От улыбки станет мир светлей ☀️

Ильван не хотел смотреть в окно. Он сидел за самой дальней партой и пытался вслушаться в то, что говорит учитель. Не обращать внимания на заморышей, ветхую парту и свет. Лучше вот, разобраться с тем, кого переправить: сначала волка или козу? Вообще-то Иля уже большой мальчик. Знает, что земля круглая, страна тянется от вечных снегов до Большой Воды, а родители за ним не вернутся. Последнее уже даже не огорчало. Хотели бы — забрали бы его отсюда давны-ым давно! А если не хотят, то и не нужно — Ильвану они совсем-совсем не нужны. Вот, скоро будет Голубое небо, и тогда Иля станет совсем-совсем-совсем взрослым! Будет ходить в Дом Благодарности, и никто не посмеет называть его малышом и запирать в сундуке! Испугаются Божьей кары! Не просто же так Он дал Ильвану рыжие волосы и эту пророческую россыпь веснушек? Иля фыркнул, нахмурившись. Свои волосы он ненавидел даже больше хилого тела. Оно хотя бы уклоняться умело! А волосы росли с неимоверной скоростью, дядька Ри не успевал их срезать. И всегда делал это больно и царапая! — Иля-простофиля, — высокий голос и лёгкий удар камушком в спину его отвлёк. — Скоро пойдём проверять твою избранность! Раздался взрыв хохота, и Иля таки заглянул в окно. Солнечный луч, стрельнувший в него из облаков, на мгновение заставил зажмуриться. Сердце упало — всё, детство закончилось, но дальше низа живота страх не полез — его прервал учитель лёгким окриком: — Ильван, к доске. А под прицелом у всего класса нельзя показывать трусость. Ильван давно это выяснил и, натянув улыбку, встал. Он взрослый. И он не боится. В конце концов, Блаженный Чертог лучше того ада, что творится на этой грешной земле. А боль… Ильван к ней привык. И, следовательно, бояться нечего. Но червячок страха всё равно подгрызал его все четыре дня. А дорога до Дома Покаяний будто бы придала ему сил — в Храм Ильван пришёл, активно сжимая руками живот. Он горбился, чтобы смягчить червячка, и постоянно повторял себе, что Он — милосерден, и бояться нечего. А потом почувствовал тёплую ладонь на спине и услышал мягкое: — Выпрямись. От неожиданности Ильван выпрямился и поднял глаза. Перед ним стоял молодой Служитель — чёрная ряса его выдавала. У него было широкие плечи, добрая улыбка, в которую Ильван мгновенно поверил, карие глаза и огромные пушистые ресницы. А ещё — аккуратный нос, тонкие губы и короткие чёрные волосы. Ильван сглотнул. Солнце светило так, что казалось, будто за головой этого Служителя — золотой диск, и где-то за рёбрами поселилось белое солнышко — вот он, Благородный Служитель Дома Покаяния. Хотелось ждать от него хорошего. Ильван не смог не улыбнуться, а когда Служитель улыбнулся ему в ответ — округлил глаза. Обычно люди били его как только замечали веснушки. И не только люди. И так редко улыбались в ответ. — Меня Ильван зовут, — вообще-то разговаривать без разрешения нельзя. Сейчас точно ударят. — Очень приятно, — ему снова улыбнулись и даже протянули руку. — Обращайся ко мне «хён». — Хорошо, хён, — Ильван, как взрослый, её пожал. И важно кивнул. Первым со Священнослужителем познакомился он. Этот факт заставил червячка успокоиться, а Илю победоносно улыбнуться и пойти к своим — хвастаться. Те почему-то не оценили. Точнее, выдвинули Ильвана вперёд. Идти первым было страшно-волнительно-гордо. В глазах рябило от света, а глубина пространства захватывала дух. Ильван впервые оказался в таком огромном и светлом помещении. Казалось, стены парят, а ещё… А ещё белое солнышко осветило его изнутри — впереди никого не было. Только красивый хён, улыбающийся ему. Чувство радости охватило Ильвана изнутри. Заставило выпрямиться, гордо улыбнуться и поднять глаза. На него смотрели картины, и Ильван почувствовал себя избранным, действительно избранным. Потому что эти люди улыбались ему. Купались в лучах Первого Солнца и повторяли, что всё будет хорошо. Бояться нечего. Ильван улыбался им в ответ и смело шёл вперёд. Он чувствовал, что дрожит, но это была другая дрожь. Не от холода. Не от страха. И даже не из-за чувства вины, которому его научил дядька Ри. А от распирающей грудь радости. — Упадите же на колени перед Ликом Его, дети мои, — хён сказал это мягко. И кивком показал Ильвану, что надо опуститься. Тот, замешкавшись, всё-таки опустился. Твёрдость мрамора немного охладила его пыл, но общее впечатление от встречи с Храмом засело где-то в груди слепящим солнцем. Первым солнцем после бесконечных снегов. Ильвану понравилось. А потом он впервые за бесконечность дней наелся до отвала — после молитвы, песнопения и небольшого урока по чтению — они начали читать Священную Книгу — их накормили. Наваристый суп, большущий кусок хлеба и мясо курицы. Много — ешь сколько хочешь. Хён несколько раз повторил им, что они могут взять добавку, если хотят. Ильван хотел. И ему положили первому. Гордость переполняла так, что других он попросту не слышал. Только хёна. Его мягкий, тихий, вкрадчивый голос, обещающий, что всё будет хорошо. Его взгляд — тёплый, солнечный. И его движения рук — плавные, ласковые, добрые. Ильван скучал по ним, засыпая на жёсткой приютской кровати и трясясь от холода под тонкой простынёй. Хотелось ещё. Стоило пережить ещё шесть ночей, чтобы вновь… наесться? увидеть хёна? насладиться Храмом? Повторить. Они ходили в Храм каждый седьмой день. Полтора часа ходьбы по сельской дороге, час — чтение священной книги, два часа — на коленях в Храме под песнопения, потом — уборка, уроки пения, разбор прочитанного утром и, наконец, Трапеза. Ильван любил её больше всего, хотя петь ему тоже нравилось — хён всегда улыбался ему, даже когда ноту взять не удавалось. Но Трапеза. Ильван объедался за всю неделю: там было всё. Суп, мясо, гарнир, хлеб, масло, пирожки и даже сладкое! И никто не кричал, не отбирал и не говорил, что на сегодня он не заработал. Кушать давали всем. — Вкусно? — хён потрепал его по волосам, мягко улыбнувшись. — Очень! — Ильван облизал тарелку и улыбнулся ему в ответ. Ему нравилось это взаимодействие. Когда хён смотрит на него, прищурившись, и уголки его губ сами поднимаются. Кажется, так выражали радость. — Это хорошо, — хён улыбнулся ему в ответ. — В приюте вас так не кормят? — Конечно нет, — Ильван помотал головой, не отрывая взгляда от хёна. — Там есть только прошлогодний рис, талая вода и немного соли, если повезёт. — Да? Мне казалось, мы еженедельно жертвуем приюту хлеб, — брови хёна слегка сдвинулись. — Может, старшим, — Ильван пожал плечами и вернулся к тарелке — хотелось облизать её ещё разок. — Приберись, как доешь, — хён потрепал его по волосам, — Иля. После этого разговора в приюте неожиданно появился хлеб. Не очень много, и Ильвану хватало далеко не всегда, но почему-то думалось, что хён — волшебник. А дядька Ри ворчал, что младшие вырастут совсем хиленькие. Ильван не обращал на это внимание и шёл дальше — работу никто не отменял, и эти шесть дней надо как-то пережить. Желательно без побоев, плетей и наказаний, которые заставят его остаться в приюте. А значит — надо работать. Ильван делал всё, что может делать щуплый ребёнок его возраста: продавал газеты, чистил сапоги, подметал мостовые, давил на жалость. Последнее, правда, не получалось — волосы отросли, и люди часто брали его за лицо, грубо смывая белила. А потом либо пугались, либо били, либо шипели. Очень редко — давали копеечку. Ильван тёр синяки и, закусив губу, ждал похода в Храм. С приходом воды дорога туда удлинилась — земля превратилась в болота. И после того как невезучий Рик увяз по пояс так, что дядька Ри едва его вытащил, походы в Храм прекратились. Ильван сильно переживал. Он уже привык к голосу хёна, песнопениям, его улыбке и общему чувству душевной чистоты и спокойствия в Храме. А тут уже двадцать дней без него. Не хватало. Он решил пойти сам — сбежал ночью и пошёл по проверенной дороге. Представлял, как хён его найдёт. Или даже усыновит. Иля — бабочки в животе Ильвана кружились золотой пыльцой, когда он вспоминал это сокращение — вырастет и тоже станет Служителем. И у него всегда-всегда будет еда, тепло и тот загадочный Дом, о котором вечно плакали те, кто попадал в приют в сознательном возрасте. Ильван улыбался, пока шёл. Ночь стояла тёмная, безлунная — ни зги не видно дальше собственной руки. И достаточно холодная — пальцы рук дрожали. А ноги быстро занемели так, что стало больно думать — так сильно хотелось в тепло. Но Ильван продолжал идти — если ему суждено погибнуть вот так, пускай. Всё лучше, чем оставаться в приюте. Он не знал, сколько уже идёт. И даже не был уверен, что двигается в правильном направлении. Но всё равно шёл. Каждый шаг давался всё тяжелее — подмёрзшее болото было коварным. И, когда Ильвана уже трясло от холода так, что зубы не попадали один на другой, он провалился. Нога, переставшая хорошо чувствовать почву, наступила куда-то не туда и оказалась по бедро в земляной воде. Первую секунду Иля ничего не почувствовал, а потом закричал. Потому что стало дико, чудовищно страшно. — Помогите! — такие крики никогда не действовали, но что ему терять? Слёзы полились из глаз потопом — что, всё? Вот так он и закончит свою историю? Никакой избранности? — Ну, хотя бы не больно, — мальчик попытался улыбнуться и смахнул влагу с лица. Испуганное тело всегда давало меньше боли в моменте и много больше после наказаний. Но если Ильван переживёт ночь на таком морозе — он будет рад любой боли. — Кто-то кричал? — громкий окрик послышался вдалеке. Ильван набрал в грудь побольше воздуха: — Помогите! — Иду! Стой на месте! — громкий голос. — Я застрял! — Ильван снова попытался вытащить ногу, и у него снова не получилось. — Сейчас буду! — вдалеке показался красный огонёк, и бабочки в животе Ильвана вновь закружились — его спасут. А что-то, видимо, белое солнышко, нарисовало перед глазами Хёна. — Было бы здорово, если бы это был ты, — Ильван прошептал одними губами и прижал руку к сердцу — оно колотилось как бешеное. — Иля, ты что ли? — голос вроде хёна, но под капюшоном не видно. — Как ты вообще до сюда добрался? Дороги же развезло. — Я… — Ильван сглотнул. Что он? Соскучился? Не смог сдержаться? Просто убежал? — Уф, — хён, а это действительно был он, присел рядом и щёлкнул его по носу, — видимо, отрезать придётся. — А? — Ильван закрыл лицо руками. Больше частью для того, чтобы не было видно слёз, но и… почему щекам жарко? — Спокойно, — хён рассмеялся и поднялся, — я тебя возвышу. Странное слово. Ильван не успел за него ухватиться и почувствовал как его поднимают, а затем забрасывают себе на спину. Так близко. Резко стало тепло, и Иля обнял мужчину за шею, тихо всхлипнув. — Страшно было. — Воля Судьбы так просто не прерывается, — хён рассмеялся и понёс его. Но не в Храм, а чуть поодаль — в общежития. Оказалось, Ильван совсем чуть-чуть не дошёл. — Я… — он так и не придумал причину визита. И смотрел на хёна исподлобья. — Тебя там обижают? — улыбка была такой же мягкой, как и всегда. Ему дали горячей воды, вытянули ногу, растёрли её и накинули на плечи плед. — Да нет, — Ильван повёл плечами, вцепившись в кружку. Было холодно. Нога почти не чувствовалась, а пальцы онемели так, что казалось — ещё чуть-чуть и отвалятся. — Не кормят? — хён продолжал растирать её, мягко улыбаться и говорить так, будто Иля не сделал ничего плохого. — Да нет, — Ильван повторил, спрятав нос в горячей воде. Пар немного приводил в чувства. — Ты почти ничего не весишь, — хён покачал головой. — Сейчас верну твой кровоток в норму, свершу забег на кухню и достану тебе что-нибудь, — хён подмигнул ему, а Ильван отчётливо почувствовал, что такое «кровь прильнула к щекам, а бабочки в животе совершили кульбит». — Не надо, — за это могли наказать, — я подожду до утра. — Уром надо будет тебя вернуть, — хён рассмеялся, — но после завтрака, конечно. — Меня там никто не ждёт, — Ильван помотал головой. — Ты удивишься, — хён закончил с водой и потрепал его по волосам. Ильван и вправду удивился. Дядька Ри сначала обнял его, прослезившись, а потом выдрал так, что моргать было больно. Ильван провалялся в постели четыре дня — то ли с лихорадкой от розг, то ли заболел после ночного приключения. Но как только он смог встать, его и нескольких других мальчиков отправили в Храм на тележке. Странное было ощущение — ты вроде сидишь, а вроде передвигаешься. Каждая кочка била по больной спине, но… такие красивые виды, оказывается, если не смотреть под ноги. Реку даже видно. Поля. Деревья. И всё это — под серо-кучкующимся небосводом — такое красивое. Будто бы родное. Великое Творение. Наследие. То, что он должен сохранить. Ильван смотрел на то, как проплывают деревья, и воображал себя героем, защищающим эту землю. От холода, голода и боли. Это же не сложно: вырасти и позаботиться о том, что подарено богами? Конечно не сложно, когда рядом хён, который учит петь, возделывать землю и печь пироги. Иногда Ильван терялся от этой непредсказуемости: что им расскажут сегодня? Но впитывал всё, что ему дарили. — Почему именно мы? — их возили в Храм через день. — Вы отличники, — хён пожал плечами, а Регбер пожаловался: — Но у Ильванушки-дуранушки двойка по поведению! Его розгами порют почти каждый день! — Правда? — хён приподнял бровь, а Иля покраснел. — Просто дядька Ри придирается! — Он кидает кухонные ножи в деревянную дощечку! — Надо уметь защищаться! — Ильван вскинулся и вскочил с места. — Тише, — хён улыбнулся ему, — пойдём, покажешь, как ты это делаешь. А потом хён научил его правильной стойке, лучшему хвату, и через пару поездок у Ильвана были свои собственные три ножечка. И даже чехол под них. Гордость заставляла улыбаться и хвастаться: — Я вырасту и стану Воином Храма! — Иля подбросил нож, обернулся вокруг себя и поймал его, встав в боевую стойку. — Девчонок в воины не берут! — Рин крикнул и скрестил руки на груди, а Бади демонстративно потянул Илю за волосы. — Ау! — от обиды на глаза навернулись слёзы: Иля долго репетировал этот трюк. И хёну нравились его волосы. Точнее, Ильвану нравилось то чувство, когда его гладят. — Да, подстричь бы! — Риди попытался отнять у него нож, но Ильван не дал, увернувшись. Волосы в руке Бади натянулись и стало больно. — И содрать твои веснушки заодно! — Рин, ухмыльнувшись, подошёл. — Чтобы у Священнослужителей не было особого интереса, а то ты задолбал быть его любимчиком! — Эй! — Ильван наступил Бади на ногу, чтобы тот его отпустил. — Вы просто завидуйте! — Чему? — Рин подал знак, и ребята поднялись со своих мест, окружив их. Кто-то взял Ильвана за руки и натянул ему волосы так, чтобы он не смог двинуться. — Тому, что кому-то в детстве мухи на лицо насрали, а родители настолько сильно тебя ненавидели, что даже отмыть забыли? — Поэтому и сдали тебя в детдом! — кажется, это Регбер. — Мои родители были Войнами! — Ильван попытался поднять ноги, чтобы ударить Рина, но получил лишь удар под дых. — Скорее трусами, — Рин презрительно фыркнул и резко ударил ребром ладони по предплечью, в которой Ильван держал нож. Тот закусил губу, но ладонь не разжал. — Если мои были трусами, то твои, — Ильван выплюнул, — тупорылыми идиотами, раз у них получился сын, который даже считать не умеет! — А твои… — Рин резко ударил Ильвана по щеке открытой ладонью, и не смотря на все усилия держаться прямо, голова все равно дёрнулась. А когда Ильван вернул её на место — было сложно: рука ныла, в глазах двоилось, а в ушах стоял шум, ему на ушко прошептал взрослый, ласковый голос: — Зачем же вы обижаете подстилку Священнослужителей? Разве не понимаете, что подставляет задницу он, а дары, — старшекурсник куда-то нажал, и Ильван разжал пальцы, — получаете вы? Ильван округлил глаза, сосредоточившись на Рине. Время остановилось, а звуки сузились до собственного дыхания. Ледяное сердце в груди вспыхнуло, а выражение лица обидчика сменилось с испуганного — старшие редко к ним заходили — на понимающее. Мерзкая, грязная ухмылка, объяснившая ему всё, что должно. Кадык предвкушающе дёрнулся, и Ильван не выдержал — выдернул руку и, пока Рин не открыл свой поганый рот, ударил его кулаком в скулу. Старший засмеялся, потрепал его за волосы, а когда Рин свалился в слезах, схватил его за ухо и потащил к дядьке Ри. Сказал, что отобрал ножик и предотвратил драку. Ильвана, пытающегося объяснить, никто не слушал, и в итоге его поставили на горох — лицом в Красный угол. А пальцы заперли в слепом сундуке и даже шею закрепили ошейником — если попытаться сесть на попу, он натянется и придушит. Было тяжело — это три наказания в одном. И на всю ночь! И за что? За то, что он не позволил Рину оскорблять хёна? Белое солнышко в груди крокотало, а тело хотело двигаться, возражать, сопротивляться. Но если закричать, то прибегут собаки и тогда… Ильван не хотел думать, что будет тогда, и просто терпел. Грелся о внутреннее солнце — оно не облегчало боль от впивающихся в коленок крупинок разбитого гороха, но хотя бы грело. И пальцы так сильно ныли. Ильван утешал себя тем, что хотя бы два ножичка при нём. А тренироваться он сможет тайно. Два часа утром до первых занятий, и целый вечер — можно же убежать куда-то далеко-далеко, где никто-никто не заметит! И вообще…можно же убежать к хёну! Как в прошлый раз, но насовсем! Но оказалось, дядька Ри предусмотрел этот позыв. И начал привязывать Ильвана к кровати. Как шавку. Дети смеялись над ним, но лезть не смели — оплеуха у него всё-таки была сильная. А когда наступил день Храма, Ильвана заперли в погребе — притом не в том, где еда, а в том, где темно и сыро. Дядя Ри хранил там санки и декорации для празднеств. Ильван обиделся. И ни с кем не разговаривал, оттачивая умение метать ножи тогда, когда никто не видит. Хён пришёл за ним через три дня: — Что-то давно тебя не было, — он присел на корточки рядом с Ильваном, который, оперевшись спиной о кровать, играл с ножиком в бой-бой-бой — надо было быстро втыкать лезвие между пальцев. — Бу, — мальчик фыркнул, не поднимая головы. Не хотелось показывать хёну ошейник, хотя тот наверняка увидел цепь. — Иля, посмотри на меня, — голос был добрым, — у меня для тебя подарок. Ильван коснулся ладонью ошейника — железный, холодный, сделанный дядей Ри собственноручно под него и, хмурясь, поднял взгляд. — Улыбка тебе идёт больше, — хён взъерошил ему волосы и одобряюще улыбнулся, — давай-ка мы тебя выпустим, — он повертел пальцами ключик и, засмеявшись, ввёл его в замочную скважину. Солнышко в груди засветилось, наполнив лёгкие Ильвана радостью. — Вы меня заберёте? — казалось, ещё секунда, и Ильван воспарит. — Служащим Храма нельзя иметь детей, — хён покачал головой и осторожно поднял мальчика. — Но сегодня мы с тобой пойдём на ярмарку, хорошо? — А? — Ильван моргнул. Солнышко в груди поугасло, и вместо света надежды в комнату проникли лучи предстоящего Жизнеродства. Они тоже весёлые, но не настолько благостным, как надежда уйти с хёном насовсем. — Дядька Ри… — Ильван набрал в грудь побольше воздуха, чтобы рассказать, почему его не было, но хён потрепал его по волосам и улыбнулся: — Смирение, мой юный друг, одна из самых главных благодетелей. Ильван не понял, почему, но послушался. Ярмарка была в центре города. Большая, яркая, красочная. В центре площади даже поставили карусель! А по периметру были лотки: самые разные. Кузнечные, оружейные, с едой! Сиротских детей водили на ярмарки, но последние три похода Ильван пропустил — дядька Ри говорил, что плохим мальчикам радости не положены. Оставлял либо в погребе, либо, если спина кровоточила, на кровати. В ошейнике, прикованным к изголовью. Длина цепи всегда была разной, в тот раз — достаточной. Хён хмурился, когда взвешивал цепь, а Ильван рефлекторно съёжился. — Я тебя не обижу, — мягкое прикосновение к волосам и леденец на палочке, когда они всё-таки дошли до ярмарки. Ильван пытался не показывать, что спина болит, но в какой-то момент хён присел и попросил забраться к нему. Ильван хотел отказаться, но противиться мягкому голосу не смог. А потом, когда хён поставил его и протянул леденец на палочке в форме солнышка, вспомнил предположение старшекурсника и втянул щёки — что-то такое он точно где-то видел. Хён в ответ потрепал его по щеке и сказал так не стараться — он купит ему ещё. Ильван зарделся и отвернулся — картины на деревянных дощечках были очень красивые. — Хочешь научиться также? — хён заметил его интерес, чем ввёл Илю в ещё большее смущение. — Я хорошо метаю ножи! — Ильван промямлил, пряча леденец во рту, и сам достал спрятанный в рукаве ножик. — вот! — он подкинул его и поймал чётко за рукоять второй рукой. — Правда? — хён мягко улыбнулся ему и повёл в лавку: там разыгрывали призы за попадание в яблочко. Иля справился с пятого раза и получил в награду несколько медяшек — хватит на целых два леденца. — Рисовать тоже можно… – Иля замолк, не распознав по выражению лица эмоцию хёна. Доволен? Или разочарован? — Ты мододец, — хён погладил его по волосам и отвёл в оружейную лавку. — Дайте нам что-нибудь меткое по руке, — быстро, чётко, приказно. Белое солнце в груди вспыхнуло, заставив кровь прильнуть к щекам, и Ильван вдруг чётко почувствовал себя способным. А потом хён повёл его обедать. Во взрослое заведение. Дядька Ри запрещал туда заходить. Даже пробегать мимо! И стоять там, ожидая монеточку. А тут вдруг! Ильван смотрел во все глаза и даже забыл о том, что у него болит спина — в кармане была горсть выигранных монеток и целых пять ножичков! Они были меньше предыдущих, но острее, и Ильвану не терпелось испробовать их. А в этом заведении была мишень. И белое солнышко его подталкивало: — Я стану Воином! — он прошептал, сжав в кулаке скользнувший в ладонь ножик и нахмурился, посмотрев на центр деревяшки, подпирающей дальнюю стену. — Улыбайся, — хён тихо рассмеялся, потрепав его по щеке. — А, — Ильван поспешно вернул лицу улыбку и вышел из-за стола. Людей было много, но все сидели по столам и места перед ним и мишенью было достаточно. — У меня получится. Первый ножик пролетел мимо, и хён, мягко коснувшись его поясницы, посоветовал подойти чуть ближе. Ильван вытащел ножик и отошел на пару шагов назад — надо было привыкнуть к весу стали. Лёгкие, быстрые, молниеносные и острые — на руках выступила кровь. Ильван кинул ещё один — на пробу. Он скользнул в мишень так плавно, что у Или перехватило дыхание. Слишком бесшумно. — Продолжай, — голос хёна окутал его мягким облачком, а солнышко в груди напомнило о том, что вообще-то на улице тепло. Ильван громко выдохнул и попробовал ещё раз. Время летело быстрее ножей, но в какой-то момент он понял, что попадает туда, куда хочет. И отошёл чуть дальше. А потом его ножа коснулся другой. Распорол мишень, заставив маленький ножик Или свалиться на пол. Оглушающе. Ильван сглотнул и обернулся — хён улыбался ему. — Ты сможешь лучше, — он жестом позвал его за стол, и Ильван, впервые за две вечности, наелся досыта. Вера хёна в него окрыляла. Ильван не знал как выразить свою благодарность и потому улыбался, пытаясь научиться чувствовать телом ножи — чтобы те случайно не потерялись. А на выходе из таверны они столкнулись с грузным мужчиной: — Вы мне должны три золотых за мишень или, — он взял Ильвана за плечо, — могу принять оплату мелким. — Нет, — такое чёткое «нет». Ильван моргнул, задержав дыхание, а когда открыл глаза, громила, сжимавший его руку, валялся на полу и скулил, держась за своё запястье. Ильван инстинктивно коснулся своего и поднял глаза на хёна. — А, — он открыл рот, чтобы выразить восхищение, но хён улыбнулся ему и ласково потрепал за щёчку: — И в обиду не дам. После этого хён стал забирать Илю практически каждый день. Вместе с ним в Храм ездили и другие мальчики — кто-то учился петь, кто-то помогал на кухне, кто-то помогал переписывать Священную книгу, а кто-то даже писал под диктовку! Иля пытался расспрашивать их о том, как идут дела, но те, завидев хёна, отворачивались и на контакт не шли. Поначалу это обижало, но, предоставленный самому себе, Иля быстро научился тренироваться. Он метал ножи, учился держать руки вытянутыми, лазал по всему Храму и ждал, пока хён закончит все свои дела, чтобы поболтать с ним. — Как ты себя чувствуешь? Ильван никогда не понимал этот вопрос. Обычно он гладил себя по животу и благодарил за еду, а потом показывал хёну, чему он научился сегодня: фокус с монеткой, подтягивание с кувырком, ножевая розочка, мостик — каждый день что-то новое. Хён смеялся, гладил его и аккуратно касался пальцем груди: — Нет, Иля, что ты чувствуешь здесь? Тут Ильван обычно краснел и ничего не чувствовал. А хён, посмеиваясь, каждый раз рассказывал ему притчу, которая как-то отражал сегодняшний день. То о кошке, словившей слишком много мышат — Ильван съел слишком много пирожков, то о мальчике, подлетевшем к солнцу — Ильван забрался под самый купол Храма и пугал прихожан, свисая с перекладины, то о говорливой птице, пропустившей за праздными беседами время, когда надо было готовиться к хладозимью — Ильван почти весь день лежал на траве, смотря на небо. И всегда спрашивал о том, что Иля думает, чувствует и понимает из этих историй. А потом решал с ним задачки: куда надо передвинуть палочку, чтобы равенство стало верным; может ли лжец сказать «я лгу»; как надо переправить козу, волка и капусту, чтобы они друг друга не съели. Ильвану они нравились больше медленно-осуждающих его поступки сказок, и он сосредоточился на них. А хён, увидев его рвение, подарил ему несколько книг подобных загадок. И за каждый правильный ответ давал Ильвану леденец. Или ягодку. Или пирожок. Что-то сладкое и лёгкое. И, конечно же, учил метать ножи — это было самое любимое. Больше всего Иле нравилось, когда хён показывал ему новую стойку. Каждое прикосновение распыляло солнышко в груди, наполняя ребёнка радостью, и тот прикусывал губы на старания. Хёну это не нравилось: — Когда ты делаешь так, — он касался его лба, — все сразу понимают, что тебе тяжело, — он улыбался и оттягивал его щёку, — надо улыбаться, Иля. — Почему? — трюк же действительно тяжёлый: надо выкинуть ножик из-под левой руки так, чтобы он её не поцарапал. А у Ильвана уже живой кожи на предплечье не осталось. — Разве ты не хотел стать воином? — хён рассмеялся и слегка изменил угол наклона локтя мальчика. — Им всё легко? — Ильван кинул ножик и чуть не вскрикнуть — из запястья брызнула кровь. — Они не показывают слабости, — хён слегка нахмурился и, приложив палец к губам мальчикам, кивнул, мол на сегодня хватит. А потом перевязал ему руку и дал с собой красный сок, наказав не драться со сверстникам. Хотя не то чтобы Ильван с ними взаимодействовал. У него был хён, и этого было достаточно. Хотя дядька Ри и пытался его привлечь: с мелкими сказку почитай, этим балбесам таблицу умножения объясни, со старшими сходи цветочки полей. — Покажи, в конце концов, чему там тебя научили в Храме. — Я не буду цирковой зверушкой! — и громкое хлопание дверью. Конечно, дядька Ри всегда открывал её, тащил за ухо в общий зал и кидал в колодки. Надевал шуточный колпак и заставлял подпрыгивать, тыкая раскалённой кочергой по ногам, приговаривая: — И кто из нас тут шут гороховый? И ночь, конечно же, на горохе. Дети смеялись, потому что Ильван, помня заветы хёна, улыбался, но не пытались помочь. И иногда это обижало: — Почему они не дружат со мной? — он лепил птичку — хён решил, что сегодня они будут заниматься скульптурой. Руки по локоть в глине, одежда перемазана, а волосы отросли настолько, что лезли в глаза. — Почему ты не дружишь с ними? — хён приподнял бровь. — Я дружу! — Ильван насупился. — А кто отказывается делиться знаниями? — хён тихо рассмеялся, и Иля кинул в него шариком из глины. Тот попал ровнёхенько в грудь, но вместо «что ж ты творишь, бестолочь», Ильван услышал: — Молодец. Меткость явно стала лучше. Чуть ли не первая похвала из уст хёна. Ильван замер и от смущения опустил глаза в пол, а белое солнышко сделало кульбит и схлынуло куда-то в низ живота. А потом наступили дожди, дороги размылись, и дядька Ри сказал: — Кончилась пора очарованья, — быстрый взгляд в сторону Ильвана, — наступило время поучания. И велел всем открыть учебники. Ильван посмотрел в окно — хотелось к хёну. Он так привык к нему. К его голосу, рукам, улыбке. Сложно возвращаться в серые будни приютской школы и слушать, как дядька Ри рассказывает, что он и так знает. Да и эти падающие листья…будто забирали и его радость. Он молчал, фыркал и практически ничего не ел, шипя на тех, кто пытался подойти к нему. Даже ножичками кидался — Ильван уже умел попадать в яблочко с двух метров. Но хён не возвращался. — Он не бросил тебя, — дядька Ри протянул ему тарелку с кашей, — надо поесть, Вани. — Меня зовут Ильван, — он показал язык и подтянул колени к груди, покачав головой. — Конечно, — дядька Ри вздохнул, — ты же знаешь какие там дороги, Вани. Чуть-чуть подмёрзнет, и он сразу вернётся. — Меня, — Ильван нахмурился сжав ладони в кулаки, — зовут, — он зло вскинулся, посмотрев дядьке в глаза, — Ильван! — Поешь, — дядька Ри вздохнул и взъерошил волосы мальчика. — Стричь он тебя давно запретил, но ничего не говорил про краску, — на его лице появилась добродушная улыбка, а в глазах заплясали огоньки. — Она жжётся, — Ильван повёл плечами, но кашу всё-таки взял. — Зато какая месть, — дядька Ри подмигнул ему и ушёл. А через неделю, когда хён до него доехал, первое, что он сказал, увидев Ильвана было: — О. Ильван хотел очень многое сказать. Он не спал ночами, продумывая обвинительно-карательную речь о том, что его все бросили. Но как только увидел глаза священнослужителя стушевался и тихонько спросил: — Не нравится? — Отрастут, — он бросил и легко взъерошил Иле волосы. У того поникли плечи, а белое солнышко начало жечься — Ильван даже схватился за живот. — Рыжие волосы накличут беду, — дядька Ри подошёл и взъерошил Иле причёску. — Я предложил. — Ясно, — хён кивнул и наклонился к Иле, присев на корточки, — пока меня не будет, учись хорошо, — он щёлкнул его по носу, — и не хмурься, ладно? — и благословил мальчика поцелуем в лоб. Иля последовал совету хёна. Попытался. И с удивлением обнаружил, что он уже знает всё, что может предложить ему дядька Ри, легко решает любую задачу из книг хёна и попросту не знает, чем себя занять. А книги — это дорого, и никто их ему не даст. Ильван поскучал несколько дней и пошёл добывать знания на улицу. Выбор, собственно, был невелик: лекарское да кузнечное дело. Больше ничем таким в деревне не занимались — урожай бы собрать да десятину выплатить. И если кузнец Ильвана пугал, староста сетовал на то, что он особенный и в поле не работает, то врачеватель… вроде бы был добрым старичком. Ильван редко его видел — только когда дядька Ри перебарщивал с наказанием, и Ильван не мог шелохнуться от боли больше недели. Тогда он мазал раны какой-то мазью, обзывал его веснодурным мальчишкой, и всё проходило. Он даже не знал, где он живёт, но домов-то было не так много, а тех, на котором был лекарский знак — змея, обвившая посох — и того меньше. Собственно, перед одним из таких Ильван и остановился. Он набрал в рот воздуха и постучал. — Кого это там принесло? — дверь ему открыл ворчливый старичок. — Меня зовут Ильван, — он представился и поклонился. — А, дурной мальчишка, — он прокряхтел и посторонился, чтобы Иля смог зайти. — Что-то твои волосики побелели. — Я хочу учиться! — он прижал руку к груди. — Хочешь стать лекарем? — он невесело усмехнулся. — Таким, как ты, место на помойке. — Я знаю всё, что может дать мне дядька Ри! — Ильван нахмурился и топнул ногой. — А хочу знать больше! — Шёл бы тогда работать, — старичок ворчливо покачал головой и пошёл внутрь комнаты. — Священнослужитель сказал учиться! — Ильван скрестил руки на груди. — Ах, священнослужитель… – взгляд врачевателя изменился. И брови разгладились. — Ну это, конечно, меняет дело… — Так возьмёте? — Иля спросил тише. — Закрой дверь и проходи. Господин Линь — врачеватель просил называть его именно так — учил его практическим вещам. Перевязка, приготовление мазей, растворов, зелий. Хотя деревня и была маленькой, к нему постоянно шли люди. Ильван удивился тому, сколько приютских детей заходит. Такие пустяки — синяки да растяжения. — Уж в наше время! — он закончил обрабатывать ушиб мальчишки лет восьми и хлопнул себя по бедру. — Разнежился дядька Ри с маленькими, — обида за то, что его наказывают жёстче, тлела уголёчком в груди. — Ты просто терпишь до последнего, чем доводишь его, — старческое ворчание заставило Илю закатить глаза. Ничего он не терпит до последнего. Вот хёна ждёт. Не бежит к нему. Учится. В перерывах между практикой читает книги, которые нашёл у врачевателя, тренируется и почти что ни с кем не разговаривает. — Он тебя хоть кормит? — снова дядька Ри со своей кашей. Хён кормил его булочками. — Всё в порядке, — Ильван сидел на кровати и пытался сосчитать в уме: сколько надо положить вербены и аколотля, чтобы получить мужий вор? — Мне не нравится твоё настроение, — прикосновение ладони к голове было не таким как у хёна. Более жёстким и тяжёлым. — С каких пор вас это заботит? — Ильван усмехнулся, подняв на него взгляд. — Ты стал тише, — дядька Ри покачал головой и убрал руку, — раньше кричал, бился и взбрыкивал. — А сейчас кобылка успокоилась, — Ильван резко встал. — Я учусь врачеванию у господина Линя. — Молодец. Эта похвала даже не позволила улыбнуться — вот если бы так сказал хён! Ильван стиснул зубы и вышел из комнаты — сегодня надо будет проверить расчёты, почитать про травы и помочь врачевателю приготовить настойку для жены Старосты. В этом была некая полезность. Солнышко в груди Ильвана крутилось как колесо — оно хотело помогать людям. Быть нужным. Это грело изнутри и позволяло забыть о том как холодно стало без хёна. А потом, когда листья окончательно слетели с деревьев и пошёл первый снег, к господину Линю пришли ученики — деревенские. Кто-то помладше, кто-то постарше. И Ильван резко почувствовал себя лишним — те невзлюбили его, шептались за спиной и не давали учиться, отбирая книги, посуду для приготовления зелий и тетради, в которых Ильван перерисовывал растения, чтобы лучше запомнить. Вскоре он стал мальчиком на побегушках: подай, принеси, вымой. Учиться получалось только смотря на других, и это заставляло себя чувствовать вторым сортом. А игнорирование господина Линя, полностью переключившихся на старых учеников, бесило: — Деревенские считают нас ниже себя, — Ильван кинул нож ровнёхенько в спинку стула, на котором сидел Старшой. На два сантиметра правее его плеча. И достал второй ножик, поиграв с ним в ладони. — И что предлагаешь? — тот поднял на него взгляд и достал ножик. — Подстилка санкра посмела мявкнуть? — кто-то попытался пошутить, и Ильван, не думая, обернулся и резко ударил под дых — так учил его хён. Парень согнулся пополам и охнул. — Зубки прорезались, значит, — Старшой ухмыльнулся, протянув Ильвану рукоять его же ножа. — Так что ты хочешь с ними сделать? — Войну, — Ильван ухмыльнулся и оскалился, — я хочу устроить войну. Первый рейд было решено совершить против сына старосты — он зазнался и был не прав. Ильвану было наплевать в чём — он хотел показать деревенским, что нельзя его задвигать. К тому же, у господина Линя прибавится посетителей, и Ильвану дадут в руки что-то помимо тряпки. План со всех сторон был хорош. Они надели капюшоны и пошли к дому Старосты поздно ночью. Договорились открыть курятник — сын был за него ответственным. И немного попугать куриц. Перенести их на крышу дома и спрятать в дымоходе — сыну старосты наверняка не поздоровится. На крышу лез Ильван, а старшие со своей командой передавали ему птиц. Те кудахтали и царапались, но держались крепко — чтобы они не упали Иля подложил сетку в дымоход. Правда, куриц было много и пришлось складывать их одну на другую, но в целом план был выполнен успешно. А утром сын старосты сломал ногу, неудачно упав с крыши, пытаясь достать несушек. Ильван хотел помочь — всё-таки перелом был открытый и в этом есть часть его вины, но господин Линь, увидев перья в его волосах, прогнал: — Дурным мальчишкам не место в медицине! и отправил к дядьке Ри деревенского, чтобы тот рассказал о произошедшем. Солнышко в груди жгло сильнее, чем плётка дядьки Ри, разбивающая его спину на тысячу осколков. Даже холодная ночь на привязи — на этот раз дядька Ри привязал его к крыльцу — так не терзала, как солнце, повторяющее, что он — плохой, и ему не место среди хороших. — Держи, — Старшой присел рядом и протянул ему жареную ногу от курицы. — Трофей. Ильван отвернулся. Разговаривать не хотелось. — Меня он тоже бил, — на плечи Ильвана опустилось одеяло, — спасибо, что не сдал. Ильван ткнулся лбом в перила и слабо кивнул — сил на взаимодействия не было. А Старшой поставил тарелку с едой и, вздохнув, поднялся: — Не важно, кем тебя считают они, — он взъерошил Ильвану волосы, — важно, кем себя считаешь ты сам. И ушёл. Ильван взглянул на тарелку, и, в свете выглянувшей луны увидел своё отражение. Хмурое, худое лицо и слезящиеся огромные глаза, под которыми его ненавистное проклятье — россыпь огненно-алых точек. Злость взметнулась так высоко, что Ильван отбросил тарелку и обнял себя руками, подтянув ноги к груди. Захотелось плакать. Белое солнышко прошептало голосом хёна «улыбайся», и Ильван закусил губу — как? И, самое главное, кому? Оказалось, улыбаться можно своим. Упражняться в метании ножей, учиться драться — хён же не сказал, чему именно надо — становиться лучшим. Ильван быстро нашёл своё место в банде старших — он мелкий, худой и юркий. Пролезет под забором, украдёт булку у пекаря и легкой пойдёт на авантюру: а давай раскрасим дверь кузнеца в ярко-красный цвет поспевшей рябины? И напишем что-нибудь неприличное. Не то чтобы он чувствовал себя плохо в этой банде выкормошей, но солнышко в груди явно хотело не этого. Оно тосковало, и Ильвану казалось, что он тонет — бесконечно тонет — а воздух всё не заканчивается и не заканчивается. Дядька Ри ворчал: — Думаешь, этого он хотел? — Ильван сидел перед ним с разбитым носом и ждал, пока остановится кровь. — Я учусь драться, — мальчик шепелявил из-за разбитой губы. — Нет благородство в уличной драке, — дядька Ри вздохнул, — покажи, что под рёбрами. — Ишь чего! — Ильван вскинулся, выставив руки перед собой. Старшой объяснил ему, что раздеваться перед мужчинами нельзя. — Показывай, Вани, — дядька Ри вздохнул и с силой сжал запястья мальчонки. Ни ловкость, ни брыкание, ни укусы — ничего не могло его остановить. Рубашки Ильван лишился, и в отместку прошипел: — Вы меня тоже бьёте! — Но не по животу же, — дядька Ри снова вздохнул, — пойдём, надо показаться господину Линю. — К нему не пойду! — Ильван скрестил руки на груди. — Да и не болит совсем! — Внутренние кровотечения опасны, — дядька Ри покачал головой, — давай так, малой. Ты два дня хорошо себя ведёшь, и на выходных мы съездим в город. Ильван резко повернул к нему голову и коротко кивнул, сжав ладонь в кулак. Солнышко в груди встрепенулось. Может, можно будет сбежать? Ага, как же. Дядька Ри надел на него ошейник и водил по городу как собаку. Люди смотрели на него и шептались, тыкая пальцами. А тех, кто подходил, дядька Ри отпугивал смешком: «Осторожно, злой, кусается». Была бы лишняя деревяшка — написал бы и повесил на грудь. А так — натягивал цепь, если Ильван отходил далеко и давал подзатыльники, если засматривался. — Выбирай, — дядька Ри привёл его в книжную лавку ровно в тот момент, когда Ильван уже думал начать вести себя как злая собака, раз дядька Ри его таковой считает. — А? — он не поверил. — Алхимия, медицина, математика, — дядька Ри пожал плечами, — только не историю, не потянешь, — и слегка дёрнул ошейником. Ильван сглотнул. И, прослушав шутку паренька, смотрящего за книгами, осторожно коснулся первой попавшейся. Солнышко в груди сделало кульбит, носа коснулся аромат старых страниц, и мир резко стал ярче. Ильван задохнулся — книга! Настоящая книга. Не тонкие переплетёные странички от хёна, и не один потрёпанный учебник, доставшийся их приюту лет двадцать назад, а настоящая, толстая книга! С формулами и какими-то непонятными картинками: склянки? Колбы? Ильван пытался запомнить всё по максимуму. Он просто замер посреди комнаты и читал. — Мда, — дядька Ри устало вздохнул и погладил Ильвана по волосам, когда он, кажется, разобрался в устройстве дистиллятора и даже понял зачем он нужен. — Я купил учебник по естественным наукам, Вани. И даже не один, — он похвастался, приподняв сумку и взъерошил Ильвану волосы. — Пойдём. За книжной лавкой снова стало серо. И глубоко. А в карете Ильван обнял руками колени и уставился в окно, сомкнув губы. — Улыбнись, Вани, — дядька Ри снова потрепал его по волосам. — В город съездили, вкусно поели, книг купили. Ты чего? — Ничего, — он натянуто улыбнулся, вспомнив заветы хёна и, неожиданно для себя, пожаловался, — я даже не запомнил, что мы ели. — Из-за этого? — дядька Ри полез в нагрудной карман за ключом. — Я же знаю, что ты сбежишь при первой возможности. — Сбегу, — Ильван кивнул и покачал головой, — но не из-за цепи. — А что тогда? — волос коснулась лапища дядька Ри, и Ильван услышал, как щёлкает замок ошейника. — Скучаю по нему? — Ильван спрятал лицо в колени. — Я не знаю. Всё серое, безвкусное, далёкое и тихое. — А с ним? — дядька Ри вздохнул. — Поярче, — Иля тихо пожал плечами. — Я и дерусь-то, чтобы стало поярче. — Бедное дитё, — лапища дядьки Ри коснулась его затылка, и Ильван с удивлением понял, что его гладят. — Ну, хочешь, покрасим тебя? Ильван отстранённо кивнул и уставился в небольшое окошко — снег лежал уже вполне уверенно. В приюте дядька Ри выделил ему и нескольким другим мальчикам отдельную комнату: «учитесь лучше, может, толк из вас выйдет». По началу солнышко зажигалось каждый раз, когда Ильван открывал книги, но чем чаще он всматривался в буквы, тем тусклее ему становилось. Другим было интересно, а ему — всё понятно. Мальчишки обижались на это: «Докажи!». И однажды Ильван не выдержал — пошёл к Старшому — надо было совершить набег на кузнечную лавку. Потому что в деревянных кружках и огне свечи реакция не шла. Да и у господина Линя стояло специальное оборудование для создания зелий — ясно, почему у него не получается повторить простейший рецепт из целительской книги. И плевать, что для повторения нужны шарообразные колбы, оптимальная температура и правильно посчитанная масса ингридиентов. — У него такого нет, — Старшой пожал плечами, сузив глаза. — Мне нужна всего ночь, — Ильван дёрнул плечом, — расплавлю песок и залью в форму, — он кивнул в сторону шара, вылепленного младшими по его полуигривой просьбе. — А ты мне что? — Старшой приподнял уголок губ и скучающе подпер щеку рукой. — А что хочешь? — Ильван скрестил руки на груди и улыбнулся, опустив голову. — Хочу рекомендацию во флот от твоего хёна, — Старшой рассмеялся и поднялся. Ильван встретился с ним глазами и коротко кивнул. Не он один хочет быть воином. И если Старшой лучше дрался, то Ильвану надо лучше… взрывать? Лечить? В любом случае ему нужны приборы. И улыбаться. Потому что — Иля был уверен — если бы не его улыбка — Старшой не стал бы ввязываться. Всё шло хорошо, пока Ильван не решил, что закрыть сосуд, чтобы песок побыстрее нагрелся и расплавился — хорошая идея. Давление выбило крышку и та образовала дыру в крыше кузни. Притом так неудачно, что крыша попросту рухнула — Ильвана чудом не задело. А утром дядька Ри пришёл к нему с подарком: — Рей сказал, что тебе нужны приборы, — он протянул Иле мешок склянок, — обещаешь не пить? — и какую-то тёмную бутыль. — А? — Ильван не поверил. — Ну, это для практики, — дядька Ри пожал плечами, — может, детишек подлечишь? Холода нас никогда не щадили. Ильван кивнул. Солнышко снова сделало кульбит, и заставило признаться: — Лавка кузнеца… — Не выходи из приюта, хорошо? — рука дядьки Ри погладила Илю по волосам, и тот слабо кивнул. И занялся опытами. Тут у него появился соперник: Рею хорошо давались камни — он мог добыть золото из ничего, а Иля быстро освоился с органикой. Дольше, противнее, сложнее, но зато никто из приюта не заболел. А потом приехал хён. И первое, что он сделал, это улыбнулся и мягко спросил: — Ну что, проверим как ты тут без меня? Иля хотел рассказать ему: про господина Линя, кузнеца, город, книги… Но хён просто посадил его в класс, а на попытку Или заговорить и улыбнуться, посмотрел так, что к горлу почему-то подкрался комок слёз. — Мы вообще-то тоже занимались! — Рэй, наверное, хотел помочь, но после того как вся комната наполнилась людьми, к скребущемуся чувству в горле добавилось солнышко, начавшее плавить живот. Иля нервничал, пока хён писал на стене задачки. Его спина была твёрдой, напряжённой и настолько холодной, что у Ильвана закружилась голова. Первую задачку он решил быстро — она была из учебника, вторую тоже — простое уравнение, а вот последние были из учебников, которые ему купил дядька Ри. И они были посложнее. Ильван ломал над ними голову всё время, отведённое хёном на решение и чувствовал себя взволнованно-неуверенно. Утешало только то, что из всех тех, кто решил их вместе с ним, соперничать мог только Рей да Гербер. И то последний вряд ли справится с математикой — он был хорош в абстракции, а не в уравнениях. Но Ильван всё равно жутко нервничал. И когда хён забрал листки, и когда начал их проверять, выгнав их за класс. Рэй пытался обсудить с ним решение, но Ильван мог думать только о том, сильно ли разочаруется в нём хён. И на сколько сильно всё плохо? Солнышко жглось так, что Нэнька пошутил, мол Ильван сейчас обделается от страха, а Рин, закатив глаза, освободил ему место на скамейке. — Аппендицита нам только тут не хватало, — Рэй сочувственно погладил его по голове. — Да он просто переволновался, — Риди закатил глаза, — хён же приехал. Ильван слабо кивнул — голова кружилась и подташнивало. Если бы он стоял — он бы точно упал, солнышко сместилось с живота в ноги, и стало совсем уж плохо. — Ничего, — на плечи Ильвана опустились чьи-то руки. Кажется, Регбер. — Будет кому отсасывать, — он рассмеялся, слегка сжав плечи мальчика, — а то хуй Старшого поднадоел небось. Солнышко резко прыгнуло — от середины бёдер к сердцу, и Ильван резко, сильно ударил Регбера в щёку. Голова того отлетела, он сам упал, и в этот момент дверь в класс открылась. И Регбер заревел: — Он сумасшедший! — он прижал руку к щеке и беспомощно посмотрел на хёна. — Ильван дерётся! — Послушайте, — Рэй встал перед Ильваном, подняв руки вверх. — Неважно, — резко и низко. — Поговорим о благочестивом поведении после того, как поймём, есть ли в нём вообще смысл. Ильван, на негнущихся ногах, зашёл. Рэй усадил его рядом с собой и сжал руку мальчика. Ильван чувствовал его пальцы на своей ладони и пытался это осознать — всё-таки, его впервые так касаются. Но все мысли неслись мимо чужой руки, мимо парты, мимо доски, которую никто не протёр. Они стремились к голосу хёна, омывали его тональность и пытались осознать уголки. Он злится? Разочарован? Устал? Ильван не понимал, что он говорит. Кажется, просил Риди объяснить первую задачу. Кажется, называл оценки. Голова кружились и единственное, что Ильван видел — это пятно на деревянной стене. Раньше, когда бревно ещё было деревом, там была ветка. Маленькая. Сучок. Ильван почувствовал как уголок губ скользит вверх — на мгновение он почувствовал себя маленькой затерянной веточкой. Не вошедшим в единый монолит. — Ильван — четыре, — недовольство в голосе рассекло грудь так, что Ильван отчётливо услышал свист плети, ломающей рёбра, — Рэй — пять, — а тут хён улыбнулся. Ласково так. Одобрительно. Солнышко сорвалось. Ильван резко выдернул руку и вскочил с места. Он оттолкнул поднявшегося за ним Рэя и выбежал из класса. Пара рывков вперёд, толчок и холод, пробравшийся сквозь рубашку. Ильван моргнул и побежал. Прочь из этого дома. Прочь от хёна, Старшого, Регбера. От дядьки Ри. И от аппарата по созданию эфирного масла, который осталось доработать совсем чуть-чуть, тоже. Прочь. Не в деревню, и не в Храм, где болота, а назад, за приют, в Беспродубный лес. В тёплые объятия Бога Ветра. Ильван не чувствовал почвы под ногами. Только тысячу холодных иголочек — любимое орудие бессмертного — забирающихся под рёбра. Они втыкались в солнце, заставляя его истекать белой кровью. Вязкая, яркая, сочащаяся. Она подстёгивала Ильвана и заставляла бежать его быстрее, дальше, глубже. Мимо голых деревьев, по белому снегу, не пугаясь лесных звуков и не чувствуя усталости. — И что ты хочешь доказать? — голос, то ли хёна, то ли дядьки Ри, коснулся его справа. Ильван от неожиданности повернулся. Яркие, алые глаза заставили его остановиться и замереть. — Никто не пошёл за тобой, — высокий голос рассмеялся слева. — Ты никому не нужен, — откуда здесь господин Линь? — Дрянной мальчишка! — Ильвану почудилось, что его ударили под дых, и он упал. — Ч-что вам надо? — собственный голос дрожал. Страх заставил его отползти. — Ты думаешь, Бог примет тебя? — смех был совсем не добрый. — С твоим-то проклятьем? — Рэгбер? — Недоразумение, — женский шёпот мурлыкнул на ушко, и Ильван закрыл глаза, сжавшись. — Ничтожество, — голоса кричали ему, шептали, обещали, что будет больше боли и заставляли сжиматься. — Никто, — жаркий шёпот в губы, — никогда, — в правое ухо, — не будет, — в левое, — на твоей стороне, — это прозвучало изнутри. Жёстким, уверенным шёпотом всезнающего существа. Ильван чувствовал, что дрожит. Кажется, что-то красное капает на запястье и что-то острое тычется в предплечье. Боль должна была его отрезвить, но вместо этого топила глубже, делая голоса чётче, ярче, громче. — Вы не настоящие! — настоящие бы уже что-то сделали? — Иля? — хён? это хён? — Помогите! — Ильван закричал, зажмурившись и резко обняв себя руками. — Боги, — голос хёна раздался совсем близко. — Что ты наделал? Ильван плакал, пытаясь защититься. Он должен быть в реальном мире, чтобы остаться здесь. А чтобы быть в реальном мире, надо чувствовать боль. Это его пальце на рукоятке, да? И это они? Это его кровь? — Мальчик мой, — хён куда-то нажал, и пальцы разжались, выпуская нож в снег. Он мгновенно утонул в сугробе, и Ильван хотел опустить руку — надо найти, но вдруг резко почувствовал себя прижатым. Его подняли на руки и прошептали, — не плачь, — и, кажется, даже поцеловали. А затем мягко, по-доброму, как прежде, прошептали. — От улыбки станет всем теплей. Ильван почувствовал, как внутри всё сжимается. Он попытался улыбнуться и понял, что щёки что-то режет. На мгновение вспомнилась угроза Риди — срезать веснушки, и солнышко внутри пожалело о том, что никто так этого и не сделал. Вернётся — Ильван обязательно этим займётся. И тогда все будут его любить. — Все беды от них, — он всхлипнул, ткнувшись в плечо хёна. — От улыбок в мире радуга проснётся, — хён воспротивился, добавив в голос нотку веселья. — Поделись улыбкою своей, и она к тебе ни раз ещё вернётся. Доброта в голосе хёна, его тёплые руки и общий стресс сегодняшнего глаза усыпили Ильвана. А очнулся он в своей кровати. С перевязанной рукой и ошейником на шее. В комнате было тихо. А он сам закутан в несколько одеял. Сознания хватило только на то, чтобы ощутить холод ошейника, а после — снова темнота. Утро скользнуло на глаза красным заревом. — Ты нас здорово напугал, Вани, — дядька Ри сидел на его кровати и, увидев, что Ильван очнулся, погладил его по волосам. — Всегда знал, что ты сбежишь при первой возможности, но чтобы в Проклятый лес? Жить надоело? Он не звучал по-злобному, но Ильван не знал как объяснить. Поэтому просто открыл глаза и приподнялся на локтях, смотря на дядьку Ри исподлобья. — Поешь, пожалуйста, — дядька Ри протянул ему миску с кашей. — Хорошо, — Ильван взял её и слабо кивнул, — спасибо. — Кхм, — хён, вышел из-за кровати и сел на соседнюю. Ильван кожей чувствовал его взгляд. — Как ты себя чувствуешь? Ильван замер, уткнувшись взглядом в тарелку. Единственное, что он чувствовал — это стыд. И боль в животе от разъедающего его солнышка. И страх, оставленный голосами. И боль в руке. Много чувств. И ничего, за что можно было бы натянуть улыбку, но Ильван постарался. Ради хёна и его…одобрения? — Лучше? — он не знал правильный ответ, но вряд ли хён будет доволен правдой. — Почему ты убежал? — Ильван не понимал этот тон. — Вани всегда убегает, — дядька Ри вот точно недоволен. — Не дело это для война, — цепь на ошейнике натянулась, и Ильван выпрямил спину, — убегать при виде опасности. — Простите, — мальчик прохрипел, зажмурившись, и цепь резко дёрнулась. В глазах потемнело, а миска с недоеденной кашей упала на колени. — И ни одной попытки снять ошейник… — прозвучало задумчиво, а в следующую секунду шеи коснулась искорка. Она позвала друзей, и Ильвану показалось, что его шею сейчас оторвут от тела. Пламенная, обжигающая боль — ровно там, где ошейник касался кожи. Мальчик вскрикнул и коснулся ошейника рукой, попытавшись оттянуть его от шеи. И тут же боль перенеслась на пальцы — руку охватил огонь, и Ильвана затрясло. Каждое прикосновение с раскалённым металлом преумножало эту боль так, что порез на руке забылся, и Ильван вцепился в него. Боль от прикосновения к ране заставила вскрикнуть, и Ильван свалился на бок, вжавшись в комочек. Кажется, ударился головой. Из глаз брызнули слёзы, а голос сорвался на хрип — боль была выматывающей. Жестокой. Беспощадной. Прекратилась она также внезапно как и началась. Ильван тихо всхлипывал, вжимаясь в одеяло. — Если наказывать его, то так, чтобы он понял, — милосердный голос хёна и мягкое прикосновение к волосам. И тихий, ласковый шёпот. — Ты же понял, Иля? — Д-да, — было хуже, чем в лесу. — Когда я вернусь — будь готов к пробежке, — ещё одно прикосновение к волосам. — И помни об улыбке, солнышко. Когда хён ушёл, дядька Ри коснулся его спины. — Поплачь, — он легонько погладил её, — станет легче. — Плачут девчонки! — Ильван сжался. Плакать хотелось, но дядька Ри его сам этому учил! Ещё когда он совсем малышом был! — Тогда поворачивайся, покажу тебе, что он сделал, — дядька Ри вздохнул, и Ильван резко повернулся: — Хён ничего не сделал, это магия Богов! — Смотри, — вздох дядьки Ри, кажется, услышал весь дом, — это, — он взял в руку что-то жёлтое, — лимон, — это, — он взял в ладонь цепь ошейника — цинковый сплав, а это, — он дал лимон Ильвану, и показал ему монетку, — медянка. — И что? — Ильван осторожно взял лимон в ладони и приподнял бровь. — Не знаю, — он пожал плечами, — он воткнул одно в другое, и ты скрючился весь. — Да ну, — Иля не поверил и ловко воткнул цепь от ошейника внутрь фрукта — туда, где виднелось отверстие. Отобрал медяшку у дядьки Ри, и резко вставил в лимон. Боль пронзила шею до того, как дядька Ри отбросил лимон в сторону. — Убедился? — он нахмурился. — Ага, — Ильван моргнул. — Вот это да. — Вот и славно, — дядька Ри поднялся, — не убежишь, если отстегну? — Нет, — Ильван коснулся пальцами ошейниками и, подняв руку, приподнял себе уголок губ, — я уже взрослый, — он раздвинул пальцы и приподнял второй, — умею учиться. — Сейчас принесу ещё каши, — дядька Ри покачал головой, но ошейник всё-таки снял. — Рэй о тебе беспокоился, не обидишь его, если пущу? — Рэй? — Ильван моргнул. — Почему? — Регбера же ты ударил, — дядька Ри взъерошил ему волосы. — Я, — Ильван покраснел — слова просились наружу, но дядька Ри, покачав головой, ушёл, не став слушать его. И почти сразу в спальню зашёл Рэй. — Прости, — он сел к Иле на кровать и опустил глаза, едва взглянув на него. — Я понял, что ты не до конца разобрался в теме, но не стал настаивать на разборе, потому что ты… — Упрямый? — Ильван подсказал, сжавшись в углу кровати. Он держал пальцами улыбку и опирался локтями на колени — если забыть о руке и страхе, то было даже нормально. Пока Рэй не приблизился. — Я, как старший, должен был разобрать, — он сказал это тише и зачем-то положил руку на плечо Ильвану. Тот дёрнулся, зашипев. — Я не маленький! — Это я большой, — Рэй согласно кивнул, — книги, которые купил дядька Ри, помогли бы мне… — он резко отодвинулся и перевёл взгляд на соседнюю койку, — но мне кажется, лучше остаться, — он пожал плечами и повернулся к Ильвану, улыбнувшись, — буду учить наших, чтобы они смогли поступить в какую-нибудь из Академий! — А? — Иля моргнул. — Ты хотел… — он прикусил губу и прошептал, — в Академию Шэла? — там учили врачевателей. Господин Линь рассказывал о ней — он готовил туда деревенских, но не надеялся на их поступление. — Или в военное, — Рэй пожал плечами, — мне нравится алхимия, — его искренняя улыбка заставила улыбнуться и Илю, — не важно уже. — Почему? — Ильван не понимал. У Рэя пятёрка. Отлично. Он знает больше. И умный. Зачем зарывать себя? — Ты… — Рэй почесал затылок и снова протянул к нему руку, но Ильван увернулся и выставил подушку в защитном жесте. — Говорю же: я нужен здесь. — Но… — Ильван хотел возразить, но Рэй встал, помотал головой, нервно сжал ладони в кулак и убежал. А Ильван, убрав остатки еды и промыв миску, увидел в воде своё отражение — ожоги на шее смотрелись жутко. Да и кровь на бинтах. Он опустил голову и закрыл глаза. Пытался вспомнить. — Ты чего так стоишь? — дядька Ри вернулся с кашей. — А Рэй — послушный? — Ильван не знал как сформулировать. — У него доброе сердце, — дядька Ри пожал плечами, — а что? — Он хотел поступить в Академию, — сколько ещё мальчиков этого дома мечтает о таком? — Знаю, — дядька Ри кивнул, — я просил у Священнослужителя рекомендацию, но… — Хён может помочь? — Ильван повернулся, резко выдохнув. — Вани… — Ильван увидел «да» в его глазах и мигом выскочил из комнаты. Надо поговорить с ним. Ильван побежал на улицу — наверное, хён там. Тот улыбнулся ему и, жестом приказав молчать, побежал прочь. Не очень быстро. Ильван понимал, что это тренировка, но солнышко бешено стучало в груди, прокручивая мысль о том, что Илю бросают. А потом начались тренировки — хён всерьёз занялся его образованием. Он не разрешал говорить о своём: каждый раз, когда Ильван пытался — молча улыбался и уходил. Солнышко в такие моменты опускалось куда-то вниз живота, Ильван сглатывал и бежал за ним. Получал прощение только после прохождения полосы препятствий — хён построил её со старшими и маленькому Иле было довольно сложно: всё-таки он был не таким высоким и, чтобы дотянуться до следующей перекладины, приходилось подпрыгивать. Иногда руки соскальзывали, и Ильван падал, больно ударяясь о снег. И если к порке он привык, то к синякам, мгновенно покрывшим тело — нет. Они томились весь день и к ночи начинали жечь так, что спать было невозможно — боль постоянно выдёргивала. В такие ночи Ильван шёл в лабораторию — когда же у него получится? Мазь от синяков — это же не сложно. Дядька Ри видел как ему тяжело. Он пытался передать ему баночку через Рея, но Иля наотрез отказался — он сам. А раздеть и намазать принудительно не давал уже хён — «Как он научится?». Чему конкретно Ильван должен научиться, он не знал, но упрямо продолжал тренироваться, учиться и проводить эксперименты. Больше всего ему нравилась алхимия — соревнование с Рэем, который никогда его не обзывал, были приятнее драк со Старшим и Регбером — те вечно пытались вывести на эмоции, а хён так душераздирающе качал головой, когда Ильван проигрывал. Хотя он и был самым щуплым! И драться было тяжело. Ильван этого не понимал и немного обижался. Но хён всегда приходил к нему ночью и читал притчи, сказки, мифы. Гладил по волосам перед сном. И иногда даже доставал сладенькое. Не получалось думать о плохом в такие моменты, хотя синякам было всё равно на улыбку хёна. Иногда от неё они болели даже сильнее. Так сильно, что хотелось выть. Но Ильван терпел и улыбался — хёну нравилась его улыбка, а когда он улыбался в ответ, солнышко в груди будто бы стирало все раны и становилось радостно. Ильван любил такие моменты. А когда темноты стало больше, чем света, хён принёс ему лыжи. Такие были у дядьки Ри, но он никому не давал на них кататься. — Давненько ты не был в Храме, — и помог ему встать. Поход до Храма был долгий — Иля постоянно заваливался, падая в снег, но хён терпеливо поднимал его, объясняя как держать равновесие. — Ты же лёгкий, не бойся, — и отъезжал подальше, чтобы Ильван, закусив губу, бежал за ним. — Он горит? — Ильван сглотнул. Издалека Храм светился рыжим. То ли страшно, то ли красиво. — Нет, — хён рассмеялся, — поехали. Оказалось, Храм украшен огнями. Ильван, увидев его, вновь почувствовал то детское, прошлогоднее ощущение — восторг, наполняющий лёгкие и радость, заставляющую улыбаться. Повсюду были украшения — ледяные сосульки в форме стрелы и лука — символ Бога Ветра, ледяные скульптуры, описывающие его свершения, символика других Богов и еловые лапки, показавшиеся Ильвану мягкими, пушистыми и доброжелательными. А запах. У Ильвана закружилась голова — он уже и забыл, когда в последний раз нормально ел. — Пойдём, — хён взъерошил его волосы и улыбнулся ему, помогая слезть с лыж. — Это… — Иле хотелось поделиться — великолепно! — Я бы взял вас на праздник Перехода, но, — хён покачал головой, — Настоятель считает приютских мальчишек грязными. — А? — стало обидно? — Возможно, ты его переубедишь, — хён подмигнул ему и повёл в Трапезную. Ильван выпрямил спину и расправил плечи — конечно переубедит! Первое, что заметил Иля, войдя в помещение — это тепло. Оно согревало изнутри и оседало на солнышке, превращая яркий белый свет в огонёк свечи. Захотелось смеяться, улыбаться и шутить. — Тут очень красиво, — он взял хёна за руку. Рэй однажды спросил его, почему он против прикосновений, но Иля же совсем не против! Просто они — не хён. — Рад, что тебе нравится, — тёплый голос, мягкая улыбка и лёгкое прикосновение пальцев к голове. Илю распирало от чувств: хотелось показать, как сильно он благодарен. Хён повёл его к столу. Даже погладил по руке. И дал ему кружку с каким-то напитком на дне. — Выпей, — хён улыбнулся ему. — Хорошо, — Иля послушно выпил и тут же закашлялся: жидкость была огненно горькой и рвало горло. — Тише-тише, — хён похлопал его по спине, — неужели в своей лаборатории ты ни разу не попробовал спирт? — Дядька Ри запретил, — Иля всё ещё кашлял. — А ты такой послушный, — прозвучало насмешливо, и солнышко резко сделало кульбит в живот, заставив Ильвана соннуться пополам. — Вообще-то да, — почему он сказал это вслух? — когда ко мне по-доброму, я слушаюсь! — Так к тебе все по-доброму, — хён пожал плечами, не убирая руки со спины мальчика. — Это неправда! — Ильван стукнул ладонью по столу, не контролируя громкость голоса. — Регбер ставит подножки, Риди не оставляет горячей воды, Старшой смеётся, когда я падаю, а Нини отбирает еду! Они все завидуют тому, что Вы ко мне добры! Хотя это тоже неправда! Вы не подсказываете мне на алхимии и требуете даже больше, чем от Рэя, который, я всё пытаюсь вам сказать, хочет поступить в Академию и стать врачевателем! А я хочу стать воином, мне эта алхимия и знание, как называются какие нервы не нужны вообще! А на полосе препятствий, — Ильван разбушевался и не заметил как вокруг них начали собираться люди, а рука хёна на спине стала тяжелее, — я же стараюсь! Но я мелкий и низкий! И я так часто падаю, что эти синяки! Я не могу уснуть от боли, а вы даже не помогаете! Я не понимаю почему именно я, и — тут у Ильвана кончился воздух, и он просто разревелся. — Осквернять Дом Радости слезами за две ночи до Перехода, — голос настоятеля звучал осуждающе, — зачем ты привёл его, Рэди? — Думал, он готов, — а голос хёна — разочарованно. Ильван разревелся ещё сильнее и кто-то поставил перед ним тарелку. — Поешь, — ему протянули полотенце и погладили по волосам. — Но… — это был уже хён. — Дай ребёнку поесть и нормально отдохнуть! — звучало агрессивно. — У меня приказ от Санкриата! — хён хлопнул ладонью по столу и забрал у Ильвана тарелку. — В моём Храме, — голос настоятеля звучал грозно. Он стукнул посохом по полу, и сказал уже тише. Свечи колыхнулись и на мгновение стало темно, — приказы Санкриата не первостепенны, — к Ильвану вернулась тарелка. — Кушай, — мальчика снова погладили по волосам. — Пусть поест и успокоится, — голос, как и освещение, выравнялся. — Дайте ему гостинцев и пусть уходит. — Ночь на дворе. — судя по голосу, хён был растерян. — Не место таким, как он, быть в Храме вблизи Перехода, — посох стукнулся о землю, и Ильван почувствовал себя так, будто его ударили. — Но… — хён попытался возразить, но свечи погасли, и Ильван от испуга зажмурился. А потом почувствовал объятия и звуки ударов — палкой по телу. Ильван едва дышал. Хён его защищает? — Прости, — он тихо прошептал, когда всё закончилось и алый свет под веками перестал мигать. — Поехали домой, Иля, — улыбка в голосе заставила Ильвана открыть глаза. Хён сидел на скамье, обнимая его за плечи и улыбался, второй рукой держась за живот. — Возьмём ребятам пирожки. Иля слабо кивнул. Закусил губу, чтобы не разреветься ещё раз, и встал. — Я стану лучше! — он вложил в это обещание всю свою веру, но хён лишь тихонько рассмеялся. Струйка крови, скатившаяся по его подбородку, долго снилась Ильвану в кошмарах. Чувство вины скручивало солнышко в узел и заставляло стараться лучше. Он даже на праздник не остался — ушёл в лабораторию, потому что «осталось совсем чуть-чуть, и у меня получится». Хён лишь вздыхал и учил его кататься на лыжах. От приюта до Храма. Хотел, чтобы он подружился с настоятелем. Или разгружал голову в одиночестве, а то прохождение полосы препятствий превратилось в пытку для них обоих: Ильван падал, а хён морщился: — Иля! Ну сколько можно! Одна и та же ошибка! Ставь руку пра-ве-е. — Я стараюсь! — Иля всегда переходил на крик. — Старайся лучше! — окрик хёна всегда зажигал солнышко, и Ильван, закусив губу и натянув улыбку, шёл на следующий круг. На лыжах было не так. Хён ждал Ильвана, помогал ему вставать, если он падал, и учил кататься с горки. Однажды, когда солнышко начало плавить снег, Ильван упал коленкой об камень и разбил её вдребезги. — Ух ты ж, — хён покачал головой как только это увидел. Иля сжимался, пытаясь не зареветь и улыбаться — если спрятаться от боли, то она тебя не найдёт. — Н-ничего, — голос срывался, а пальцы ног не чувствовались. — Тш-ш, — хён осторожно подул на ранку и опустил руку на бедро Или. — Так больно? Надо протереть. — Порядок, — Ильван зажмурился и задержал дыхание — к горлу подкатили слёзы. — Тише, Иля, — хён осторожно дул, гладил его по бедру, по волосам, по руке, осторожно протирая колено. — Это царапина. — Ага, — Ильван кивнул, приоткрыв один глаз и неожиданно вытолкнул из себя просьбу. — можно Рэю рекомендацию? — М-м, — рука хёна как-то по особенному сжала бедро, а голос изменился. Стал ниже, — в Академию врачевателей? — Да! — почему-то ногу захотелось согнуть. — Если справишься с одним заданием, — бедру почему-то стало щекотно. А телу — жарко. — А? — Ильван пискнул. — Скоро будут проводы Холодов, — хён убрал руку и помог Иле встать. — Поможешь. Помощь заключалась в том, чтобы построить на озере огромную царицу Зимней Тьмы. Она была очень высокая — в четыре-пять ростов Ильвана. Взрослые ему особо не помогали — слишком быстро потеплело. Лёд начал трескаться, и им попросту было опасно. А Иля лёгкий — его озеро точно выдержит. Особенно, если он будет себя хорошо вести, кланяться настоятелю и не лениться — символ прогнанных холодов должен быть виден издалека. — Вышло неплохо, — хён стоял на рядом и смотрел на плоды трудов последних четырёх дней. — Как твоё колено? — Всё хорошо, — на самом деле оно болело, но Иля хорошо знал — из нытика война не получится. — Хорошо, — хён улыбнулся ему и потрепал по волосам. — Пойдём обедать. Ильван погладил себя по животу — последние четыре дня он почти ничего не ел. Боялся проломить лёд. Он взял хёна за руку — тот разрешал ему опираться, – и привычно переложил вес на старшего. А затем тихонько спросил: — Всё? Вы напишите Рэю рекомендацию? Хён не ответил, а вечером, после торжественной церемонии и праздничного ужина и самого вкусного пирога, который Иля ел в жизни, настоятель протянул ему факел: — И да покинет Ночь землю нашу! У Ильвана перехватило дыхание. Он беспомощно оглянулся на хёна. Тот кивнул ему и улыбнулся. И Иля принял факел. — М… — он хотел предложить лук-нож-что угодно летящее, но настоятель подтолкнул его в спину, мол «иди». И Ильван, беспомощно опустив плечи, пошёл. Ступать на лёд было страшно. Ильван шёл и видел в нём своё отражение — факел сливался с отросшими рыжими волосами и казалось, что Иля — маленький демонёнок. Идёт проказничать — поджигать юбку обидевшей его старухи. Глупый, ничего не понимающий ребёнок. А веснушки и впалые щёки делали его лицо ещё безобразнее — Иле не нравилось. — Если ты меня утащишь, — он смотрел не на себя, а в глубь, в темноту озера, — то за дело, — и, зажмурившись, Иля кинул факел в то, что так долго строил. Царица вспыхнула в мгновение ока, и лицо Или обдало жаром. На мгновение он задохнулся — так ярко и так красиво. Будто днём. А потом лёд под его ногами начал трещать. — Ильван! Что ты стоишь! — обеспокоенный голос хёна заглушила падающая доска. Кусок юбки отвалился и упал, перегрождая Иле дорогу — чудом не задел его самого. Мальчик обернулся, но пламя, наевшееся дерева, взметнулось выше его роста — берега просто не было видно. Храм, укутанный огнями, возвышался игрушечной гирляндой на холме, но и его затмило жадное пламя. Ильван испугался. И побежал. Не к людям — там был огонь, а на другую сторону озера. Там было темно и холодно — пламя испугается и оставит его. А Ильван как-нибудь справится. Он чувствовал жар спиной, холод тёмной ночи лицом и слышал бесконечный треск под ногами, но всё равно бежал. — Иля! Ты где! — хён кричал ему откуда-то слева, и мальчик на мгновение обернулся: — Тут! — колено выстрелило в ногу, и Иля упал под лёд. Вода заполнила лёгкие и потащила на дно. Резко стало холодно — тысяча иголочек Бога Ветра пронзили рёбра и вторглись в сердце. А солнышко закружилось изутри, наполняя Илю Последней радостью. Он вспоминал хёна: его улыбку, сладости, смех. То, как они украшали класс, решали задачи, катались только вдвоём. Стало так тепло и уютно, что Ильван расслабился. И за мгновение до тёплого, желанного сна, почувствовал как на его шее смыкаются чьи-то руки. Он улыбнулся напоследок. Владычица Междулетия подарит им хороший год за его жертву, да? — Очнись же, ну! — пощёчина была звонкой. Ильван закашлялся и открыл глаза. Мокрый, взъерошенный хён сидел рядом и смотрел алыми от злости глазами. Его губы были синие, будто он очень замёрз, желваки играли и его самого трясло. — Боги, я так испугался, — Ильвана крепко, сильно обняли. — Ты же умеешь плавать! Стоячая вода! Чуть-чуть выше твоего роста! Куда сразу тонуть-то?! — он то ли кричал, то ли плакал. Но крепко, сильно вжимал в себя. — Иля, господи, — он ткнулся носом в макушку ребёнка, и Ильван впервые в жизни почувствовал, что его любят. Он осторожно обнял хёна в ответ. — Я думал — это жертва… — он прохрипел. Горло будто разодрали на части. — Да какая это жертва! — хён взмахнул рукой и обнял покрепче. — Богам Ночи даже телят не отдают. — Так их же… — Ильван хотел сказать, что скотина ценнее проклятого, потому что её хотя бы можно съесть, но хён не дал, крепко сжав его в себя. Он начал раскачивать Илю, тихо напевая ему:

Кто пронесёт свечу

По долине ветров

Звёзды бегут по мечу

Пламенем древних костров

Иля после этого долго болел. Кашлял, хромал и туго соображал. В итоге хён сдался и выделил ему отдельную комнату — пусть отлёживается. Рэй приходил к нему и пытался объяснять новые темы, но было тяжело даже держать глаза открытыми. — Ему нужен целитель, — кажется, это дядька Ри. — Справится, — спокойный голос хёна умиротворял и немножечко гасил плавящее Илю солнышко. — Я отвезу его в город, — грусть в голосе дядьки Ри Ильвану не понравился, и он поморщился. — Не выдержит, — хён покачал головой. — Тогда найду целителя там, — дядька Ри наверняка хмурился. Открывать глаза не хотелось, чтобы это проверять — они и так болели. Всё болело. — Мы просто будем молиться и ждать, — Ильван почувствовал прикосновение губ хёна ко лбу и расслабился. А в следующий раз очнулся с диким, животным желанием есть. Он открыл глаза и поморщился — столько света. Рядом сидел дядька Ри, опираясь на руку. Он дремал, и Иля, чтобы не разбудить его, попытался осторожно встать с кровати. Ноги будто век не ходили — совершенно не слушались его. Дядька Ри его поймал: — И куда ты? — Есть, — Иля прохрипел. — Сейчас принесу, — дядька Ри искренне улыбнулся ему. А потом оказалось, что Рэй уехал в Академию. Он должен был вернуться врачевателем, но раз Иля здоров, то и не надо больше. Путь туда неблизкий, лучше написать и сказать ему, что всё хорошо. А ещё не пускать Илю из комнаты — пусть сидит, учится. Хён приходил каждый день — читал с ним, разбирал задачки, гладил по волосам. Тихо, спокойно, терпеливо. В классе было веселее. Даже на турнике было веселее. Через неделю такого темпа Иля откровенно заскучал, но хён не уговаривался даже на «поиграть с друзьями» или «выйти погулять — воздухом подышать». В лабораторию, правда, пустил, но увидев, как тяжело Иле просто стоять, через полчаса увёл обратно. — Тепло будет — выпущу, — хён гладил его по волосам, утешая. Сидение в комнате тяжело давалось ребёнку. — А, — Ильван смотрел в окно на ребят, но ни один из них не смел глядеть в его сторону. — Господин Рэд, — Иля, кажется, впервые назвал хёна по имени, — за рекомендацию на флот тоже надо будет… — он хотел пошутить, даже улыбнулся, но при воспоминаниях о Празднике Ухода Холодов, солнышко сдавило грудь, и голос дрогнул. — Арену? — хён приподняд бровь. Ильван, кусая губы и изо всех сил борясь с комком слёз, кивнул. — Станет тепло — подумаем. Открывай тетрадь. Тепло прокралось в комнату солнечным зайчиком — Иля, вообразив себя кошечкой, пытался его поймать и почувствовать на своей коже. Получилось далеко не сразу — хён хмурился, трогая его лоб и проверяя гибкость тела. За время болезни он научил его гимнастике и, пожалуй, она нравилась Иле больше полосы препятствий: вставать на мостик было легко, а ноги сами растянулись в шпагат без особого труда. Но так отчаянно скучалось по улице. — Пойдём, — хён коснулся его щеки, — а то ты совсем бледный. Последний раз Иля выходил из дома, когда снег лежал. А сейчас малина поспела. Он сделал круг вокруг приюта и вернулся — сердце бешено застучало, в боку закололо, и, кажется, залихорадило. — Тише, — хён утешал его, гладя по спине, хотя Иля совсем негромко плакал. — Всё наладится, надо потихонечку. Шаг за шагом. Поехать в Храм он смог только недели через две — дыхание уже не сбивалось на каждой точке, а полоса препятствий, неожиданно для Или, получилась с первого раза. Медленно, спокойно, без криков ребят и под внимательный взгляд хёна, готового его поймать, но с первого раза. Солнышко в его груди потеплело, а тепло солнечных лучей скользнуло на плечи — Ильван улыбнулся. И хён поехал с ним в Храм. — Нельзя позволять страхам побеждать нас, — он погладил Ильвана по волосам и указал рукой на озеро. Иля сглотнул. Большая вода казалось страшной. — Может, мне позвать Арена? — хён спросил это без злобы в голосе, но Иля всё равно содрогнулся. Тот начнёт издеваться и бить. Иля пока не был к этому готов и полез в воду как был — в одежде. Хён зачем-то полез за ним, и когда Иля попытался поплыть, придержал его за рубашку, обнял со спины и прошептал в макушку. — Рано. — А? Иля обернулся к нему. Хён выглядел таким обеспокоенным, что солнышко сделало кульбит и расплавилось — стало жарко, и Иля обнял его. Хён ощущался взрослым, большим и сильным. Способным защитить. Почему-то захотелось прижаться так, чтобы его вынесли из воды, и хён исполнил это маленькое желание — вытащил его на берег и отвёл в Трапезную, где накормил вкуснейшим пирогом. Даже позволил остаться ночевать в общежитии. И на следующее утро повёл к озеру снова. Учил правильно плавать у берега — оказывается, существует столько разных подходов! Иля и не знал. И задерживать дыхание тоже учил. После плавания — бег вокруг озера, отжимания, подтягивания. Ильван начинал задыхаться через полчаса, и хён, хмурясь, останавливал его. Вёл в Трапезную, баню, молельню или старый, обветшалый класс. Или, что Ильван особенно сильно любил — собирать травы. У него легко получалось отличить зверобой от кринолипа, и хён всегда гладил его по волосам, когда они были одни. Это было приятно. Приятнее ежеутренних и ежевечерних обтираний, когда хён мучил его то холодной, то горячей водой. Единственное, что спасало от истерики — это последующие объятия — ради этого чувства, которое Иля называл Домом, можно было и потерпеть. Когда хён смыкал руки за его спиной, часть Или хотела убежать, а часть — закинуть руки на шею старшего, а не стоять по струнке. Солнышко норовило выскочить из груди и становилось жарко-тепло, но из кольца было не выбраться, и Иля просто стоял, не смея дышать. — Тебе неприятны мои объятия? — хён не понимал его реакции. Иля помотал головой. Солнышко залезло в горло и запретило открывать рот: ещё скажешь что-то не то, и мы лишимся единственной радости. — Приятны? — хён склонил голову на бок и улыбнулся. Иля кивнул, пискнув, и хён, рассмеявшись, обнял его за талию, притянув к себе. — Попробуешь расслабиться? Иля снова помотал головой, и хён слегка его пощекотал — солнышко спустилось чуть ниже, и из горла вырвался то ли плачь, то ли всхлип. — Ты чего? — хён звучал удивлённо. — Иля, что-то болит? Ильван помотал головой и зажмурился, закрыв глаза предплечьем — предательские всхлипы не прекращались. Он попытался улыбнуться и почувствовал как его прижимают к себе. — Ну чего ты? — хён коснулся его спины и мягко поцеловал в макушку. — Иля, что случилось? — Н-ничего, — и от этого стало ещё обиднее. — Ты можешь мне всё рассказать, — хён ласково прошептал ему в затылок, и начал укачивать, бережно поглаживая по спине. — Всё хорошо, солнышко, — он ласково повторил. — Всё хорошо. А вот настоятель, в отличие от хёна, был злым. Он смотрел строго, говорил строго и даже к хёну относился строго! Ильван быстро пошёл в сопротивление: нет, я не буду мыть тарелки сразу после еды; нет, надевать рубашку в озеро тоже; мазать укусы крапивы необязательно; а полы пусть Лешка моет! да и Запретный лес так называется, потому что Вы малиной не хотите делиться! И никто, кроме хёна, не мог изменить его позицию: настоятель не прав во всём, и точка. И даже когда говорит, что площадь перед храмом украшают опавшие лепестки и сухие листья. И запрещает Иле идти в чулан, а то он весь перемажется и всё сломает. А хён, смотрящий на то, как Иля подметает, просто ничего не понимает! — Мне кажется, ты готов, — хён улыбнулся ему. — А? — Иля сжимал в ладонях древко метёлки и отчаянно скучал по ножичкам. От подарка хёна остался только один. Интересно можно ли будет попросить ещё? А то большие ножи разрубали дощечки пополам — не напасёшься. — Пройти испытание, — хён подмигнул ему, — за рекомендацию Арену. — А, — Иля кивнул. — Хорошо. Хён повёл его к озеру. Сам взял лодку, а Иле велел снять рубашку. — Переплыви по диаметру, — он оттолкнул лодку от берега и улыбнулся ему. Иля, задержав дыхание, поплыл за ним. Он думал, что испугается отсутствию дна под ногами, но, если видеть лодку хёна, то вообще не страшно. Он даже особо не устал — только плечи ныли. А хён, улыбнувшись, похвалил его, взъерошив волосы: — Молодец. Иля раскраснелся от счастья — хён хвалил его редко. Он поднял руки вверх и осторожно, пугливо обнял его. — Молодец, — хён даже повторил! И тоже обнял его. — Теперь вытираться и в лодку. Иле подумалось, что хён стал к нему нежнее. И, осторожно потянув его за рукав, спросил: — А можно ножички? Хён рассмеялся и кивнул. Ильвану нравилось. Солнышко в груди грелось о тепло хёна, задачки начали получаться так же быстро, как и до болезни, да и загадочная гимнастика, которую хён добавил к бегу и тренировке по метанию ножей, тоже расслабляла. Единственное, что омрачало будни Ильвана — это прикосновения настоятеля. Иногда, на проповедях, он вставал сзади и опускал ладонь на поясницу, а когда мальчик вставал на колени, опускал руку ниже, заводя ладонь на внутреннюю сторону бедра. Отодвинуться было сложно — сбоку другие люди, а спереди — скамья. А когда Ильван попробовал брыкаться, настоятель куда-то нажал, и боль пронзила внутренности так, что Иля задохнулся. — Я учу тебя правильно склоняться перед Бессмертными, маленькое рыжее бестие, — настоятель прошептал ему в ухо, сжав ягодицы. Ильван с трудом сдержал стон — после оглушающей боли прикосновение было удивительно приятным. Но в целом — мерзким. А когда Иля пожаловался об этом хёну, тот вернулся с разбитой губой и огромным синяком, перетекающем со спины на рёбра. Ильван не смог сдержать слёз, когда обрабатывал, и вскоре хён отправил его в приют. Дядька Ри обнял его, когда тот вернулся. И зачем-то начал поить микстурой и растирать грудь жгучей мазью. Иля противился: — Хён такого не делал! Но дядька Ри продолжал, и Ильван с удивлением заметил, что кашель, ставший его верным спутником, прошёл. А дыхания хватает на то, чтобы пройти полосу препятствий. И ночью он теперь не просыпается в горячем поту. — Рэд считает, что близость к Храму целительнее твоей любимой алхимии, — дядька Ри потрепал Илю по волосам. — А, — Ильван склонил голову на бок. — Храм, наверное, не работает из-за этого, — он тыкнул себя в щёку и оттянул её. Дядька Ри промолчал, но с какой-то виноватой улыбкой погладил по волосам: — Ты считаешь меня плохим, но на самом деле я делал всё, чтобы защитить тебя, Вани. — От кого? — Ильван приподнял бровь. — От волков, — странный ответ. И тон тоже странный. — Их давно истребили, — Иля пожал плечами. — Одомашнивание не равно истреблению, — дядька Ри снова взъерошил ему волосы, — и всё-таки, жёлтый тебе идёт больше. — Хён так не считает, — Ильван потянулся, выгнувшись, — и он меня не бьёт! — Я тебя тоже не бью, — прикосновение к спине напомнило о том как именно не бьёт его дядька Ри, и Иля фыркнул, — я тебя наказываю. — А? — в чём разница? — В воспитательных целях, Вани, — дядька Ри покачал головой, — чтобы волки не съели. Ильван пожал плечами. Продолжать диалог не хотелось, и он просто сбежал: Риди приглашал его поиграть в карты. Да и к завтрашнему дню надо было порешать задачки. Жизнь-то, несмотря на падающие листья, продолжается. В этом году было проще. В Ильване проснулся поэт, и уходящее солнце заставляло этого поэта придумывать весёлые стишки. Под смех детей, которым он их рассказывал, улыбаться было легко и радостно. Да и дни сложились приятными: растяжка и полоса препятствий с утра, завтрак, уроки с младшими — Ильван учил их считать; до ужина в лаборатории, читая книги хёна и учась вместе с теми, кто этого хотел; а после ужина — карты, песни и стихи. Старшие его тоже любили — Иля улыбался и учил их метать ножи. Дядька Ри смотрел на эти шалости сквозь усы и поглаживал Илю по волосам, когда видел, что тот тоскует. Приносил ему сладости и пытался разговорить, но тот не поддавался — в стихах было проще. Да и ничего такого не было. Скоро дороги промёрзнут, и хён вернётся к нему. Когда пошёл первый снег, Ильван попытался собрать старших, чтобы посоревноваться в прохождении полосы препятствий: кто быстрее? Но дядька Ри запретил ему – обмёрзшее дерево всё-таки скользкое. Пришлось проходить самому. И чем холоднее становилось, тем больше времени Ильван уделял нескольким деревяшкам, бревну, сетке да перекладинам со стеной. И когда хён наконец приехал, на животе уже отчётливо виднелись кубики пресса, а на руках чётко вырисовывались мышцы. И улыбка была широкая, радостная, крепкая. – А ты возмужал, – хён потрепал его по волосам и улыбнулся ему. Иля зарделся и смущённо завёл руки за спину. – Тут столько всего произошло! – он хотел рассказать про то, что вычитал, про мелких, которые полюбили его уроки, про игры, которые он научился выигрывать, про цели, в которых он попадает с закрытыми глазами, про полосу препятствий и новенький дистиллятор, который он-таки построил! Но хён приложил палец к его губам и улыбнулся: – Смирение, Иля, смирение. А потом начались уроки: хён со старшими ребятами усложнил полосу препятствий, вспомнил о лыжах и вернул в жизнь Ильвана наказания. Несильные: так, ночь горохе, день без еды, несколько ударов прутом по спине. Иля не всегда мог понять за что, но не смел противиться. Брошенное хёном «Если ты не согласен – я уйду» пригвоздило солнышко к позвоночнику и вертелось в голове с разных ракурсов. Иля кусал губы, сжимал пальцы рук и послушно молчал. Потому что радостных моментов было больше: хён гладил его по волосам, если Иля хорошо справлялся с задачей, обнимал по вечерам и читал с ним мифы про Богов. Всегда древние, далёкие от современности, и Иле думалось, что таким образом хён готовит его к Вступительному Экзамену на Воина, которым всё ещё хотел стать. – Каждый должен знать, за что сражается, – голос хёна: мягкий, ласковый, добрый, заставлял солнышко светиться тёплой свечой. – За добро? – Иля тихо спросил, прижимаясь к старшему. – Например, – хён погладил его по волосам и тихо рассмеялся, – за любовь, за веру, за себя, за других. Главное, мой мальчик – это цель, – и лёгкий поцелуй в лоб. На праздник Перехода хён не поехал, чему дядька Ри довольно сильно удивился. Но согласился с тем, что детям тоже нужно волшебство: съездил в город и даже купил сказочные огни – если их поджечь, то в небе раскроются цветы. Ильван, как главный алхимик приюта, должен был этим заняться, а младшие мальчики украшали дом. Хён даже организовал небольшую сценку, обыгрывая главную идею праздника – добро, как и зло, не может быть вечным, и даже после яркого дня всегда идёт ночь. А после, конечно же, рассвет, но это уже потом – когда снега отцветут. –Жаль, что ты не захотел участвовать в постановке, – хён покачал головой. – У меня бы времени не хватило! – растрёпанный Иля не успел прикусить язык: радость от того, что получилось правильно поджечь и порадовать малышей, ещё не утихла. Да и дядька Ри подарил ему настоящий меч! Чтобы он, как взрослый, тренировался с оружием! И угостил его тортом! Солнышко наконец слетело с гвоздя и наполнило Илю радостью целиком, а хён снова! – Я не осуждаю, – хён рассмеялся и потрепал Илю по волосам. – Но, – он наклонился, чтобы посмотреть мальчику в глаза, – хочешь поучаствовать в следующем? – А? – Иля слабо кивнул, резко смутившись. Хён слишком близко. – Хорошо, – лёгкий поцелуй в лоб, – будешь главным героем, мой славный Илечка, – и тёплые, душевные объятия. После праздника начались тренировки с мечом. Хён сделал ему чучело и учил правильной стойке, не забывая ни про метание ножей, ни про алхимию, ни про математику, которая вся превратились в игры да вероятности. Времени на мифы не осталось, а в дни, когда хён водил приютских в храм, Иля попросту отсыпался – сам Священнослужитель благословил его на это. Дядька Ри как-то совсем смягчился: даже кричать перестал. И сладким подкармливал, хотя Иля не то чтобы этого просил. Солнышко, слезшее с гвоздя, сияло где-то внутри, позволяя Иле улыбаться по-настоящему. Даже если хён оставлял на нём синяки, ругал за внешний вид – ему не нравилась вечная растрёпанность и дырки на рубашке – или таскал за ухо из-за повторяющихся ошибок. Это спокойствие придавало сил и казалось, что Ильван может всё и даже больше. А потом хён сказал, что пора в Храм. Световой день прибывал, расплавляя снег и раскрывая цветы наружу. Иля ходил уже в одной рубашке и со вздохом смотрел на оставленные в сарае лыжи. Да и приютские ходили в Храм не каждую неделю – дороги мокли. – Зачем? – Иля спросил без злого умысла, но хён почему-то разозлился и ударил его по щеке. Пощёчина вышла хлёсткая – красный след не сходил весь день. Дядька Ри даже приобнял его, утешая: – Скоро же церемония Перехода, Вани, – он покачал головой, – вот он и волнуется. – О, – Иля моргнул, – хён проводит, да? Это же здорово! Его первый раз, да? – Да, Иля, – дядька Ри не улыбнулся и почему-то опустил глаза, – первый раз. Хён попросил его не есть где-то за три дня до церемонии. Это было несложно, но неприятно, Иля уже отвык жить без еды, но ради хёна можно было и потерпеть. Тем более, маленьким больше достанется, им нужнее. А в Храме, куда хён привёз его за ночь до Празднества, его начисто вымыли и переодели в длинную белую рубашку. Гладкая, полупрозрачная ткань – Иля никогда в жизни таких не видел. И такая лёгкая. Словно пёрышки фей. – А где хё… господин Рэд? – Ильвана одевали незнакомые люди, и он волновался. Зачем это вообще происходит? Это всегда так? Всё ли нормально? – А что планируется? – он пытался расспросить служек, улыбался им, говорил комплименты и ничем не выказывал своего беспокойства, но никто ему не отвечал. Зато волосы намазали маслами, отчего они начали блестеть. И кудри так красиво вились – Ильван видел себя в отражении серебряного блюда и не мог узнать – он выглядел как девочка. И веснушки зачем-то подчеркнули. Они сидели на нём рыжими звёздами – от ушка, по скуле, через нос, к другому ушку. Как будто повязочкой. – Не трогай, – звук ударившей Илю линейки был звонче удара. – А? – он просто хотел чуть-чуть смазать пятна на лице – уж слишком они выделялись. – Лицо не трогай, – какой-то парень подошёл к нему и намазал губы чем-то красным. – Или ты хочешь расстроить Священнослужителя? Ильван беспомощно помотал головой, напоминая себе о том, что там – хён. И ему это важно. Он попробовал спросить ещё раз о том, какая у него роль, но никто ничего не сказал. И, как только небо начало светлеть, Илю спустили вниз. В зале Храма уже было много людей. Хён в ярко-алом облачении, прихожане, заполнившие весь Храм. Из приютских только Риди, Регбер да Старшой с бандой. Они стояли в первых рядах, а маленьких почему-то не было. Илю это удивило и немного напугало – особенно когда служка коснулся его. Чёрная ткань рясы дотронулась до тыльной стороны ладони Ильвана, и тот резко почувствовал себя голым. Одежда служащих была тёплая, а его пропускала каждое движение ветра. Холодно и немного одиноко – все были хорошо одеты, ведь Солнце ещё не вступило в свои права. Храм был большой и, несмотря на свечи и дыхание прихожан, был холодно. Иконы, в отблесках свечей, смотрели на Илю так, будто случится что-то плохое, и солнышко совершило кульбит, осев где-то внизу живота. – А… – он попытался спросить или хотя бы отступить, но хён начал свою речь, а служки взяли его под руки и обвили запястья верёвкой. Ильван попытался вырваться. Он не понимал, что происходит, но ему не дали, резко развернув – теперь он даже не видел хёна. И подняли руки вверх, привязав верёвки к крюкам. Звуки как будто отключились. Иля не слышал хёна, не мог почувствовать то, что думает. Но мог сопротивляться – он попробовал ударить служку ногой, за что получил кулаком под дых. И в ту же секунду на глаза опустилась плотная тёмная повязка. Свет закончился, и Ильван почувствовал, как его ноги раздвигают, и он превращается в живой крест. Руки и ноги, параллельно туловищу, подняты на сорок пять градусов. Верёвка плотно облегает запястья. Так сильно, что Иля едва-едва чувствует свои пальцы. Он не в силах пошевелиться, и единственное, что остаётся – это чувствовать, как Ветер проникает сквозь ткань, касается его спины и вынимает давным-давно забытые иголочки. Это испытание. Наверняка испытание. Что-то, что он должен вытерпеть, показав себя храбрым, смиренным и достойным. Ильван справится. Обязательно справится. Он чувствует, как колотится сердце, чувствует, как напряжена спина и как ноют руки. В голове скребётся что-то тёмное, но солнышко успокаивает его «Хён знает, что делает», и Ильван выдыхает. А в следующую секунду чувствует ладонь у себя на животе. Она тёплая, мягкая и почему-то касается сразу кожи. Ладонь притягивает его к себе, и Ильван расслабляется, чувствуя прикосновение. – Во славу Истинного! – это хён. Его голос. Не мягкий и ласковый, а торжественный, хриплый, глубокий. Солнышко вспыхнуло ярко-белым, и Ильван закричал – стало больно. Повязка слетела с глаз, и он увидел, как капли крови стекают по трезубцу – огромному, острому, ритуальному трезубцу, которым пугали их за непослушание – вниз. И внизу, со спины – острая, глубокая, распирающая боль. Ильван сжался, пытаясь вырваться, но рука хёна притянула его к себе. Спине резко стало тепло – хён касался его бархатом церемониальных одежд, пока что-то раздирало Ильвана изнутри. Вспыхнувшее солнышко, оттолкнувшись об эту поглощающую звуки ткань, съело всё оставшееся сопротивление. Потому что сзади был хён. И пусть там, за спиной, что-то большое, болезненное, горячее, но хён же защитит, да? Он же хороший? И, если быть послушным, то всё будет замечательно, да? Иля откинулся назад. Боль в груди хоть и была едва заметной, всё же была реальной. И до жути страшной – кровь, его кровь, стекала по позолоченным граням и орошала белый мрамор Храма. Ильван помнил, как холодно и твёрдо на нём стоять, и думал, что его кровь сумеет согреть камень. Он не мог понять, хочет он этого или нет, но с каждым движением боль внизу только нарастала, становилась чётче, оформляясь во что-то цилиндрообразное и горячее. – М-мне, – Ильван запрокинул голову, и хён сжал руку на его животе. Боль мгновенно взметнулась туда – к пальцам старшего. Стало так плохо, что звёзды в куполе Храма закружились – точь-в-точь хоровод его веснушек. – Б-больно, – он простонал, пытаясь сжаться, и стало хуже – хён замер, а затем вжал его в себя, и Ильван наконец почувствовал – его ягодицы касались чего-то тёплого. Мягкого. Гладкого. Осознание мелькнуло в голове острой стрелой, и солнышко взорвалось, осыпав всё тело Ильвана осколками – режущая боль покатилась вверх, к пупку, рёбрам, сердцу. – Улыбайся, – хён прошептал ему на ушко и обхватил второй рукой за горло, сжав на нём пальцы, – от улыбки станет мир светлей. Резкий, глубокий толчок – Ильван почувствовал член хёна всем телом – и, через мгновение, мощная огненная стрела, отразившаяся в каждой клеточке тела. Боль оглушила, а звёзды закрутились так быстро, что Ильвана замутило. Он попробовал собрать все силы, чтобы улыбнуться, но единственное на что его хватило – это приподнять уголки губ. А после – темнота. Очнулся Ильван от холода. Он лежал, точно лежал – под рукою твёрдое дерево, а тело явно в горизонтальном положении, но боль как будто бы только усилилась. Живот, грудь, голова. Осознание того, что хён с ним сделал, и лавина слёз, которую невозможно сдержать. Он помнил о том, что должен улыбаться и поспешно закусил большой палец, пряча слёзы. – Очнулся? – голос хёна непривычно холодный. – Д-да, – страх и боль связали внутренности в узел, и Ильван сжался в комочек. – Дай посмотрю, – сильные руки резко поставили его на ноги, заставив выпрямиться, и Ильван вскрикнул, не сумев сдержать слёз. По внутренней стороне бедра скатилось что-то тёплое. – Слабак, – хён дал ему пощёчину и отпустил. Ильван рухнул на пол и сжался, изо всех сил прикусив запястье и зажмурившись. Хён хмыкнул «Я разочарован» и ушёл. Ильван разревелся в голос. Он повторял себе, что это испытание, он справится, хён просто пошутил, и это всё – одно сплошное недоразумение, но боль только усиливалась, мешая успокоиться. Живот разрывало на тысячу маленьких частей – как будто солнышко превратилось в волка. И сейчас откусывает от него по кусочку: то со спины, то с боку, то изнутри. Ильван не дышал в такие моменты, а когда солнышволк пережёвывал, и боль на мгновение стихала, все силы уходили на слёзы – лавина всё никак не заканчивалась. – Да пусти ты меня! – раздражённый голос дядьки Ри прозвучал так неожиданно, что Иля поднял голову. – Вани, – он вбежал в темницу и резко замер. – Я… – Ильван не мог успокоиться. Зубы дрожали, а он сам никак не мог уцепиться. – Поехали домой, Вани, – дядька Ри покачал головой и осторожно поднял его на руки. – Поехали домой. Солнце нового сезона светило ярко и даже по-тёплому, но Иле казалось, будто оно сверлит его кожу своими раскалёнными иголочками, добавляя боль в те места, о существовании которых он и не знал. Дядька Ри пытался её уменьшить – оплатил телегу, укутал в одеяло и баюкал, поглаживая по волосам, но солнышволку было всё равно – он выгрыз весь живот и переключился на рёбра – туда, где Трезубец, кажется, его звали Трезубцем Силы, оставил свой след. Ильван знал, что это навсегда, и сжимался – хён никогда не оставлял ему раньше. Вот дядька Ри! Вся спина в подарочках. Но почему-то конкретно эти три точки ощущались в сто раз больней. – За что? – он трясся под одеялом, смотря на камин и пытаясь держать кружку с целебным отваром. Дядька Ри сидел рядом и смотрел на огонь. Он выгнал всех из этой комнаты, собственноручно перевязал Ильвана и сделал всё, чтобы согреть комнату. Дядька Ри вздохнул. Он поднялся и достал гитару – крайне редко на ней играл. Перебрал несколько струн и запел:

В век, когда владыки мерят силу

Жестокостью, что душит мир до тьмы,

Явится тот, кого заря хранила —

Поцелованный смертью среди зимы.

И на его щеках в тумане битвы

Горят веснушки, искры старых звёзд,

Они ведут его сквозь шум молитвы,

Где свет пророчеств вьётся меж угроз.

Ему предсказан путь по краю бездны,

Где мир ломает хрупкие тела,

Но если выдержит незрячий боль от тризны,

Пройдёт разрыв, где тьма, смеясь, звала,

То в нём проснётся дар, рождённый в пепле,

Взвизжит, как ветер, вспыхнет, как рассвет,

И станет силой, что способна помнить

Все крики ночи — и дать им свой ответ.

Он встанет там, где кроется угроза,

Где сердце мира рвётся пополам,

И вспыхнет в нём огонь, что невозможен,

Пока не пройден путь по мёртвым берегам.

И ночь отступит, и погаснет тень, И звон колоколов разбудит облака. Он выстрадал свой путь сквозь мрак и плен, Стал тем, о ком пророчили века.