Почему ты и меня не убил?

— Ваше окно номер восемь. На все разговоры минут двадцать, потом у него интервью с телеканалом. Он лишь коротко кивнул, повернувшись к двери. Надпись на табличке расплывалась в помутневшем взгляде. Весь мир превратился в тусклую кинопленку, бесстрастно прокручивающую один и тот же день. Даже собственные руки, вцепившиеся в холодную ручку, казались чужими — марионеточными, жившими своей собственной жизнью. Протяжный скрип отозвался в полной тишине. Холодный свет кое-как пробивался в полупустое помещение, выхватывая десяток сидений да грубые железные перегородки между ними. И стекло — то ли правда была мутное, то ли его собственное зрение снова подводило. Он отодвинул красный обшарпанный стул, и скрежет ножек по полу резанул слух. Усевшись, он уставился на цифру восемь на стене. Алая краска пульсировала в глазах, расплываясь то в знак бесконечности, то в пристальный зрачок наблюдателя. Стул напротив всё ещё пустовал. Но его уставший мозг уже начал дорисовывать силуэт. На сей раз это был не спасительный морок, а настоящая пытка. Парень зажмурился, пытаясь стереть навязчивую картинку — представить перед глазами чистый лист и провести по нему губкой, пока не останется лишь белизна. Но образ не уходил, упрямо всплывая снова. Он вытер вспотевшие ладони о шершавую джинсу. Прикосновения он почти не чувствовал — реальность отступала, сжимаясь до размеров его собственного воспалённого сознания, что порождало всё новые кошмары. Взгляд снова скользнул к рукам. Чем дольше он вглядывался, тем больше искажались очертания: пальцы неестественно вытягивались, а предплечье сплошь покрывали ожоги от сигарет. Свежие, красные и гноящиеся, соседствовали со старыми, зажившими шрамами. Последние из них он оставил на коже всего полчаса назад, перед тем как переступить порог тюрьмы. Гудение лампы въедалось в мозг, словно разъедая его кислотой. Он поднял голову, убрал темные сальные пряди, прилипшие к лицу. Возможно, стоило сходить в душ перед выходом. Но зачем? Чтобы потом опять гнить в очередном мотельном клоповнике? Там и без того нечего портить. На грани восприятия он зашевелились голоса. Шум доносился из-за стеклянной перегородки, которая сейчас казалась плоским экраном. Прозвучал металлический лязг, а затем — протяжный скрип тяжёлой двери. Он сразу отвел взгляд куда-то на объявление на стене, и внутри моментально похолодело от странного ужаса. Реальность поплыла, когда краем глаза он уловил пятно оранжевого. Полметра между парнем и прозрачной перегородкой удлинялись все больше, а мысли, тревожные и отвратительно громкие, били на фоне этой отдаляющейся картинки. Ему показалось, ещё секунда — и он рухнет без чувств. Рука сама потянулась к телефонной трубке, висевшей справа. Он поднес ее к уху, не отдавая себе отчета в движении. Не он сделал этот жест, а его тело, жившее отдельной, дремучей жизнью. Тишина. Лишь шипение плохой связи — такое же, какое месяцами стояло у него в голове. Он глубоко вдохнул, пытаясь разжать одеревеневшие мышцы шеи, и наконец сумел повернуть голову. Его кошмар, обретший плоть, сидел так же, как и он сам: уткнувшись взглядом в пол, едва удерживая пластиковую трубку у виска, застывший и почти недышащий. Голубые пряди, по-скотски подстриженные, торчали клочьями, не скрывая изуродованное лицо. Глубокие шрамы стягивали кожу в грубые узоры, кое-где обнажая ряд зубов. Мелькали сжатые губы и предательски дрожащий подбородок. Он выглядел жалко — совсем не тем монстром с ледяным взглядом, который являлся ему в ночных кошмарах. И в этом была крошечная, но ощутимая крупица уверенности. — Привет. Усилие выжать из себя хоть слово дало то, что голос прозвучал неестественно громко и бодро. Слишком неподходяще, когда вы оба на грани истерики. — Ларри… Сал поднял голову. Но его взгляд упал не на человека напротив, а сквозь. Остекленевший, совершенно пустой, не передающий никаких эмоций, взгляд. Это «зеркало души» было разбито давным-давно, даже осколочка не осталось. Резкое желание заглянуть поглубже, прочитать, что же там написано — в этих голубых, невыразительных, но до боли знакомых глазах. Ларри поймал, поймал эту ниточку, соединявшую их. Но не смог разглядеть ответ ни на один свой вопрос — глаза то не врут, но мертвым глазам сказать нечего. Внезапно он с болезненной ясностью осознал всю бессмысленность этого визита. Зачем он пришёл? — Сал, ну и как ты здесь? Ларри вцепился в трубку, чувствуя, как внутри затягивается тугой узел из всего, что он не позволял себе чувствовать все эти месяцы. — Я? Эм… — Сал запнулся. Он был готов к чему угодно, но не к простым вопросам. В голове проносились другие, те, что он прокрутил тысячу раз. — Никак, наверное. Они замолчали, впившись друг в друга взглядом. Две сломленные фигуры, одинаково сгорбленные от усталости, но абсолютно противоположные во всех смыслах. Один сидел, пытаясь понять эмоции напротив, изучал его: все появившиеся морщинки, смело легшие посреди лба и рта, изможденное похудевшее лицо, пролившуюся черноту под карими глазами, неопрятную грязную одежду. — Почему ты и меня не убил? Вопрос прозвучал слишком резко. Он отчеканил каждое слово, с презрением и обидой, а его рот тут же искривила судорога, а губы мелко задрожали. Ларри зажмурился, пытаясь стереть возникающие видения, но они лишь ярче вспыхивали наяву. Весь мир сузился до фигуры за стеклом, а остальной мир покрывался липкой непросматриваемой тьмой. Давление тишины в трубке стало невыносимым. — Я не смог. Эти слова, пустые и безжизненные, на мгновение прорвали пелену кошмара. Они вернули Ларри в реальность, и сначала его пронзило недоумение, а затем — едкая, ядовитая насмешка над всем сказанным. — Всех людей смог. Ребёнка — смог. Собственного отца — смог. А меня — нет? Серьёзно? Ларри рывком поднялся, и его кулак со всей силой обрушился на непробиваемое стекло. Глухой удар заставил Сала вздрогнуть и отпрянуть. — Может, хотел, чтобы я подольше помучился? Преступник, когда-то бывший лучшим другом и родственной душой, смотрел на него с тем же пустым непониманием, что и тогда. В памяти Ларри всплыл тот вечер: он выбежал из квартиры, услышав крики сверху. На площадке первого этажа стояла лужа крови, растекавшаяся под телом хрипящей миссис Гибсон. А над ней — он. С ног до головы в крови, с кухонным ножом в руке. Он стоял неподвижно, наблюдая за предсмертной агонией старухи, а с пальцев на паркет методично капало. В тот миг сознание Ларри перемкнуло. Яркая полоса разделила его прежнюю жизнь и происходящий ад. Сал, словно явившееся злое божество, возвышался над безмолвными телами, устилавшими полы проклятых апартаментов. Он не дрогнул ни разу, обрывая жизни друзей, соседей, родных. «Я наконец всех спас?» Он медленно повернулся к остолбеневшему Ларри, открывая лицо, скрытое протезом. Фарфоровая маска, будто сошедшая с экрана хоррора, была испещрена кровавыми отпечатками и брызгами. Такого не бывает в реальности. Такого не может быть. Значит, всё это — лишь больная выдумка, как и его слова, как и всё, что случилось потом. — Мир бы погиб, если бы не я… Ты же знаешь. Ларри медленно опустился на стул. Он вгляделся в лицо напротив и увидел: вместо прежней пустоты в глазах Сала застыла немая мольба. Отчаянная просьба поверить. — Ты болен. Тебе нужен врач. Сал резко замотал головой, будто отгоняя невидимый рой насекомых. Его плечи ссутулились, спина сгорбилась, будто под невыносимой тяжестью. Он вжался в себя, почти касаясь лбом колен, но пальцы так и не выпустили телефонную трубку. — Ты всё знаешь… — его голос сорвался на шёпот. — Зачем ты говоришь, что я больной? Он прижал ладонь к холодному стеклу, и в его взгляде, безумном и блуждающем, читалась одна лишь истязающая надежда. Ларри затошнило от этого зрелища. Не осталось и следа от того парня с милыми хвостиками, что наигрывал на гитаре трогательные мелодии — того, в кого он когда-то был так безнадежно влюблен. Теперь перед ним сидел чужой, опасный человек, и его подлинное лицо, выжженное безумием, было невыносимо видеть. Ларри резко поднялся, распрямив плечи, и это простое движение отдалось в нем странной легкостью, будто с него сбили многомесячные оковы. — Я сильно любил тебя, — его голос прозвучал тихо и ясно. — Сильно любил. Но теперь, блять, ненавижу еще сильнее. Он бросил трубку, и пластик гулко ударился о рычаг. Резко развернувшись, Ларри зашагал к выходу, не оглядываясь. Сзади стекло захлестнули глухие, частые удары — будто кто-то бился в истерике. Он обернулся. Сал приник к прозрачной преграде, его ладони расплющились по холодной поверхности. Рот был искажен беззвучным криком, глаза — два безумных осколка. Чувство ужаса, первобытного и физического, накатило волной. Каждое нервное окончание кричало об опасности, исходящей от этой тени бывшей любви. Раньше он не мог и представить, что способен на такое к тому, кого обожал. Это было невыносимо глупо. Ларри ненавидел его не за содеянное и не за чудовище, в которое тот превратился. Он ненавидел его за то, что сам остался жив. За то, что Сал пощадил его, возложив на его плечи это неподъемное бремя — бремя выжившего. Ларри вышел из комнаты для встреч, и дверь с глухим стуком захлопнулась за спиной, окончательно разделяя два мира. Он кивнул дежурному охраннику. Тот, суровый и неподвижный, с нескрываемым любопытством окинул его взглядом, будто изучая очередную диковинку, связанную с делом Салли. — Извините, — голос парня прозвучал хрипло. — Скажите, приговор ему уже вынесли? Уголок рта охранника дрогнул в подобии усмешки. — А вы разве не в курсе? — он медленно покачал головой. — Еще две недели назад. Высшая мера. Справедливость восторжествовала. *** Ларри молча вышел из тюремного корпуса на промозглый двор. Воздух в груди показался ему непривычно холодным и жидким, словно его легкие разучились дышать за эти минуты. Он сделал несколько шагов, потом остановился, внезапно осознав, что не помнит, где оставил машину. В ушах всё ещё стоял тот самый гулкий стук кулаков по бронированному стеклу. Прижатое к прозрачной преграде искажённое лицо. И слова охранника, прозвучавшие с такой простой, неопровержимой финальностью. «Высшая мера» Он облокотился о шершавую бетонную стену, внезапно почувствовав, как подкашиваются ноги. В горле встал ком. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть его обратно, но ком лишь давил сильнее. Он ждал этого. Ждал все эти месяцы. Ждал, пока будет вынесен приговор, надеялся, что это принесёт хоть каплю облегчения, закроет какую-то рану. Но теперь, когда это случилось, внутри была лишь огромная, оглушающая пустота. Ни торжества, ни печали. Ничего. Справедливость восторжествовала. Мир стал безопаснее на одного монстра. Почему же ему хотелось кричать? Он оттолкнулся от стены и побрёл к воротам, не в силах выкинуть из головы последний взгляд Сала — не злого божества, а загнанного, обезумевшего зверя, который так и не понял, за что его казнят. И тихий, предательский шёпот в глубине души: а что, если он и вправду верил, что спасал мир?