Как вам это понравится

Спит матушка с отцом, Мне спать — с тобой.

Едва ли найдётся человек, столь мастерски попадающий в неприятности, какие частенько выпадают на долю «поэта» и бездельника — семинариста Миши Ракитина. В действительности ему было отчего испытывать неприязнь к собственной судьбе (в первую очередь, из-за утончённой склонности Бога устраивать розыгрыши именно над ним). Итак, спросонья Ракитин осторожно пробирался сквозь густую рощу, наслаждаясь тёплым летним вечером. Вдруг его внимание привлекла знакомая порядком обветшалая беседка, спрятанная за кустами пушистой сирени. Оттуда неожиданно доносились еле различимые голоса. Щурясь вдаль, Ракитин заметил, как необычно двигались очертания посторонних силуэтов внутри. Любопытство берёт верх, и, быстро перекрестившись, Миша порывисто шагает в сторону беседки, укрываясь в цветущей засаде. Он выжидающе замирает, не зная, что делать дальше. Тишина, тихий стук. Скрип дерева. Шорох. Странный короткий вздох — будто горло у кого-то перехватило. Кто это вздохнул, и зачем? Вопросы лишь прибавились. Может, ему это только снится?.. Испытывая чувство, будто чья-то высшая воля направляет стремительнее к неизбежному, семинарист ощущал себя лунатиком. Окончательно раздвинув мешающие ветви, Миша охает в тени, моргает и вновь слышит знакомый хрипловатый голос. — Да-да… Ну вот, совсем другое дело… — Даже сквозь цветочную завесу Ракитин сразу узнаёт румяное и нынче слегка захмелевшее лицо Ивана Фёдоровича Карамазова. Деревянный скрип и шорох теперь громче и торопливее. Кто-то ударяется с шипением — резкое «Чёрт возьми!» Мишу передёргивает. Надоедливый зуд стыда словно просачивается в глубину тела — жгуче колет, будто на реках вавилонских, растекается в груди, заставляя сдвинуть брови и беззвучно прикрыть рот рукой. Ракитин смотрит, как Иван, оторвавшись от припухших губ напротив, прикусывает кожу на шее своего... брата?! И вырывает из того судорожный стон. Иван сжимал чужое худое бедро сквозь грубую ткань рясы, пока Алёша, сидя на его колене, упирался руками в его грудь. — Я люблю тебя, — промолвил мальчишка в ответ и уже сам поцеловал Ивана. Миша часто грешил собственной интуицией, и в этот раз она его не обманула, когда подсказала, что увиденное было вовсе не дружеской семейной встречей. Здесь точно происходило какое-то жуткое преступление. Что-то тайное и запретное одновременно, противоестественное в здравом уме. И осознание собственной причастности замучило Мишу угрызениями совести: «Чем я занимаюсь?! Почему позволяю себе подглядывать?» Медленные, тягучие стоны, потом — всхлип, запрокидывание головы, бормотание: «Ваня… о, Ванюша-а…» Ракитин боится вновь увидеть лицо своего набожного друга и изо всех сил сжимает веки. Иван едва сгибается в коленях и мягко тянет брата за пряди вверх, словно исподтишка проверяя прочность невидимого поводка. От этой ласки Алёша по-птичьи дёргается горлом и мигом припадает к Ивану целоваться с осекшимся стоном. — Лёша-а, — бормочет Иван ему в губы и чуть отстраняется, — что бы сказал твой почтенный старец, увидь он тебя сейчас в таком виде? Шорох, стук, тихий хлопок. Какая-то возня. Алёша охает, чего-то смущённо шепчет. Иван смеётся, задыхаясь. И вдруг тишина. Миша заинтересовано подаётся на пару шагов вперёд, чтобы разглядеть. И видит, как Иван внезапно обхватывает руками плечи Алёши, медленно притягивая его ближе к себе. Между поцелуев он сбивчиво и невнятно лепечет, вздрагивая всем телом и тяжело дыша: — О-ох... Держу пари, вся монашеская братия пришла бы в ужас оттого, что их Алёша совсем потерял стыд… Утратил понятие о целомудрии, нарушил непреложный обет. Иван кротко целует брата в переносицу, затем в губы, а потом долго тычется носом в шею. От последнего Алёша тихонько поскуливает и опускается к Ивановым ногам обратно. Он что-то без конца и краю щебечет. Что-то о том, как ему льстит думать, будто бы у его брата было множество романов. Как ему приятно чувствовать свою принадлежность к этому тайному кругу возлюбленных, оставаясь самым неприметных среди. На это Иван только неодобрительно качает головой и выпрямляется в спине. Алёша тем временем прокладывает дорожку поцелуев по его колену выше и выше, всё-таки заставляя брата начать хихикать от щекотных прикосновений. — Твой старец тут же отрёкся бы от тебя, если бы уличил в мужеложстве, да ещё и к тому же в кровосмесительной связи. Если бы он только узнал, кто на самом деле твой любовник... О-о, непременно пошли бы слухи, что младший Карамазов, — Иван закусил губу, задумчиво перебирая влажные завитки на чужой макушке, — весь в батюшку Фёдора Павловича, такой же сладострастник, и ничем не лучше продажной девицы, потому что позволяет давать себе в рот в любом удобном для этого месте. Алёша не спорит. Раболепно кивает. Он так послушен, что это страшно. Мальчишка останавливается на поясе брюк Ивана, долго дышит напротив горячей, дразнящей выпуклости. — …а он, то есть уже ты, разве что и можешь, что страдальчески стонать и просить ещё, — уже совсем хохочет и издевается Иван. Бёдра Алёши широко разведены на земле, постыдная раскрытость позы чудовищно унизительна, а то, что он собирается делать своим ртом, не должно иметь приличного названия на человеческом языке. Юноша уже припадает губами к тёплой ткани, нетерпеливо расстёгивает пуговицы на брюках брата. Он пристрастился делать Ивану приятно именно так — стоя на коленях, как если бы целовал святое писание в церкви, и ловко выгнув спину, чтобы было как можно удобнее вводить его отвердевший орган себе в рот. — Не ты ли недавно говорил, что развратничать с кем-то из родственников — это вверх пошлости? — Ты бы и святого мог совратить, — улыбается Иван, — а знаешь, я ведь далеко не святой. Миша нетерпеливо переступает с ноги на ногу, спрятавшись как полевая мышь, почуявшая приближение бури. У него пересохло во рту от того, как хотелось убежать, уйти, скрыться. Он не верил собственным глазам. Ну как этот голубь мог бы назавтра вести себя с ним как обычно, если сейчас он, весь зажмуренный и довольный, сидит перед Иваном на коленях и... ох... выделывает такие вещи своим дразнящим языком! Иван ведёт большим пальцем по скуле брата, по припухшим, испитым зудящими поцелуями губам. Он надавливает на подбородок: Алёша ловит губами палец, послушно облизывает, а после впускает в рот с рьяным причмокиванием. Вслед за этим Иван оголяет ключицы Алёши, оттягивая ворот его подрясника, чтобы после оставить небольшие укусы. — И как я только чуть не проглядел такую прелестную птичку перед самым своим носом? — Вопрошающе недоумевал Иван, продолжая клеймить зубами обнажённую кожу брата. — Ты так красив, всякий раз заботлив и ласков. И я не могу вынести мыслей о тебе с кем-то другим, мо-о-й Лёша… Ах, если бы от стыда можно было сгореть — Миша бы уже горел на месте... Ведь Иван сейчас — точно изголодавшийся дикий зверь, никогда прежде не испытывавший похожего голода и столь сильной любви. В развязной коленопреклоненной позе развалилась добыча перед потрясенным хищником: Алёша глядит из-под ресниц снизу — мол, чего замешкался, овладей, закабали — тащи прочь ото всех в жилище, быстрее — и подгоняет Ивана с ревностным нетерпением. — Но тебя ведь сроду не интересовало подобное, — недовольно задыхается мальчишка. Иван заглушает его возмущение губами, языком, глухим стоном, вырвавшимся откуда-то из груди. — Тебе было всё равно на меня раньше. Приехал домой — и слова не вытянуть. Перед тем как полностью взять плоть за щеку, Алёша проводит языком по всей длине, не забывая помогать себе как следует руками. Его губы медленно скользят по коже, пока не касаются основания твердого пениса. Далее он немного отстраняется, заправляет выпавшую прядь за ухо и тотчас принимается целовать головку, вызывающе вздыбленную, готовую к совокуплению, но завершить начатое не успевает: Иван нежно приподнимает его голову и отводит в сторону. — Лёшечка, глупый ты ребёнок, — фырчит тот и вдруг стискивает чужую голову, поглаживая коленями взмокшие от пота виски. — Скажем так, после нашего более… близкого знакомства с глазу на глаз, я нашел твоё общество безумно очаровательным, и считаю, что нам всегда было, есть и будет о чём поговорить… в моей спальне, конечно же. Он утыкается губами в щекочущий пах Ивана, успевает лишь жадно лизнуть головку, но тут же его размашисто притягивают, втискивают и горячо насаживают, дают заглотнуть, ощутить член внутри — весь, с его бегущей венкой, показавшейся красной головкой, аппетитной на вид, уже налитой... Алёша не торопясь, прилежно исследовал его языком, тёрся зубами об уздечку. Иван ухмыльнулся и осторожно ещё раз толкнулся ему в щёку, утраивая так, чтобы Алёша смог полностью пропустить бархатную, влажную плоть в разгорячённую гортань. Запах и вкус Ивана обжигали нёбо, утоляли жажду, а от проникших к голове пальцев по позвоночнику мальчишки проходила новая волна дрожи. — Ты такой хорошенький, Лёшечка… Мой самый хорошенький и алчущий до ласк чертёнок. Прямо-таки напрашиваешься на ошейник. Я всегда этого хотел, — заговорил Иван, чувствуя, как прикосновения брата мешаются с мелкими, трепетными поцелуями вдоль плоти: — Я захотел тебя с самого первого взгляда, едва только вернулся сюда. Мне кажется, я хотел именно тебя. Я тебя ждал. Всю жизнь мечтал и страдал. О-о, Лёша, ответь, скажи мне наконец, кто ты такой? Кем ты являешься? — Я... с-сладострастный, нечестивый, похотливый, — повторял Алёша, поджимая нижнюю губу, точно заяц под дулом ружья охотника. Жар с щёк расплылся по шее и затылку, а на ресницах мальчишки уже дрожали слёзы, — и я твой, безусловно твой, твой, Ванюша. — Славный маленький. — Нет, — брови Алёши изогнулись, и он сипло застонал, уткнувшись в чужой пах. — Я не хотел, не хочу говорить такие вещи, мне не дòлжно… Ваня, не проси больше, не надо. — Хорошо, что не надо, — Иван задыхался с наслаждением. Он ещё раз качнул бёдрами — каждое движение вынуждало Алёшу до искр перед глазами подлаживаться под толчки в собственном рту, — Потому, что я не собирался никогда с тобой… играть. И умолять меня тебе тоже больше не придётся, а вот благодарить… Обомлевший Ракитин уже откровенно наслаждался тем, как чувственно и непристойно Алёша умеет брать в рот. Вся фигура юноши — от кудрявой русой головы до изящных крепких щиколоток — предстала такой неожиданной, тонкой и притягательной, что Миша, привыкший видеть его лишь в строгой обёртке монашеской рясы, теперь невольно замирал перед естественной привлекательностью своего друга, о которой раньше даже не подозревал. Алёша, оказывается, умеет сладко стонать на выдохе, красиво закусывать щёку изнутри. Ракитин видит, как Алёше, очевидно, очень нравился член у себя во рту, а Ивану, похоже, напротив, очень нравилось медленно трахать, хватая младшего брата покрепче за скулу и умело направлять, заставлять принимать поглубже. Мокрый от пота, весь в липком предэякуляте Алёша безмолвно просил Ивана: ещё, ещё. Делать с ним так ещё. Иван повиновался. Потому что знал, что даже сейчас, напрочь зацелованный, с изнемогающей от боли челюстью, Алёша жертвенно любит его. Любит сильнее, чем когда-либо, любит взбалмошно и с томлением, заглушающим давящую совесть и чувство вины. От рокочущего звука обоюдного возбуждения Мише захотелось сглотнуть слюну. Однозначно, судя по их столь привычным и беззастенчивым любовным утехам, они проделывали подобное уже очень много раз... Поэтому-то и ощущения от происходящего были такими сильными. Что уж говорить об воздухе, который вперемешку с запахом сирени пьянил, словно хорошее вино. Жадно, горячо, почти болезненно. Настоящее сумасшествие, чьим фигурантом Миша Ракитин стал совершенно невольно. Терпеть Ивану стало невыносимо. Он со стоном излился в рот в Алёши, запачкав его лицо собственным семенем. Терпкая сладость развернулась на губах — тёплая жидкость Ивана теперь горчила на языке, но Алёша лишь устало зевнул и вытер влажные губы ребром ладони. Все их интимные ухищрения требовали от него немалых усилий. — Однако, какой молодец… с ума меня сводишь. Столичным и нашенским барышням стоило бы поучиться… Ты вырос очень красивым и способным молодым человеком, — усмехнулся Иван, похлопывая себя по коленке. — Иди сюда, немного приласкаю напоследок за старания. И после тесно обнявшись, они долго шептались, как заговорщики, греясь о родное дыхание друг друга. Вся жизнь Ивана и Алёши заключалась в этой странной любви. И ничто другое в целом свете не могло сравниться с их естественным стремлением пролить семя в попытке зачать. Жизнь струилась между ними, сияла румянцем на Алёшиной коже, с охотой принимала их обоих в плен. Такая истинная в своей неправильности, бесконечная и непреодолимая, потому что неизменно оказывалась выше случайных связей с людьми, которых не ждёшь и не любишь, точно так же, как действительность всегда глубже своего отражения в стихах поэта или красках живописца. И от осознания этого у Миши неистово и безумно стучало сердце. Глаза у него слезились — то ли от ревности, то ли от неожиданно-палящего заката, какого-то цветочного запаха… Он ничего уже после не видел, ни на что не обращал внимания. Дав им скрыться с места преступления, семинарист, с разворошённой душой и целиком в поту, поспешно кинулся назад, к дому. Весь последующий вечер его не покидало особенное физическое возбуждение.