Алая пелена

      Все знают, что Ярослав Баярунас на сцене — абсолютно не тот человек, что вне неё. Что выворачивает он свою душу, достаёт оттуда то, чего, казалось бы, существовать не должно. Неоткуда потому что это брать, казалось бы. Откуда ему, в незадолго до тридцати лет, брать эти будто мировые эмоции, чувства, которые испытывал, может, один какой-то безумец в богом забытой деревушке, пару сотен лет назад? Пару тысяч лет назад? Ярослав вытаскивал это из себя, перемалывал себя, выворачивал… И получалось так, как получалось. Ярко, харáктерно, эмоционально. Живо.       Проблема заключалась в одном лишь нюансе, который выявили совершенно случайно и так же случайно считали глупым розыгрышем на протяжении долгого времени. А что, Ярик же актёр, что ему стоит сыграть временную амнезию? Прикинуться дураком, состроить лицо, полное рассеянности и на все вопросы отвечать с непониманием, выглядящим почти искренне…              Но нет.              Ярослав Баярунас официально не помнит ничего, что происходит на сцене.              Ему просто рвёт крышу, просто на эмоциях… А потом забывает всё выступление, а вслед и дополнительный час после — пока эмоции не схлынут.              Обнаружили это правда невзначай и не со зла, спросив сразу после этого дополнительного часа про то, как ему концерт, отгремевший только что. И тогда всегда готовый обсудить в сотый раз материал, отдачу зала и его собственную искру, бурю, безумие Ярослав, шутя, ляпнул что-то в стиле «пока не пересматривал, пока сказать не могу — субъективщина будет и всё подобное», поспешив слиться с темы и слиться с толпой, чтобы продолжить отвечать на привычные вопросы, касающиеся либо планов на ближайшее будущее, либо, какой кошмар, личной жизни. К великому счастью, оригинальностью фанаты никогда не отличались, ответы на подобные вопросы были вызубрены, а на слишком экстравагантные вопросы можно и не отвечать. Глянуть так, что вина заползёт змеёй в душу спрашивающего, и переключиться на какую-нибудь случайную девочку-подростка, лепечущую просьбу обнять и поставить подпись на старой глупой фотографии. Обязательно с прифотошопленными ушками мультяшного котика. Лучше уж так, чем признаться вселюдно, что он не помнит. Вообще ничего — с первых аплодисментов, приглашающих на сцену, до «вот буквально пять минут назад понял, где и кто я вообще». О таком не говорят.              Но о таком ходят слухи. Мерзкие такие, противные. А Ярик пересматривает свои концерты и выступления по сотне раз, чтобы уловить все детали, достаёт всех знакомых и потенциально знающих вопросами о том, как он сыграл — не только со стороны возможной критики и замечаний, но и в целом понять, что же происходило. Делает традицией после каждого выступления создавать опросы для поклонников, что им запомнилось больше всего. Это всё ощущается слишком отчаянно.              Самое смешное и при этом страшное — что он не помнит, когда и почему это началось. На алкоголь не спишешь, даже в тёмные времена… Ну не настолько же. К тому же, воспоминания после алкоголя всё же возвращаются, а тут — вообще ничего. Кажется, началось ещё с самого начала, когда только начал выходить на сцену… Впрочем, это предположение не могло подтвердиться каким-либо реальным способом. Спросить не у кого, наверняка не сильно трепался об этом, либо считая это постыдным, либо просто ненужной информацией для сторонних ушей. А сам, как бы не было иронично, не помнит.              Ярик пытался гуглить, но поисковик радостно выдаёт только способы лечения провалов в памяти после инсульта. В том, что никакие инсульты тут не при чем, Ярик оказывается уверен. Ловил бы он инсульт каждый раз выходя на сцену, то во-первых, каким бы он был актёром — ужасным, очевидно, — а во-вторых, карьера бы его закончилась, наверное, после третьего, по причине смерти. Опять же, гугл по запросу «сколько максимум инсультов может пережить человек» не выдал ничего полезного, а сам для себя Баярунас решил, что о переживании одного он слышал довольно, о двух тоже, а вот про три не было. Возможно, недооценил свои способности, но всё же проверять не хотелось.              Проблема в том, что даже если ты непосредственно выступал на сцене и прятать от тебя ничего абсолютно нет никакого смысла, то найти снимавшего, а потом выпросить записи, довольно сложно. В узких кругах пробегает слух, что какой-то Баярунас слишком самовлюблённый, раз за поиск записей со своим лицом бросается чуть ли не сразу после поклонов. И сколько не говори, что это от желания совершенствоваться, кто же в это поверит, когда это добавляет столько возможностей для стёба? Ярику остаётся только огрызаться беззлобно и отправлять коллег по цеху и калек по разуму в пешее эротическое.              И разумеется, самым частым гостем чудного дальнего острова «Кхуям» является посланный туда Саша, получивший за это прозвище Харона от коллективного разума и закатанные глаза персонально от Ярослава.              Ну потому что сколько можно.              Ярик до сих пор не понимает, что это за проблема и как её решать, но довольно быстро научается по чужим фразам за кулисами и на служебках понимать, как всё прошло, раньше, чем посмотрит запись. Например, если стоит ему выйти из дверей, так на него почти налетает толпа самых разных возрастов с горящими глазами, то можно выдохнуть. Половина автоматически списывается на просто любовь к нему, пускай возможно и незаслуженную, но вторая половина эмоций — это всё выступление. Если глаза красные замечает, слышат голоса чуть в нос, смазанный макияж — то это странно-приятно греет душу. Значит, до сердец достучался. До самой души. Бывают и те ситуации, где ничего не понятно, но эти эмоции он предпочитает не разбирать. Всегда же знал, что такие же психи, как он, его окружают. Мало ли что у них на лицах написано. Порой буквально. Недавно вот видел какую-то девушку с красноречивым «Я люблю Ярослава Баярунаса» на лбу. Посмеялся, подавив желание отправить умыться. Молодость всё прощает, да?              Но, видно, не ему. Потому что издевательство какое-то, когда звучит, что запись запрещена, трансляции нет, а остальным нет особой разницы, как это было. А от режиссёра — это не то, он на техническое смотрит. Кому, как не ему самому, запоминать, что на восьмой минуте «Последнего Испытания» он зацепился микрофоном за парик и глупо пел в прядку добрых полминуты, потому что посох в руке и хореография в другой не давали поправить? Что на концерте ногу подвернул и потом всё оставшееся время приходилось маскировать своё прыганье на одной здоровой? Что струну порвал на другом? Что Бродяга выходил в одолженных у одной из дам ансамбля перчатках, потому что на своих прожёг дырку на ладони за три минуты до выхода, пытаясь опалить концы шнурков на берцах? Что у Иисуса в один момент жизни на плече была переводная татуировка с Человеком-пауком, которую оттирали потом в спешке чуть ли не с кожей?              Это всё рассказал Сашка, в перерывах между шутками про самовлюблённость и выразительными как-тебя-ещё-земля-носит-и-за-что-ты-ко-мне-прилип взглядами. Сначала спрашивал «А помнишь?..», потом давал несколько секунд на великую актёрскую игру попыток вспомнить, потом вздыхал и рассказывал. Ярик отыгрывал, как ему казалось, вполне убедительное, осознание, иногда отвечал, что реально не помнил и спасибо, что напомнил, друг, и разговор шёл дальше. Мысленно Баярунас после каждого раза ставил себе задачу купить блокнот и начать записывать собственные похождения. Раз уж не может себя отконтролировать и выдаёт столько всего, то пора бы писать мемуары, чтобы не запутаться.              Вообще, ощущения странные. Словно не с ним это всё происходило и он — лишь зритель, читатель, который наблюдает за неким странным Ярославом Баярунасом. А тот, псих, только и делает, что делает что-то не так. Или так, но по-своему, поэтому получается неповторимо и такое надо помнить. Чувствуешь себя абсолютно беззащитным, когда выпадает из жизни большая, объективно, часть жизни. Или персонажем чьего-то дурацкого фанфика. Даже не рассказа, в рассказах такую чушь не пишут! Там чушь другого сорта, а подобная идея могла прийти только к какой-то очевидно умственно нездоровой девушке. Пару раз Ярик даже обращался к ней вслух, убедившись, что никто не видит и не слышит. Просил, чтобы вернула память. Обещал, что посвятит самую красивую песню на грядущем концерте. Если та захочет, то даже Сашу подговорит, даром что концерт парный, только воспоминания пусть вернёт…              Мерзкая неугомонная девушка молчит. Ярик обижается и шлёт её нахуй.              Концерт… А что концерт? Проходит и встречает уже привычным провалом в памяти. Только почему-то интуиция буквально кричит, что что-то пошло не так, что сегодня сломалось всё, что не хочет он сегодня ни с кем общаться. Страшно как-то выходить на служебку. Ещё и Саша игнорирует, смотрит как-то странно. Неопределённо как-то кивает в ответ на предложение о совместном стриме через пару дней, говоря, что вернётся домой и ещё подумает. Ярик почти вспыляет в ответ на такое, но вовремя списывает всё на послеконцертную усталость и прощает, кивая и обнимая на прощание. Саша в ответ не обнимает, и всё время, пока такси едет до клуба, Яр теряется в догадках, почему. Понимает, что видимо записи с концерта придётся искать ещё срочнее, чем всё остальное. Что-то подсказывает, что дело не в забытом тексте или вступлении не там.              Единственный вопрос, который он успевает услышать за короткий марш-бросок от одних дверей до других и между своими «простите-извините-я очень спешу-сегодня без фоток» — «Ярослав, вам не кажется, что с безумием вы всё же перегнули?». Становится натурально страшно заходить в сеть. Желание узнать, что же произошло, погребается под тяжестью мысли, что в этот раз, видимо, крышу сорвало в ненормальность. Лучше потом узнает от Саши через привычную схему «А помнишь?..». Если Саша в нём разочаровался не окончательно и вообще разговаривать будет. А если не будет? Тогда, пожалуй, можно заканчивать с карьерой, куда он без Сашки? Сам для себя, конечно, понимает, что так не сделает и всегда есть куда, в конце-концов взрослый человек с состоявшимся именем, можно так сильно не цепляться… Ярик мысленно фыркает, обрывая собственные мысли. Взрослый он, конечно, пару дней назад уговорил себя вместо нормальной еды зайти за Хэппи милом весомым аргументом «там игрушка в подарок». Хотя, возможно, взрослый он потому что всё ещё называет кидз комбо — хэппи милом. Вот она, старость.              Наверное, для пущего драматизма Ярику нужно было не спать всю грядущую ночь, погружаясь с головой в тревожные мысли и утопая в них, но суровая жизнь всегда была против искусства. На загнаться остаётся время только когда он подпирает плечом дверной косяк, пока кофе медленно наливается в кружку, когда стоит в душе, намыливая в голову, и когда десять раз перечитывает собственное сообщение перед отправкой Саше.        > «У тебя же в пятницу вечер свободен? Я приду на стрим?» Невинно и вроде как ничего такого в себе не несёт. Вбить в поиск по чату это сообщение — он выдаст ещё несколько таких. С обыкновенной реакцией от Саши. Без накручиваний и лишних мыслей от Ярика. И что в этот раз может пойти не так? Например то, что ты, Ярослав, на концерте выкинул что-то неприятное и это коснулось Саши. Телефон падает из рук на нос и Баярунас давит в себе желание запустить им в стенку. Телефоном, не носом, тот пока на своём месте — Ярик на всякий случай его ощупывает на предмет то ли перелома, то ли косплея на знаменитую повесть Гоголя. Выглядеть на сцене как дешёвая пародия на Волан-де-Морта не хотелось. И пока Казьмин его профессионально игнорирует, Ярик обещает себе, что вот только прикроет глаза на минутку и обязательно проснётся, как только загорится экран. Этого не случается. Яр засыпает быстрее, чем Саша читает и отвечает, а потому утром лицезреет отправленное спустя полчаса «Не знаю», потом, ещё через минут сорок, «Приходи» и, вдогонку, «Но сначала поговорить без камер». Тупо пялится на три сообщения, потом тушит экран и глаза закрывает, утыкаясь в собственные предплечья. Первая мысль — малодушно написать, что передумал. Ведь не будет стрима, не будет и разговора до, правда?.. Вторая — что убегать бесконечно нельзя и лучше узнать так, чем случайно в сводке новостей мюзиклового мира. Дай бог, если только мюзиклового… Саша по крайней мере постарается всё преподнести в спокойной форме и с позицией «Мы всё решим, ты только успокойся». Постарается ведь?.. Поэтому Ярик отправляет набранное дрожащими руками «Хорошр» и выдыхает. Теперь только дожить до пятницы.        На самом деле, это оказывается проще, чем кажется. Когда забиваешь себе расписание на день работой, другой работой и третьей работой, между которыми хочется ещё поесть и иметь возможность подышать, становится немного не до тревожных мыслей. Хотя сказать, что Ярик не залипает порой на бытовых делах, думая о грядущем разговоре и самого себя обрывая, ругая, что ни дня без мыслей о Казьмине, будет ложью. Наверное, он даже благодарен, что в эту самую пятницу у него никаких спектаклей. Остаётся время сесть и организованно подумать. И опять о Казьмине.              За руль в состоянии задумчивой тревожности садится попросту опасно, поэтому запихнуться на заднее сиденье такси и заткнуть уши наушниками кажется самым оптимальным вариантом решения событий. Под почти вызубренные мелодии и тексты становится даже не так страшно.              Разумеется, это не значит, что Ярик не стоит под чужой дверью несколько идиотских минут перед тем, как позвонить в звонок, пялясь на цифры на двери и гоняя по полу какой-то мелкий камушек. Честно, он скорее всего не объяснил, почему, если бы в коридор вышел кто-то из соседей или, не дай боже, Саша не открыл бы дверь сам. Нажимая на небольшую квадратную кнопку у двери, Баярунас выжидает ровно три секунды, прежде чем отпустить. Слышит чужие шаги за дверью и чувствует, как всё спокойствие слетает как по щелчку пальцев. Дважды звякает замок. Ярик откашливается и прячет в карманы куртки подрагивающие пальцы. — Привет, — жутко домашний Саша выглядывает из-за порога, умудряясь одновременно выглядеть и серьёзным, и привычно-успокаивающим. — Привет, — неловко зеркалит Яр.              Сидя на чужом диване и грея руки о кружку с чаем, Ярик чувствует себя студентом один на один с жутким преподом, хотя Сашка на такого не похож. Короткий взгляд на часы за чужой спиной — до заявленного начала стрима почти полчаса. Двадцать восемь минут. Кажется, что этого преступно мало. Что он не успеет, не сможет объяснить, и Казьмин точно разозлится, выставит из дома, заблокирует везде, не захочет общаться больше, посоветует всем выставить Баярунаса со всех ролей, отменит все их планы… — Чего бы ты там не надумал, для начала выдыхай, — сквозь вихрь мыслей пробивается родной голос, Яр цепляется за него и доверяется, позволяя себя выдернуть. Понимает, что всё это время действительно не дышал, — Я поговорить с тобой хочу, а не расчленить и сделать из тебя завтрашний обед. Спокойно.              Ярик верит, не может не. Послушно делает глубокие вдохи и выдохи, повинуясь движениям Сашиной руки вверх и вниз. Косится на часы. Двадцать пять минут… Несколько раз пытается начать что-то говорить, но голос не слушается. Позорище, а не артист мюзикла. Саша пересаживается на диван рядом, поворачивается так, чтобы смотреть на сгорбившуюся фигуру и держать горячую руку меж её лопаток. Так, чтобы коленки почти соприкасались. Ждёт. — Время есть, хватит нервничать, успеешь всё, — когда он ещё и мысли читать научился? — В крайнем случае — и не такие тайминги продалбывали.              Ярик губы поджимает, отставляет чашку на столик перед собой и нервно вытирает потные ладони о джинсы. Делает глубокий вдох… — Мне страшно, Саш, — поднимает руку, прося помолчать и послушать, — Вот ты стебёшься, все вы стебётесь, а мне страшно. Шутите, что Баярунас загордился и так далее, а я… Даже не знаю, что на это отвечать. Я знаю, что это не гордость и что скажи я о том, что происходит, мне не поверит даже самый легкообманываемый из нас. Потому что как смешно, Ярослав Баярунас клянчит у всех свои записи, чтобы полюбоваться на себя прекрасного! А я не помню ничего, не помню, слышишь меня? Все шутливые слухи, которые ходили ещё до того, как меня посчитали самовлюблённой мразью, это правда. Я не помню ничерта из происходящего на сцене, вот как будто стирают это специально. Не знаю почему, не знаю как, ничего не знаю, Саш, а поддерживать образ надо. Кому я нужен буду такой нужен, бракованный актёр? Никому. Крутишься, чтобы это скрывать, а вы в один голос ржёте… И да, мне страшно сейчас до невозможности, потому что после концерта единственный отзыв, который я случайно услышал — что я перегнул с безумием. И со всем этим бэком, который ты и не только мне нарассказывал, я же могу ждать от себя что угодно!              Сбивается дыхание, Ярослав вскидывает голову, в глаза напротив глядя своими нереальными, ещё более яркими от навернувшихся слёз. Рука Сашина на спине ощущается якорем, чтобы окончательно не сорваться. А сам Саша… выглядит так, словно перед ним сейчас рухнул весь его мир. И, если честно, не до его эмоций сейчас. — И тут после концерта ты, нелюдимый такой, в ответ не обнимающий, не шутящий… Я думать перестать не мог, что я натворил. Что причинил тебе — ну явно же ты просто так не дуешься. Ты же адекватный, в отличие от меня. Взрослый и умный-разумный. Всегда я к тебе за советом шёл, а идти к тебе, чтобы спросить, что делать с тобой же… Дурость, скажи.              Саша не говорит. Если правду, то вообще не говорит, завис будто. Только смотрит потерянно как-то. И от этого сердце Яриково сжимается так, что он корчится, руку к груди прижимая. Страшно не то, что прогонят или наругают, что обзовут всеми синонимами слова «идиот» или влепят хорошую такую пощёчину. Страшно, что не поверят.              И когда Яр уже собирается встать с дивана и сбежать, пока не поздно, его обнимают. Порывисто так, стискивая плечи до боли, утыкаясь носом в шею, безмолвно умоляя не уходить и рассыпаясь в извинениях. Отмерев от первичного шока, Баярунас обнимает в ответ так же сильно, прижимаясь как можно теснее, как после долгой разлуки. — Прости, — единственное, что выдавливает из себя Казьмин, жмурясь до белых пятен перед глазами и чувствуя лишь безграничное тепло… и вину, — Прости, мой хороший. Прости, я… правда, я не знаю, что сказать ещё. Просто… прости. — Стрим, Саш, — Ярик поднимает голову от чужого плеча, натыкаясь взглядом на часы, предательски показывающие без двух минут пять. — Хочешь, отменю? — звучит глухо и отчаянно. Саша в глаза смотрит, пытается найти ответ раньше, чем тот прозвучит в воздухе. Спрашивает невербально, хватит ли сил на часа два общения с аудиторией после такого. — Не хочу, — почти трепетная усмешка. Яр поправляет торчащую чужую чёлку, нежно разглаживает морщинку на лбу большим пальцем, — Дуэт ещё споём какой-то и вообще хорошо будет.              Преувеличенно драматично возмущаясь на каждый удар по плечу за каждое «уверен, Ярослав, что помнишь текст?», Саша роется в папке с минусовками, пока не натыкается на файл, подписанный многозначным набором букв и цифр. Переглянувшись, Яр уверенно тыкает на пуск под тихое предупреждающее шипение со стороны, тщетно пытающееся остановить. Благо, начинает играть минус одного из многочисленных опенингов. Ещё одна короткая переглядка — и мелодия остаётся. Пускай она.        «Алая, алая пелена растает, Давний сон, давний сон, давний сон заставит Вспомнить всё…» Ярик даже вступает вовремя, бросая горделивый взгляд на Сашу и ловя ответную улыбку. Зарождающееся в душе тепло и лёгкую головную боль он списывает на пережитый эмоциональный всплеск и ощущение чужих объятий на коже. «…Вспомнить вновь и вновь Ту нашу бесконечную любовь…»       Ярик морщится, когда болью простреливает одновременно сердце и голову, но чувствует, как с его пальцами под столом переплетаются чужие, такие тёплые, и всё, кроме этого, теряет смысл. «Вдохни немного жизни в меня! За тобой буду рад И в огонь, даже в ад, Все чувства бережно в сердце храня…»              Второй куплет они смотрят друг другу в глаза, словно камеры не существует. Проигрыш, Сашин крик… И вместе с ним в душе что-то трескается. Голову наполняют картинки и Баярунас почти отшатывается, глаза распахивает…              Потому что вспомнить всё.              Спектакли и концерты калейдоскопом летят перед глазами. Все прикосновения, все ошибки, все комичные ситуации, все срывы, все гениальные импровизации, все шикарные моменты, все горящие глаза…              Безумник появляется с таким взрывом красок и эмоций, что даже больно. Наплевать на стрим. Наплевать на звучащую минусовку. На всё наплевать. Ярик рваным движением вырубает камеру и микрофон, бросаясь Саше на шею, да так, что несчастное кресло на колёсиках, несмотря на хвалёную устойчивость, падает спиной вперёд. У Яра глаза горят огнём, улыбка безумная, лихорадочный румянец на щеках.              — Я помню, Саш! — Баярунас прижимается теснее, мокро целуя куда-то в щёку, — Я всё помню. Вспомнить всё, да? И нашу бесконечную любовь тоже. Всё помню…              И глаза закрывает, выглядя как самый довольный кот, получивший в подарок ведро сметаны. Потому что признаваться просто вот так, посреди трудовых будней, в планы явно не входило, такую дружбу потерять страшно. К тому же, что скажут поклонники?              Но когда за воротник притягиваешь друга к себе и целуешь, стоя на сцене и в проигрыше песни, когда тот отвечает, когда улыбается после этого… Пожалуй, это лучше всех планов. И нет, Ярик ухмыляется своим же мыслям, с безумием он перегнул только в одном месте — что не сделал этого раньше. Больше Баярунас ничего не забудет. Таких жестокостей больше судьбе совершать нельзя. «Алая, алая пелена растает. Давний сон, давний сон, давний сон заставит Вспомнить вновь и вновь Ту нашу бесконечную любовь. Пусть никто, пусть никто ничего не знает, Что любовь, что любовь, что любовь бывает Лишь одной Навеки данною судьбой Мечтой!»