — сверлит меня взглядом, не дёрнув даже скулой. И всё это так по-старому, что у меня внутри одновременно всё съёживается и почему-то хочется заржать. Отходит с таким видом, будто я ему заочно задолжал косарь. Фыркает, пропускает меня и уже собирается слиться, но я ловлю его за рукав. — Да стой ты! — выпаливаю слишком резко. — Охренеть… Какими судьбами? Морщится, окидывая меня оценивающим взглядом, словно выбирает невнятный пуховик на распродаже. — Живу здесь и работаю. Доволен? — Реально? Не знал, — зачем-то уточняю, тереблю в руках тетрапак. — С хера ли тебе знать? — парирует он мой вопрос и продолжает: — Ладно, слушай, рад был пересечься и вся фигня. До следующей — лет через дцать. Пялюсь ему вслед, сжимая в руках ни в чём не повинную упаковку. *** До дома добираюсь на автопилоте. План поужинать омлетом болтается где-то на задворках сознания, задвинутый внезапным «живёт здесь и работает». Здесь — это где? В этом городе? В этом районе? В моей, блять, вселенной? Вспоминаю слова матери о том, что в России что-то около тысячи ста семнадцати городов. Больше тысячи (!) точек на карте, куда можно свалить, а под горячую руку попал именно мой — тот самый, куда я сам когда-то уезжал тремя видами транспорта в течение нескольких дней, решив, что с «родным ПГТ» и прошлой жизнью покончено. Хотя чего я вообще ожидал? Сам же слышал, что половина тех, кто из нашей дыры, рано или поздно перебирается именно сюда. Бешусь — не попадаю ключом в замочную скважину. Когда, наконец, вваливаюсь в квартиру, прижимаюсь спиной к прохладной двери и закатываю глаза. Швыряю тетрапак в холодильник, на сковородку даже не смотрю. Лезу в ВК: в выдаче — сотня Арсениев, ни одного моего. Удивления — ноль. Я уже не раз его искал — всё без толку. Сдаюсь — набираю мать. Между делом напоминаю ей про Арсения Корнеева, того самого мальчика, с которым носился по дворам всё детство и юность. И снова тишина — никто не спешит ничего объяснять. Решаюсь выложить последний козырь и прямо говорю, что сегодня его встретил. На том конце мать охает, наверняка тянется за салфеткой — в телефоне тихо шуршит бумага. — Мам, ну ты ведь в курсе, просто мне не говоришь. Почему? — откидываюсь на потёртый кожаный диван, чуть ли не единственное достояние своей однушки на окраине. — Глебушка… Господи, как же её «Глебушка» режет слух. Похоже, я наконец понял Асю. — У них… дома было тяжело, Глебушка. Они собрали вещи за ночь и уехали. В трубке слышно, как она шумно выдыхает. Пауза. Где-то вдалеке мяукает её кот — или это соседский, чёрт его знает. — Его что, насильно увезли? — сам не узнаю свой голос. — Я видела его мать, она плакала. Отец был… злой. Мне сказали: «Не лезь». — Мам, это ничего не объясняет. — Ты ж посёлок наш помнишь, — добавляет уже тише, будто извиняясь. — Одно слово — и потом всю жизнь тыкать будут. Я… я не хотела в это лезть. На том конце повисает тишина. Я уже почти решаюсь закончить разговор, когда она снова выдыхает: — Я боялась тебя потерять. Ты бы ушёл за ним, — она шмыгает носом в трубке. Я почти вижу, как она там мнёт салфетку и косится на воображаемую лавочку под окнами, где бабки обсуждают чужую жизнь лучше любой сводки новостей. Сбрасываю звонок первым, пока она не успела уйти в «мы тебя любим, ты у нас один». Телефон падает на диван, ладони потеют. В голове крутится: «Собрали вещи за ночь», «ушёл бы за ним». Какого чёрта тогда вообще произошло? Постепенно доходит. Блять. Что они тогда могли ему сказать обо мне, раз он даже не попробовал меня найти?