Мой сын мямля, но я его люблю.

Армия экзорцисток вернулась из Ада, усталые, злы, но гордые собой. их лица были покрыты сажей и пылью, на одежде следы сражений, а в глазах та особая смесь некого облегчения и раздражения, которая бывает только после чистки полчищ демонов. Адам шёл во главе колонны, плечи расправлены, взгляд остёр, но внутри него бурлило раздражение. каждое возвращение из Ада выматывало его почти до предела, и встреча с сыном, которая казалась невинной, была лишь очередной проверкой на терпение. Авель стоял у выхода, ворот держа коробку с рёбрами в соусе – его маленькая попытка успокоить отца и немного смягчить его непреклонный характер. он знал, что папа будет ворчать, но всё равно пришёл. в руках дрожала коробка, на лице – смесь волнения и робости. — Папа… как прошло? — голос Авеля был тихим, немного неуверенным. — Ну и нахрена ты припёрся? — Адам даже не посмотрел на сына, раздражение слышалось в каждом слове. — Я же сказал, не встречать меня. — Прости, папа… — Авель чуть опустил глаза. — Что прости? — Адам сделал шаг вперёд, но сразу переключился на рёбра. Снимая маску, он ухватил один кусок, откусил, жуя с видом человека, которому не до приветствия. — Боже мой… сын у меня такой мямля, — пробормотал он с набитым ртом. Лют, стоящая рядом, не удержалась: — Согласна, сэр. Он слабак. Адам резко поднял взгляд. Лицо и голос его сразу превратились в нечто, от чего даже самые стойкие ангельские воины инстинктивно пятятся назад. — В смысле — ты охуела? Экзорцистки, почувствовав напряжение, отступили на шаг, кто-то делал вид, что спешит по своим делам. Авель опустил глаза и сжал кулаки, чувствуя, как неловкость и страх смешиваются с какой-то странной гордостью. — Но… сэр, вы же сами это сказали… — Лют едва слышно, словно пытаясь соскользнуть с острых краёв. — ЕСТЕСТВЕННО, БЛЯТЬ, я так сказал! — рыкнул Адам, шагнув к ней. — ПОТОМУ ЧТО ЭТО МОЙ СЫН! А ты с какого хера открыла свой ебальник в его сторону? Лейтенант ощутила, как кровь прилила к лицу, а внутри всё сжалось. она стояла прямо, но каждый её мускул был напряжён этот тон, эта энергия Адама были не обычной угрозой, а была живая буря, которую она ещё не видела. ирония, сарказм, холодный юмор, чёрная шутка всё исчезло. Осталось только абсолютное ощущение командной власти и безоговорочного требования повиновения. Она кивнула, как автомат, стараясь не задохнуться от внезапного давления: — Поняла, сэр… Адам вернулся к рёбрам, как будто ничего не случилось. Авель стоял рядом, опустив глаза, но с лёгкой улыбкой – он понимал, что папа может называть его мямлёй сколько угодно, но только он. Далее они пошли в кабинет командира Экзорцистки уже почти высыпали из коридора, кто-то тихо прикрыл за собой дверь, чтобы не слышать, как командир нагнетает воздух до состояния, когда им можно резать. Лют стоит ровно, но глаза бегают – она знает, когда запахло жареным. Адам тяжело выдыхает, убирая пустую коробку из-под рёбер, и медленно поворачивается к ней. он вытирает руку о штанину, будто готовится дать пощёчину — но держит себя в руках. чисто потому, что Авель рядом, пусть и стоит, как побитый щенок. — Я, сука, повторю, чтобы дошло даже до твоей ангельской башки. НИ-КО-ГДА. Никогда, блять, не называй его так. Это моя привилегия. МОЯ. Поняла? Лют сглатывает. Даже шевельнуться боится. — Сэр… я… я не хотела– Адам: — Да мне похер, что ты хотела. Я сказал — значит, так и будет. Мой сын — мямля? Да. Мой сын — размазня? Конечно. Мой сын иногда тупит так, что я хочу пойти обратно в Ад и остаться там навсегда? Абсолютно, блять. Но! — он делает шаг вперёд, и Лют инстинктивно отходит дальше к стене. — Это. Мой. Сын. И если кто-то кроме меня откроет рот, чтобы сказать про него хоть одну хуйню — я этот рот так зашью, что даже молитвы шёпотом читать не сможете. Уяснила? Авель слегка вскидывает голову. потому что слышать такое от этого человека… странно. Но это по-адамовски. Грубая, перекошенная, но всё-таки защита. вроде как Лют кивает, почти механически. Лют: — Да, сэр… принято. Адам фыркает, будто этого недостаточно. — Принято… Тоже мне, блять, нашла слово. Я тебе не бюрократию читаю, а предупреждение делаю. Второго не будет. — С ним грубо — тебе пиздец. С ним мягко — тебе пиздец. С ним как угодно — тебе пиздец, если мне не понравится. Вот такая, бля, математика. Авель неловко переминается с ноги на ногу. — Пап, может… не надо так… Адам резко оборачивается. Адам: — Не надо? — он хмыкает. — Малой, ты же знаешь, что если я не рявкну, эти небесные богини решат, будто можно делать все, что им вздумается. он смотрит на сына чуть мягче, но это «мягче» у него выражается исключительно тем, что он перестаёт материться каждую секунду. — Ты у меня и так хрен знает какой… добрый, что ли. В мать пошёл. Поэтому за тебя рвать пасти приходится мне. Авель пытается улыбнуться, но выходит жалко. Адам, бурчит, будто про себя: — Мямля… но мой. И снова смотрит на Лют. — Свободна. И запомни: сын командира — не твоя, сука, компетенция. Лют почти выбегает. Экзорцистки за дверью тихо вздыхают с облегчением будто казнь отменили. Командир садится на край стола, берет последнее ребрышко, грызёт, мотает головой. — Пиздец вы все тут нежные, ей-богу… Авель, стоя рядом со столом, медленно подошёл к отцу. он знал, что сейчас никто не видит, и что это безопасный момент, но всё равно чувствовал лёгкое волнение. — Папа… — тихо сказал он, почти шёпотом. Адам, облокотившись на стол, хрустя последним ребрышком, не сразу поднял глаза. он был слишком занят своим привычным выражением сурового, злого командира. Его взгляд, когда он наконец встретил глаза сына, был резким, как обычно, но в глубине можно было заметить едва уловимое смягчение. Авель не колеблясь, шагнул вперёд и обнял его. Адам вздрогнул, словно не привык к подобному проявлению. На людях он всегда оставался неприкосновенным, озлобленным, ужасным – командиром, которого боялись даже самые храбрые ангелы. Но сейчас рядом был только сын. и он улыбался. Настоящая, открытая улыбка, на которую можно смотреть, не опасаясь, что кто-то интерпретирует её как слабость. Мгновение растянулось. Авель всё ещё держал его крепко, словно этот жест мог стать единственным источником тепла в мире, где каждый день требовал от Адама быть бесчеловечно жестким. он закрыл глаза, коротко выдохнул и обнял его в ответ. Не как командир, не как наставник, а как отец. Человек с самым скверным характером, нарцисс и грубиян, иногда позволяющий себе быть отцом. Разрешающий себе почувствовать, что любовь к собственному ребёнку – это не слабость, а право, которое не отнимает ни силы, ни власти. в этот момент всё остальное теряло значение. Даже бесконечные войны, обязанности и гнев – всё растворялось в простом человеческом контакте. Авель остался в возрасте, когда отец всегда кажется непогрешимым и сильным, но он знал: за этой грозной маской скрывается тот же человек, который может быть рядом, просто обнимая. и Адам позволял себе это. Хоть на мгновение. — Видишь, поохуевали даже при мне такое говорят, — пробурчал Адам, отпуская сына и переводя взгляд на пустую комнату. — Это потому что от тебя набрались, — тихо ответил Авель, чуть улыбаясь. Адам хмуро нахмурился, подошёл ближе, резко схватил сына за голову и дал крепкий, чёткий подзатыльник, таким образом показывая, кто здесь батя. — Мне можно, я твой отец! Авель вздрогнул от силы удара, но не обиделся. Он понимал: это не наказание — это знак родительской власти и одновременно защита. — Ладно, отец, — сказал он, сдерживая улыбку. — Но только потому что ты мой отец. Адам коротко усмехнулся вот так то Он снова вернулся к привычной роли строгого, саркастичного и почти неприступного командира. Но теперь, когда за спиной был сын, даже батин подзатыльник обретал оттенки заботы. Вообще это вроде как неправильно такое воспитание и отношение к ребёнку, а ребёнку ли? они живут уже не первое тысячелетие, но сейчас в раю они единственные, кто дороги друг другу, отец и сын, кажется, они навсегда останутся в этой роли рядом друг с другом, и всегда Адам будет суровым отцом, а Авель — сыном мямлей, этого сурового отца вечность роли не играет, совсем нет.