merry christmas, I miss(ed) you

      Чонгук не любит Рождество.       Только вот его раздражают вовсе не все эти гирлянды, музыка, сладкий вкус какао и свечи с ароматом цитруса и корицы. Дело не в приевшихся праздничных мелочах. Совсем нет.       Дело в людях, у которых есть свои люди.       Рождество принято праздновать с семьями или вторыми половинками.       У Чонгука нет ни первого, ни второго.       Всё, что у него есть, — это сцена и популярность, о которой он когда-то до безумия мечтал, а теперь желает лишь отмотать время назад и застрять в прошлом, в котором у него пусть и не было всего этого, но зато было кое-что другое, намного более ценное. Он больше не горит этой сценой, не горит выступлениями, успешной карьерой. Чонгук не рад жить в этом большом дорогостоящем доме и носить дизайнерские свитера. Он бы с радостью обменял всё это обратно. Он бы вернул себе то, чем ради всего этого пожертвовал.       Чонгук смотрит на идущий крупными хлопьями снег и сияющие где-то там, внизу, разноцветные гирлянды с праздничными декорациями на домах через панорамное окно своего большого одинокого пентхауса и давится ежегодно накатывающей горечью и тоской.       Чонгук не любит Рождество, но так было не всегда.

❄️

      24 декабря 2022 года       Любимым праздником Чонгука всегда было Рождество. Оно весёлое, красивое, тёплое, наполненное чудесами и хрустящим снегом под ногами. В этот праздник словно все люди на земле объединяются в одну большую и дружную семью, доброжелательно улыбаясь друг другу и крича каждому встречному торжественное «Счастливого Рождества!» среди заснеженных, сияющих гирляндами улиц.       В Рождество пять лет подряд Чонгука окружали трепетной любовью. Они с ним всегда готовили имбирное печенье, варили какао и добавляли в чашки по горстке маршмеллоу. Они надевали парные рождественские свитера, танцевали под рождественский джаз на кухне, забывая про печенье в духовке, гуляли под снегопадом, валялись в сугробах и громко смеялись, а затем, после двенадцати, подолгу сидели у камина, укрывшись одним на двоих пледом с рождественским принтом, и смотрели самые волшебные фильмы, так и засыпая.       Но это Рождество другое.       Чонгук сидит в их гостиной в темноте, не зажигая камин, и плотно-плотно укутывается в некогда тёплый плед. Теперь он таковым не кажется. Ледяной и плед, и гостиная, и дом. И душа. Без него не греется, без него очень холодно.       Чонгук не знает, где он. Двенадцать часов уже давно пробило, но Рождества у Чонгука нет, без Тэхёна нет.       Он пропал. Просто исчез ещё утром, оставив на холодильнике сотрясающую сердце Чонгука записку со словами: «Я уеду на какое-то время, пока всё не уладится. Хочу, чтобы ты был счастлив и добился успеха. Я не должен тебе мешать. С Рождеством, Чонгуки».       Чонгук уже выплакал все слёзы. Он плачет весь день, не в силах успокоиться. Он злится, грустит и уже очень и очень скучает.       Он не может понять, почему Тэхён так поступил, не может в это поверить, смириться. Это ведь так глупо. Чтобы Чонгук был счастлив? То есть как это, счастлив без Тэхёна?       Он звонил ему бесчисленное количество раз, пытался связаться с его знакомыми, даже звонил ему на работу и чуть не задохнулся от новых слёз и паники, когда ему там ответили, что Тэхён ещё вчера уволился.       Это Рождество стало невыносимым мучением, худшим воспоминанием. С тех пор таким является каждое. Все без исключения уже три года подряд. Чонгук просто запирается дома и пытается заснуть, закрыв голову подушкой, в надежде на то, что рождественская ночь поскорее закончится, а звуки фейерверков и счастливых выкриков с улицы наконец затихнут.       Как он может теперь праздновать? Как он может отмечать праздник, в который потерял самого дорогого для него человека и остался один?       Чонгук не любит Рождество, и так теперь будет всегда.

❄️

      Нет, Чонгук не совсем одинок. Он айдол, а айдолы всегда окружены вниманием, поэтому у него всё же появилась небольшая компания других друзей-звёзд. Именно они сегодня позвали его выпить всем вместе вечером и поговорить о своём, звёздном. Чонгук согласился, пускай и придётся, вероятнее всего, слушать рождественский джаз на фоне беззаботной болтовни.       В небольшом корейском ресторанчике, находящемся почти у Чонгука под домом, его тепло встречает Ким Сокджин — известный актёр корейских дорам. Он Чонгуку уже стал почти как родной брат, которого у него никогда раньше не было.       Они вдвоём усаживаются за стол, за которым уже собрались остальные: Пак Чимин, Мин Юнги, Ким Намджун и Чон Хосок. Среди них есть популярный певец, талантливый продюсер, известный сольный рэп-артист и один из лучших танцоров индустрии.       — О, Чонгук, наконец-то. Ты принял решение по поводу нашего предложения о праздновании Рождества? — спрашивает Хосок прямо сходу, не дав Чонгуку даже раздеться.       Тот немного устало улыбается.       — Конечно, я приду.       Он не говорит им о своей неприязни к празднику. Не хочет лишний раз расстраивать и создавать о себе впечатление безнадёжного пессимиста, думая, что его в любом случае не поймут. И про его историю они не в курсе. Знают только про некий скандал и слухи в начале карьерного пути и то, что те были успешно улажены.       Ребята сблизились примерно полтора года назад, и своё прошлогоднее отсутствие на всеобщем рождественском веселье Чонгуку удалось списать на празднование с неким другом. Но это была ложь — он не празднует Рождество.       Однако прямо сейчас друзья радуются, что в этом году Чонгук к ним присоединится, и сразу же начинают бурно обсуждать планы на свою скромную закрытую рождественскую вечеринку у одного из ребят дома.       Чонгук принял решение ответить согласием совсем недавно. Сначала он было начал заранее придумывать причину, по которой не сможет быть с ними в этот день, но потом отчего-то решил, что всё лучше, чем быть запертым одному в большой квартире, предаваться воспоминаниям и грустить о прошлом. Быть может, уже пора двигаться дальше. Как минимум он попробует.       На календаре пятнадцатое декабря, до Рождества ровно десять дней. Они выходят из заведения почти к одиннадцати вечера. На улице темно, холодно и идёт крупный и красивый, с объективной точки зрения, снег. У Чонгука снегопады неизменно вызывают… ничего? Он равнодушен.       Чонгук покидает ресторан последним, плетясь за что-то шумно обсуждающими друзьями, уже натянувшими привычные тёмные тканевые маски на лица, чтобы уменьшить шанс того, что их узнают. Чонгук надевает и свою, одной рукой придерживая дверь ресторана, но кто-то вдруг резко вырастает у него на дороге, и он останавливается, чтобы не столкнуться с намеревающимся зайти внутрь человеком. Тот придерживает дверь и почему-то останавливается прямо напротив тоже.       Маска падает из рук в тот же самый момент, когда Чонгук случайно цепляется взглядом за лицо незнакомца.       Незнакомца?       Он не видел его три года. У Тэхёна всё такая же медовая кожа, родинки в шоколадных глазах и вьющиеся чёрные волосы. Он будто совсем не изменился за такое длительное время, будто вернулся сюда, к Чонгуку, прямиком из прошлого, шагнув во временной портал.       Они оба замирают, и Чонгук не знает, что должен чувствовать — у него внутри мгновенно всё смешивается в одну непонятную кучу, с которой он не знает, как поступать. Прежде всего — там неверие и шок. Он не ждал, что когда-нибудь увидит Тэхёна вновь, и не уверен, что ему не мерещится. Дальше — грусть, боль и… радость? А ещё злость. Да, её определённо больше всего.       Чонгук очень злится.       — Это ты?.. — выдавливает из себя не менее поражённый Тэхён.       У Чонгука внутри что-то опасно больно сжимается от звука его голоса. Он так давно не слышал этот глубокий тембр, и сейчас от него по спине пробегают мурашки.       — Чонгук? — оборачивается убежавший вперёд Джин, поняв, что тот от них слегка отстал, и подходит ближе, в полном недоумении глядя на незнакомого ему человека. — Всё в порядке?       — Да, не переживай. Идите без меня, хён, — спокойно отвечает Чонгук, — встретимся двадцать пятого. — Он пытается улыбнуться так, будто ничего не происходит.       Джин ещё раз недоверчиво осматривает обоих, задерживая внимательный взгляд на Тэхёне и будто мечась между тем, чтобы остаться или уйти, но в конце концов, видимо, замечает что-то в их глазах, понимающе кивает и догоняет остальных, взяв с Чонгука обещание написать, когда тот доберётся до дома.       Чонгук возвращает своё внимание к Тэхёну.       — Что всё это значит? — строго спрашивает он, стараясь держать голос под контролем, хотя даётся ему это с большим трудом.       Чонгука захлёстывает желание то ли начать кричать, то ли плакать, то ли и вовсе со всей силы ударить.       То ли броситься в объятия.       Он не знает, куда от всех своих чувств сейчас деваться: его от них буквально разрывает изнутри, и это почти физически больно после стольких лет беспробудной тишины в, по ощущениям, уже совсем не бьющемся сердце. Чонгук прочно сжимает челюсти, чтобы сдержать весь этот поток глубоко внутри и не показать человеку напротив и сотой доли бушующего в душе вихря. Он равнодушен. Он не скучал.       Он его забыл.       — Чонгук, я… — Тэхён закусывает губу и бегает глазами по земле, силясь найти подходящие слова. — Я рад тебя видеть, — выдаёт он, слабо и как-то совсем горько улыбнувшись.       Из всего вихря эмоций наружу вырывается первая — злость.       — Да? — резко выплёвывает Чонгук, ожесточая выражение лица. — А я не рад. Совсем не рад, — цедит он сквозь зубы.       Тэхён рад? Серьёзно? Как он может говорить такое, когда вот так объявился перед ним спустя три бессовестных года абсолютного молчания?       На лице Тэхёна появляется такое выражение, будто его только что ударили под дых, но он, кажется, быстро усмиряет свои чувства. Это у него всегда получалось лучше, чем у Чонгука. Но — надо же! — Чонгук понимает первое чувство. Точно так же он чувствовал себя, когда Тэхён внезапно просто исчез из его жизни. Когда бросил, оставив за собой только аромат приготовленных им на прощание имбирных пряников на наступившее Рождество.       — Мне жаль. Я не собирался появляться здесь специально. Прости, я уйду.       — Да уж, это ты умеешь — уходить, — бросает он беспощадно.       — Чонгук…       Громкая пощёчина оглушает обоих. Чонгук сам не понял, в какой момент замахнулся и оставил красный след от своей ладони на чужой, от природы чуть смуглой щеке.       — Вот и делай то, что у тебя так хорошо получается, — цедит Чонгук.       И тут из вихря вырывается вторая эмоция — боль. Сильная. Такая, что из глаз неудержимо брызжут слёзы, на лице по-прежнему злость, сведённые к переносице брови, раздувающиеся ноздри, но всё это теперь смешивается с влагой в покрасневших глазах и влажностью на щеках.       Чонгук разворачивается и быстро уходит, старательно вытирая слёзы и виня себя за то, что так позорно проявил свою слабость. Не равнодушен. Скучал. Не забыл.       Он вновь и вновь трёт лицо замёрзшими на морозе руками, но с каждой секундой рыдания становятся лишь сильнее. Чонгук слабый. Всегда таким был, и своим чувствам, и разбитому вдребезги сердцу он безнадёжно проигрывает. Снова.

❄️

      Декабрь 2022       Чонгук возвращается домой сильно вымотанный и уставший. Подготовка к первому туру идёт полным ходом, но Чонгук не жалуется — он к этому стремился много-много лет, и сейчас всё идёт даже слишком гладко и хорошо.       Всего за полгода после дебюта он набрал неплохую фанатскую базу и стал очень обсуждаемой персоной среди немалочисленных поклонниц в социальных сетях. Все с нетерпением ждут его концертов и выхода нового альбома, и Чонгук работает ради этого не покладая рук и даже иногда забывает есть.       Однако вся эта усталость — сущая мелочь, когда знаешь, что дома тебя кое-кто ждёт.       Чонгук очень мечтает оказаться в родных, утешающих объятиях, которые до самого утра закроют и защитят его от внешнего мира, заключив в свой собственный — тёплый и уютный, который зарядит его необходимыми силами на весь следующий день.       — Тэ, я дома, — чуть устало, но тепло сообщает Чонгук и удивляется, когда его никто не встречает, как это у них принято. — Тэ? — начинает беспокоиться он. Неужели куда-то ушёл?       Чонгук находит его в их спальне, сидящего на краю кровати и намертво упёршегося взглядом в экран телефона. Тэхён выглядит так, будто сейчас просто-напросто оторван от всего мира и совсем ничего не слышит, целиком и полностью провалившись в читаемый им текст.       — Тэ? — ещё раз спрашивает он, заволновавшись. Тот даже не поднял голову, когда Чонгук переступил порог комнаты. — Что-то случилось?       Тэхён медленно поднимает голову. В его глазах виднеется страх.       — Родной… — шепчет он, его голос заметно дрожит, и Чонгук не на шутку настораживается. — Они всё знают.       С этими словами он медленно протягивает ничего не понимающему Чонгуку телефон с открытой в нём сводкой новостей.       Чонгук, всерьёз забеспокоившись, принимается изучать статью, опубликованную не больше часа назад.       Первое, что бросается в глаза, — фотография. На ней он и Тэхён: они держатся за руки, и Чонгук целует Тэхёна в щеку. Второе — кричащий заголовок: «Новая яркая звезда Чон Чонгук крутит роман с неизвестным мужчиной?», а дальше — сущий кошмар. Чонгук пробегается глазами по тексту, и они становятся всё шире, наполняясь неподдельным ужасом. Они знают.       Кто-то проследил за Чонгуком до дома и смог сфотографировать их, когда он заходил на частную территорию, где его встречал любимый человек, который должен был оставаться в пределах личной жизни звезды. Никто не имел права вот так бесчеловечно вторгаться в неё и выносить на всеобщее обозрение. Чонгук знал, с чем порой сталкиваются айдолы, и думал, что готов, но оказался недостаточно осторожен, как велела компания. Недооценил масштаб своей надвигающейся популярности, не успел привыкнуть — и вот результат.       Чонгук зависает, рассматривая злосчастную фотографию, на которой всё очевидно и без слов, и пытается понять, что им теперь делать. В кармане начинает звонить телефон, но Чонгук совсем не хочет отвечать — наверняка это агентство уже бьёт тревогу из-за стремительно развивающегося вокруг молодой звезды скандала.       — Они пишут, что я… — Чонгук в первый раз всхлипывает, когда, случайно опустившись ниже, натыкается на комментарии. Там одно за другим пестрят оскорбления в его адрес, и даже есть пожелания смерти.       — Чонгук, не читай это. — Тэхён резко, но осторожно вырывает из чужих рук телефон, кидает его на кровать и заключает Чонгука в объятия. — Это бесчувственные идиоты, которые в жизни не любили и никогда не полюбят. Таких в мире полно. Они ненастоящие фанаты и не заслуживают твоего внимания.       Чонгук утыкается лицом Тэхёну в грудь и плачет, не в силах что-то с этим сделать. Он не был готов.       — Но, Тэ… Мы же… Мы… Мы ничего не сделали. Почему они… — рыдает Чонгук.       — Т-ш-ш. — Тэхён гладит его по голове и спине, прижимается губами к виску. — Всё будет хорошо.       Но он врал.       Солгал и оставил Чонгука совсем одного. Прямо в Рождество.

❄️

      Чонгук сидит на широком диване в своей квартире и пустым взглядом смотрит в потолок, запрокинув голову на мягкую спинку. В его голове — каша. В сердце — треск. Этот звук идёт прямо изнутри, вороша там воспоминания о прошлом и заставляя разрываться от тоски по тому, кого Чонгук увидел часом ранее.       Он не может это отрицать: встреча сильно встревожила его, пробудила спрятанную совсем неглубоко в сердце боль. Из-за удивления и пелены из злости и слёз на глазах он толком не успел разглядеть Тэхёна. Не успел насмотреться, запомнить в деталях его не изменившийся образ и просто поверить в случившееся. Он ведь так долго не видел его, так долго воображал их встречу и гадал, случится ли она вообще. И вот когда это всё-таки произошло, Чонгук не обнял его, не сказал, как сильно скучал, — он разозлился, показал уязвимость, ушёл. Как когда-то ушёл и Тэхён.       Хотелось бы внушить себе, что это правильно. Что Тэхёну не помешает почувствовать то же самое, но не выходит. Он не может желать ему этой боли.       Минуты тянутся одна за другой. Слёзы высохли, и теперь щёки неприятно липкие от соли, глаза стеклянные. Чонгук встаёт с дивана и идёт к окну, за которым всё так же непрестанно сыпется снег. С высоты двадцатого этажа машины и площадки кажутся крошечными. Прохожих в такой поздний холодный час почти нет, но и те немногие смешно бродят мелкими фигурками, хрустя снегом под ногами. Одна такая — в чёрном пальто и с чёрными волосами — гуляет сейчас прямо у его подъезда, ходя из стороны в сторону.       Чонгук настораживается — не дай бог это очередные сасэны. Уж с кем с кем, а разбираться с ними у него сейчас сил точно нет. Однако чем дольше Чонгук всматривается в силуэт, тем знакомее он ему кажется.       Подобное пальто носит каждый третий в Сеуле, но эта походка отличается от других даже с высоты двадцатиэтажного дома.       Дышать вновь становится сложнее, и Чонгук перемещается на открытый балкон, морозя ничем не прикрытые щиколотки и продувая шею. Он не мог ошибиться. Почему Тэхён всё ещё здесь?       Внутри Чонгука начинается самая настоящая борьба между «Это не моё дело, мне неинтересно, почему он там, внизу, бродит по снегу и мёрзнет в тонком пальто и без головного убора» и «Мёрзнет. Тэхён, наверное, очень мёрзнет».       Он ходит туда-сюда, то оказываясь в тёплой квартире и пытаясь отвлечься у широкого экрана телевизора, то сдаётся и выходит на балкон снова, чтобы «одним глазком» проверить, не ушёл ли Тэхён восвояси согреваться. Однако каждый раз видит одну и ту же картину — тот всё ещё здесь.       — Боже, к чёрту! — Чонгук жмурится, не выдерживая и ударяя кулаками о поручень балкона, из-за чего с него тут же вниз сыпется снег.       Он идёт в прихожую, накидывает куртку, надевает ботинки и покидает пентхаус.       На улице непогода и вправду разыгралась не на шутку. Крупный колючий снег больно ударяется о лицо, ветер морозит кожу и леденит всё тело. Зачем же Чонгук так долго тянул?       — В чём дело? — спрашивает он, встав у Тэхёна за спиной и обхватив себя руками, чтобы не замёрзнуть. — Тебе не нужно домой?       Услышав знакомый голос, Тэхён вздрагивает, не распознав до этого чужие шаги из-за шума ветра.       — Чонгук? А ты…       — Что ты делаешь у моего дома?       Тэхён выглядит искренне удивлённым.       — Твоего… дома? Ты здесь живёшь? — спрашивает он.       Чонгук кивает.       — Ну так?.. — приподнимает бровь он.       — А, это… Ну, из-за снега у меня не получается вызвать такси, а моя машина осталась у отеля.       — Что за отель?       — Я остановился в «Сити Холле».       — Это далеко. И что… — Чонгук моргает. — Ты так и собрался бродить здесь всю ночь, чтобы к утру превратиться в сосульку?       Тэхён стыдливо отводит взгляд, неловко пожимая плечами.       Чонгук глубоко вздыхает и разворачивается.       — Пойдём. Переночуешь у меня, к утру дороги расчистят, и тогда уедешь, — с этими словами он разворачивается и направляется обратно к дверям своего подъезда.       Прислушавшись, Чонгук убеждается в том, что позади раздаётся звук шагов второй пары ног.       Он не знает, что делает, что им движет, но иначе не может, хотя бы потому, что они оба люди, а люди должны друг другу в таких ситуациях помогать, даже если один из них — причина разбитого сердца другого. Оно у Чонгука тем не менее всегда было мягким и отзывчивым. Он всё списывает именно на эту свою черту.       Видеть Тэхёна в своей новой квартире ужасно странно и почти невыносимо. Сердце Чонгука не слушается его и от всего этого стучит очень-очень быстро. Именно это невыносимо.       Тэхён с непривычки осматривается, медленно проходя внутрь — шаг за шагом, словно боясь, что в любой момент может наступить на что-то хрупкое и ценное и сломать.       — Комната для гостей по коридору и направо. Кухня там. — Чонгук указывает пальцем в её сторону. — Если захочешь есть, можешь взять что-нибудь из холодильника, — безэмоционально инструктирует он. — И тёплая одежда… Моя тебе, наверное, будет маловата, поэтому принесу толстое одеяло и плед, — сообщает он, глядя на него из-за плеча и уходя в направлении своей комнаты, не дав успеть ответить.       Он искренне надеется, что им не придётся много говорить и они просто разойдутся по комнатам до утра, ведь видеть Тэхёна сродни страшной пытке. Чонгуку просто-напросто смертельно больно. Тот ведь здесь, настоящий и абсолютно такой же, каким Чонгук его запомнил. Разве что… глаза стали немного грустнее, будто потухли. У Чонгука такие же. Так вот, Тэхён здесь, а Чонгук даже не может сказать всего того, что так хотел все эти годы, не может коснуться и обнять. А ему хочется, потому что, чёрт возьми, как бы он ни злился — всё равно скучал больше.       Чонгук находит у себя обещанное зимнее одеяло и пушистый белый плед и плетётся в гостевую комнату. Тэхёна он в ней, как ни странно, не находит. Неужели действительно ушёл утолять голод? Как бы то ни было, Чонгук кидает принесённое на кровать и вздыхает, задумываясь о том, почему всё это вообще с ним сейчас происходит. Через столько-то лет. Почему Тэхён спустя три года вновь находится с ним в одной квартире?       Чонгук действительно обнаруживает его на кухне. Только Тэхён не ест, а почему-то лишь рассматривает холодильник, ну, вернее, то, что висит на его дверце. Лицо Тэхёна задумчивое и поникшее, Чонгуку становится не по себе от того, что тот сейчас видит фотографии его как айдола на концертах.       — Внутри есть ореховые пирожные, если ты их, конечно, всё ещё любишь. Могу налить чай. — Чонгук, сам того не замечая, смягчается. Это было неизбежно.       Из вихря вырывается новая, третья эмоция — грусть.       Тэхён едва заметно кивает, переведя взгляд с дверцы холодильника на него. Чонгук отходит от дверного проёма и принимается наливать уже заваренный чай с апельсином и корицей. Он любит экспериментировать со вкусами чая. Что-что, а сочетания эти у него получаются всегда удачными.       Когда-то давно он подбирал вкусы к десертам, что по вечерам готовил для них Тэхён.       Чонгук отмахивается от непрошеных воспоминаний, чуть тряхнув головой.       — Почему не украшаешь дом к Рождеству? Осталось не так много времени, — несмело спрашивает Тэхён.       Чонгук замирает с чайничком для заварки в руках, не зная, что ответить.       «Без тебя Рождества у меня не существует» — единственный правильный ответ, который он ни за что не озвучит. Даже если бы у его виска сейчас было дуло пистолета.       — Некогда, — буркает Чонгук и локтем случайно задевает стоящую с краю кружку, которую приберёг для себя. Она пошатывается, летит вниз и с громким звуком разбивается о пол.       Оба вздрагивают от неожиданности, Чонгук отскакивает чуть в сторону и смотрит на одну из своих любимых чашек, что сейчас валяется на твёрдой плитке, расколотая на многочисленные кусочки прямо у его ног, одетых в шерстяные носки.       — Чонгук, ты как? Не поранился?! — Тэхён мгновенно подлетает к нему, присаживается на корточки у осколков и критически осматривает ситуацию.       — Нет, я… в порядке, — выдавливает Чонгук и понимает, что Тэхён собирается начать убирать осколки. — Не надо, я сам уберу, — возражает он и тоже присаживается на корточки, торопливо потянувшись руками к стеклу.       Тэхён его останавливает, взяв чужие ладони в свои и отодвинув их в сторону.       — Я и так прибавил тебе хлопот, позволь просто помочь, — настаивает он, не поднимая глаз, пока Чонгук сидит, оглушённый секундным касанием. И то, насколько оно такое же, каким Чонгук его запомнил, по-настоящему убивает.       Он бы очень хотел, чтобы Тэхён взял его за руку ещё раз. Просто так.       Тэхён осторожно собирает осколки и складывает в предоставленный Чонгуком пакет, а затем выкидывает в мусорку. Чонгук наблюдает за каждым его действием, словно заколдованный.       Они пьют чай, не садясь за стол, прямо у столешницы, в тишине. Чонгук молча достаёт из холодильника те самые пирожные и ставит неподалёку от Тэхёна. Сам не ест — нет аппетита, да и пирожные эти всегда больше любил Тэхён. Тот стоит, уперевшись спиной в холодильник, а Чонгук — оперевшись о столешницу поясницей.       — Ты не разучился заваривать свой неповторимый чай, — хвалит Тэхён с неожиданно тёплой улыбкой.       Чонгук неопределённо пожимает плечами. Он, честно говоря, ожидал, что чаепитие будет неловким, но почему-то атмосфера в комнате повисла комфортная и слишком знакомая. Чонгуку даже на секунду кажется, будто время повернулось вспять или же он просто проснулся от долгого сна, в котором они были порознь, но сейчас всё хорошо.       Он не понимает, почему не может просто продолжать злиться. Почему эта злоба так быстро уступила место грусти от разлуки и теплоты от встречи. Почему он настолько слаб перед тем, кто его безжалостно бросил?       Они так легко говорят о фактах, которые знали и знают друг о друге, которые помнят наизусть, будто за три года совсем ничего измениться попросту не могло. Это всё так странно и так противоречиво естественно.       Примерно в час ночи Чонгук и Тэхён расходятся по комнатам, скомканно пожелав друг другу доброй ночи.       Чонгук лежит теперь на кровати в своей просторной комнате и чувствует себя самым одиноким человеком на земле, в то время как в соседней комнате засыпает тот, кто когда-то значил для него весь мир. Он не может спать, в голове одна за другой роятся мысли и догадки о том, почему Тэхён так поступил и почему вдруг вернулся. Почему Чонгук чувствует себя именно так и как же себя чувствует Тэхён. Всё это правда невыносимо. Он вертится из стороны в сторону и в конце концов сдаётся, опускает ноги с кровати и покидает спальню. Ему нужно немного подышать.       Чонгук выходит на открытый балкон, а дверь, ведущая туда, находится в гостиной. Он выходит прямо так, не надев ни тапочки, ни носки. Мороз и тонким слоем лежащий на поверхности снег ощутимо холодят открытую кожу стоп. Чонгук осознаёт весь риск заболеть, но ему нет до этого дела, он просто надеется, что хотя бы так сможет немного прийти в себя, а потом убежать в нагретую постель и быстро уснуть.       На улице, помимо жуткого ночного холода, всё ещё идёт крупный снег, однако метель поутихла, и теперь пушистые снежинки лишь красиво летят вниз, к земле, опадая на чуть вьющиеся волосы Чонгука и застревая в длинных ресницах. Почему-то на мгновение ему чудится, будто он снова, как когда-то, искренне любит красивые снегопады. Чонгук прислоняется к перилам и любуется ночным небом, глубоко вдыхая ледяной воздух. Холод сейчас кажется ему лекарством.       — Не можешь уснуть? — слышится вдруг из-за спины.       Чонгук не слышал, как Тэхён зашёл, потому что оставил дверь приоткрытой и тот смог спокойно пройти на балкон, не издав ни единого звука. Чонгук только кивает, застигнутый врасплох.       — Я тоже, — сообщает Тэхён, а потом опускает взгляд на его голые ступни, благо, хотя бы одетые в домашние брюки, а не шорты. — Чонгук, ты же заболеешь… — шепчет он. Его голос слишком похож на обеспокоенный.       — Не переживай об этом. У меня крепкий иммунитет.       И пожалуй, это одна из немногих вещей, которые действительно изменились. Раньше Чонгук мог заболеть от любого дуновения ветерка из приоткрытого окна зимой. Тэхён потом всегда долго выхаживал его дома, беря и для себя больничный на работе, чтобы лечить его от тяжёлой простуды, каждый раз чудом не заражаясь вслед за ним.       — И всё же… — бормочет он и, долго не размышляя, снимает тапочки, одолженные ему самим Чонгуком, и пододвигает их к чужим ногам совсем без слов.       Чонгук сначала с минуту сверлит их взглядом, а потом, убедившись, что сам Тэхён хотя бы в носках, сдаётся и надевает.       — Спасибо, — сдержанно отвечает он, вновь переводя задумчивый взгляд на горизонт.       — Ты, наверное, хотел побыть один, я уйду, если…       — Нет, — сам от себя не ожидая, возражает Чонгук, — останься.       Тэхён не спорит, на долю мгновения замирая, а потом встаёт рядом и кладёт руки на всё те же заснеженные перила.       — Как дела с карьерой? — нерешительно спрашивает он, желая разбавить обстановку.       — Всё как обычно: репетиции, новые альбомы и концерты.       То, как сухо, безэмоционально и незаинтересованно Чонгук обо всём этом говорит, его самого поражает. Когда всё стало таким бессмысленным, безвкусным и совершенно надоевшим?       — Ясно…       — А ты? Как твоя жизнь? — решает спросить Чонгук, впервые переводя на него взгляд. Его спадающая на глаза вьющаяся чёлка слегка развивается на зимнем ветру.       — Ничего особенного. Работаю и сплю, сплю и работаю.       — Где теперь работаешь?       — В Пусане, в редакции современной прозы.       — Ясно… — отнюдь не намеренно зеркалит его Чонгук.       Они замолкают, продолжая просто в тишине смотреть на снег и вдыхать морозный воздух.       — Чонгук… Скажи, — разрезает вновь тишину Тэхён, — ты всё ещё любишь снегопады? — задаёт он неожиданный вопрос, не отрывая взгляда от пейзажа.       Чонгук теряется и серьёзно над этим вопросом задумывается. Любит ли он снегопады? Он не знает. Он любил смотреть на падающий снег, держась с Тэхёном за руки. Любил танцевать с ним снежный вальс прямо посреди улицы. Любил играть с ним в снежки, ронять друг друга в сугробы и смотреть потом на крупные, падающие с неба снежинки, валяясь с ним в снегу. Любил, когда Тэхён начинал сцеловывать снег с его ресниц, носа, губ… Просто любил рядом с Тэхёном. А сейчас?..       — Не знаю, — спустя долгое время всё-таки отвечает он, так и не найдя внутри себя точный ответ.       — Хочешь это проверить? — говорит Тэхён, и Чонгук слышит в его голосе давно знакомую нотку хитрости.       — Тэ… хён. Что ты задумал? — едва не обронив старое прозвище, спрашивает Чонгук, повернувшись к нему заинтересованно.       — Метель стихла, выйдем на улицу? — заговорщически улыбается он, и это первая его улыбка, которую Чонгук видит спустя три долгих года. Из-за этого где-то внутри всё болезненно скручивается и переворачивается с ног на голову и обратно. Горечь смешивается с бабочками в животе.       Он раздумывает над предложением и не находит ни одной причины против. А может, не желает находить. Просто… Почему бы нет? Ему не помешает хорошенько проветрить голову, пусть даже и с тем, из-за кого он в этом сейчас и нуждается.       — Давай.       Они выходят с балкона, и только тогда Чонгук понимает, как сильно заледенели его ноги. Он убегает в комнату натягивать две пары тёплых носков, а потом возвращается в прихожую, где его уже ждёт Тэхён, накинувший своё чёрное пальто. Чонгук следует его примеру и надевает свой пуховик поверх тёплого домашнего свитера голубого цвета с горлом, и они покидают квартиру, даже не застегнувшись.       Снегопад на улице, кажется, с каждой минутой только усиливается, снежной вуалью закрывая обзор на всё вокруг, однако ветра почти нет. Белоснежные снежинки ложатся на тёмные пряди Тэхёна, и это так красиво, что Чонгук не может оторвать взгляда до тех пор, пока на его собственные ресницы не опускается одна из них, заставляя проморгаться.       — Красиво, да? — заворожённо выдыхает Тэхён, и это вторая улыбка, которую Чонгук видит на его лице спустя три года. — Что бы ни случалось на этой планете, как бы она ни менялась, падение снега всегда остаётся таким.       Чонгук переводит взгляд с него обратно на небо. Он не согласен. Последние три года снегопад вовсе не был красивым. Он был холодным и раздражающим, а теперь вот вновь красивый.       «Просто любил рядом с Тэхёном. А сейчас?..»       А сейчас Тэхён тоже — рядом.       — Ну же, пойдём, — слышится вновь со стороны, и Тэхён тянет его вперёд по белоснежной дороге на широкий пустой двор.       Чонгук не особо сопротивляется. Они мчатся по глубоким сугробам, еле передвигая ноги. Обувь стремительно заполняется ледяным снегом, но до этого никому нет дела, потому что снегопады вновь красивые, а не страшные, холодные и одинокие.       По крайней мере сейчас.       Они останавливаются прямо в центре площадки, засматриваясь на уличные фонари, под светом которых лучше всего видны крупные снежинки. Завораживает.       В голове Чонгука назревает навязчивая идея. Он не борется с ней, потому что лежащий гладким слоем снег блестит и сам просит наклониться к нему и слепить первый снежок. Так Чонгук и поступает, а затем неожиданно швыряет его в ничего не подозревающего Тэхёна.       Когда слипшийся снег разбивается о его плечо, попадая и на лицо, Чонгук сжимает губы в тонкую полоску, силясь не засмеяться над чужим выражением лица. Вдруг становится как-то легко.       — Так значит, да? — улыбается Тэхён и, не медля, присаживается на корточки и набирает в руки горстку свежевыпавшего снега.       Чонгук не торопится убегать, думая, что у него есть время, пока тот лепит снежок, но Тэхён вдруг швыряет горстку снега прямо так, метко попадая за шиворот и в лицо, а Чонгук не успевает среагировать и спешно жмурится, замирая с мгновенно тающими на лице снежинками. Смеяться настаёт очередь Тэхёна.       И так начинается хаос.       И хаос здесь не про игру в снежки прямо посреди ночи в распахнутых на морозе куртках. Хаос здесь про два сердца, которые когда-то были соединены воедино, а потом прожили порознь три долгих года. А теперь вот снова здесь. Среди ночи. Вдвоём. И их хозяева хохочут и смеются так, будто не было этой пропасти длиной в три года, будто они никогда не знали несчастной жизни друг без друга. Будто один не бросал, а другой не оставался несчастным.       Чонгук снимает свою куртку и прикрывается ею, как щитом, звонко хохоча, когда Тэхён прицеливается в него особенно крупным снежком.       — Это нечестно! — возмущается Тэхён и делает то же самое, когда Чонгук принимается лепить новый снежок.       К сожалению или к счастью, идея Чонгука рабочая. Поэтому до Тэхёна не долетает ни одной части снежного снаряда.       — Ну всё, — недовольно выдыхает Чонгук и срывается прямо в его сторону. Не может попасть? Что ж, на земле снега полно.       Тэхён не успевает ничего даже понять, когда Чонгук на скорости врезается в него и валит прямо вниз, в глубокий сугроб, швырнув по пути пуховик куда-то в сторону. Спина Тэхёна, обтянутая одним лишь кашемировым свитером, и затылок безнадёжно вязнут в снегу. Чонгук плюхается рядом и тяжело дышит со слабой улыбкой на покрасневшем от холода лице.       — Предлагаю признать ничью. Мы оба с головы до ног в снегу, — произносит он, смотря в небо, пока на его веки оседают белые снежинки.       Тэхён смеётся легко и свободно. И у Чонгука внутри что-то снова происходит. Он закусывает губы, а Тэхён переворачивается на живот, упираясь локтями в плотный слой снежной массы. Чонгук почти сразу делает так же, чтобы быть с ним на одном уровне и видеть его лицо напротив своего.       — Так и быть.       Хаос — это когда обладатели этих двух сердец лежат среди ночи в сугробе в одних лишь свитерах и смотрят друг другу в глаза сквозь покрытые снегом чёлки.       Тэхён так близко, как не был уже очень и очень давно. Его глаза всё такие же тёмные и глубокие, родинки в них — завораживающие. Взгляд внимательный. У Чонгука перехватывает дыхание, и он совершенно случайно опускает взгляд на губы, потрескавшиеся от холода. Когда те вдруг становятся ближе, он, не думая, по инерции прикрывает глаза. Сердце не стучит.       Чонгук забывается, даёт волю чувствам, но в сознание вдруг больно врезается мысль, что так неправильно. Что больше, чем поцелуя, он желает правды.       — Тэхён, почему? — выдыхает Чонгук прямо в губы Тэхёна, заставляя того замереть. — Почему ты оставил меня в то Рождество? — шепчет он, и его голос неизбежно надламывается.       Тэхён поднимает веки и спешно отстраняется. Он испускает тяжёлый вздох и отводит глаза к покрытой толстым слоем снега земле. Чонгук видит: ему тяжело и стыдно об этом говорить.       — Я хотел, чтобы у тебя всё получилось, — отвечает Тэхён спустя несколько минут. — Чтобы ты смог исполнить свою мечту. Чтобы никакие дурацкие слухи и скандалы не заставили тебя всё это потерять. В Корее ещё нескоро примут негетеро-айдолов. Я видел, как тебе было тяжело видеть все эти комментарии, и всего лишь желал, чтобы ты был счастлив…       — Вот как. — Чонгук задыхается. — Счастлив?.. И без тебя? — спрашивает он так, будто только что услышал самую глупую вещь на свете.       Тэхён смотрит на него недоумённо.       Чонгук встаёт с живота и садится в снегу на колени. Его свитер и волосы все в снегу, руки и щёки красные от холода.       — Ты действительно думаешь, что все эти годы я был счастлив? — Он выплёвывает последнее слово с презрением, будто нет выражения противнее.       Тэхён, следуя примеру Чонгука, так же немного нерешительно присаживается напротив и смотрит в его теперь полные боли глаза. Кажется, они начинают блестеть от подступающих слёз.       — Тэхён, ни разу! Ни единой минуты я не был счастлив!       Тэхён выглядит поражённым и искренне, непонимающе хлопает глазами.       — Но… Я не понимаю. Ты ведь добился всего, о чём мечтал… У тебя толпы поклонников и возможность петь на огромных стадионах. Ты заслужил это.       У Чонгука внутри всё кипит, контроль трещит по швам.       — Да мне всё это не нужно без тебя! — отчаянно выкрикивает он, сдаваясь и пытаясь достучаться до чужого затуманенного неясно чем и явно ошибающегося сознания. Из глаз проливаются солёные слёзы, градом стекающие по холодным щекам, соль щиплет заледеневшую кожу.       Тэхён молчит с минуту, глупо уставившись на Чонгука.       — Я надеялся… Что ты… Что ты сможешь меня возненавидеть. Я ведь ушёл прямо… в Рождество. — Тэхён звучит сильно потерянно, будто не понимает, что ему теперь делать. — Думал, ты возненавидишь и начнёшь двигаться дальше?..       — Я пытался, Тэ. Правда пытался, — признаётся он, опуская голову. — Но когда ты ушёл, я почувствовал себя так, будто у меня вырвали сердце. И не разом, а по кусочкам, причиняя долгую, мучительную боль, которая растягивалась на порции. А когда внутри ничего не осталось, боль кончилась, и наступила темнота. Стало пусто. Исчезло всё — умение радоваться, любить жизнь, мир, Рождество и… снегопады. Я перестал праздновать Рождество, поэтому в моём доме нет украшений. Но ненавидеть тебя я так и не смог. Без тебя всё просто утратило смысл — эта сцена, известность, любимое некогда дело. Мне хотелось умереть, Тэхён. Мне хотелось умереть, а ты говоришь о счастье?! — Голос сильно дрожит и срывается, слёзы стекают одна за другой.       — Чонгук…       — И ты вновь здесь, именно сейчас, когда я решил было начать жить дальше, — продолжает он, делая глубокий вдох носом и удерживая рыдания. — И знаешь, я смогу. Я смогу научиться жить без тебя, я согласился наконец отпраздновать Рождество с друзьями, я вновь начну украшать дом и радоваться снегу. А ты не сможешь после всего просто вот так появляться.       Тэхён низко опускает голову, почти прижав подбородок к груди. Чонгук чувствует, как из-за этого внутри всё резко сжимается, обильно кровоточа и пачкая израненное сердце. Он должен верить в то, что прямо сейчас говорит. Он должен научиться. Он не может простить. С этими мыслями он встаёт с уже мокрых от снега колен и медленно уходит прочь, подобрав куртку.       — Я понимаю. И ты не думай, что я специально объявился здесь, я бы… Я бы никогда не стал намеренно напоминать о себе, Чонгук. Я ведь этого и хотел — чтобы ты смог забыть меня, разлюбить и жить жизнью, которой достоин.       Чонгук горько хмыкает и оборачивается через плечо.       — Так же, как ты смог разлюбить меня?       Тэхён долго молчит, прежде чем сокрушительно ответить:       — Я никогда не переставал любить тебя.       Чонгук ничего ему не говорит в ответ.       Они возвращаются в дом, чтобы поспать ещё хотя бы немного, а в пять утра Тэхён уезжает, думая, что Чонгук ещё спит. Только это не так. Тот не смыкал глаз всё это время, пытаясь победить то, что разрывало в нём всё на мелкие кусочки после этого разговора.       Чонгук прокручивал и прокручивал в голове чужие слова и плакал, подавляя всхлипы в ладонях.       «Я никогда не переставал любить тебя».       Да неужели? Если бы любил, не поступил бы так, не бросил бы, не обрёк бы на страдания, не оставил бы одного. Он был бы рядом. И они бы всё преодолели.       Но жизнь сложилась так, как сложилась.       Чонгук остался один справляться с давлением и ожиданиями, возложенными на него, как на восходящую звезду. Остался наедине со своей некогда мечтой, которая стала наказанием, а Тэхён просто исчез вместе со смыслом его жизни.       Но признание убивает. Чонгук был уверен, что жизнь Тэхёна давно идёт дальше. Что тот просто сделал то, что сделал, и забыл это, как пройденный этап, смирился. Остыл, легко разлюбил и не страдал, но…       «…не переставал любить тебя».       Фраза отдаётся в голове гулким эхом, которое почти физически осязаемо бьёт по голове, словно чугунным молотом.       Чонгуку хочется зажмуриться, схватиться за голову руками в попытках всё это прекратить, но он только продолжает лежать и всхлипывать, чувствуя, как его вселенная, от которой и так почти ничего уже не осталось, теряет свои последние цельные части.       Тэхён всё ещё его любит, но они не смогут быть прежними. Три года прошло. Чонгук не может простить его. Он не любит. Больше нет.       Для них уже слишком поздно.

❄️

      Оставшиеся до Рождества дни тянутся страшно долго. У Чонгука долгожданный отпуск, который теперь кажется издевательством, потому что он бы лучше предпочёл работать двадцать четыре часа в сутки — так бы у него не было времени думать.       Он совсем не выходит на улицу, дома все окна плотно задвинуты однотонными шторами, не пропускающими свет, холодильник полупустой. Чонгук проводит всё время, валяясь то на диване и смотря телевизор, пытаясь сосредоточить всё внимание на мигающей картинке и выгнать из головы прочь все мешающие мысли, то на кровати с выключенным светом, мирясь с тем, что мысли эти никакими способами оттуда всё-таки не вызволить.       Новое расставание причиняет боль, но сравнить, боль какой разлуки хуже, — нельзя. Все эти чувства — одна большая чёрная дыра, в которую Чонгука засасывает. Он сам — сгусток чёрной энергии и негативных эмоций. Однако он всё равно пытается убедить себя в том, что так правильно. Что скоро режущая, словно лезвие ножа, тоска утихнет и вновь наступит пустота, в этот раз спасительная. Привычная.       «Я начну жить дальше».       Начнёт, но почему-то всё равно, когда накануне праздника — днём двадцать четвёртого, когда все должны были собраться уже через час, — звонит Сокджин, отвечает:       — Хён, прости, я не приду, — а на его полные беспокойства вопросы утверждает: — Всё в порядке, просто я устал. Повеселитесь без меня.       И вот он снова один на Рождество.

❄️

      Рождество двадцать второго года — начало кошмара. С тех пор каждый год в ночь с двадцать четвёртого на двадцать пятое декабря Чонгук сидит один перед декоративным камином и глядит на то, как красиво и как не по-настоящему танцуют в нём языки пламени, размеренно горит виртуальный огонь.       Чонгук ощущает, что одинок всегда, но только в один день в году он сильнее всего чувствует это. Одиночество становится весомым, а осколки — острыми, коля душу изнутри. Он сгорает в этом огне, который лишь картинка, и мечтает, чтобы эта ночь, этот день и этот праздник скорее закончились, но это желание никогда не сбывается. Рождество всегда тянется долго, не даёт уснуть на мягком ковре и проснуться без разъедающих грудную клетку чувств.       Рождество никогда не спрашивает, чего Чонгук хочет.       Когда становится особенно тяжело, он уходит в одну из многочисленных комнат своего большого, холодного пентхауса, чтобы достать хранящуюся в укромном месте коробочку. В ней — последние годы его жизни. После неё жизни как таковой у него нет. Только существование.       Чонгук каждый раз подолгу рассматривает лежащие внутри фотографии и памятные вещи, а затем наконец засыпает прямо на твёрдом полу у кровати, с зажатым в руке одним из снимков и с тихим шёпотом, застывшим на сухих губах:       «С Рождеством, я скучаю».

❄️

      Сейчас       24 декабря 2025 года       Чонгук вспоминает об этой коробке за час до Рождества и сразу же об этом жалеет. Она никогда не помогала унять боль, но его к ней тянет. Это мазохизм. Поэтому за час до того, как часы пробьют полночь, он встаёт и идёт в одну из комнат за злосчастной коробкой.       Нет, он не будет с тоской рассматривать содержимое. Он её сожжёт.       Давно пора было это сделать. Когда решаешь жить дальше — вещи из прошлого совсем ни к чему, а вот отказ от них вполне себе может послужить первым шагом к счастливой жизни. Чонгуку кажется, что он такую заслужил.       Коробку он находит в гостевой комнате и тотчас же мысленно бьёт себя по лбу, поняв, что сглупил, поселив Тэхёна именно сюда на одну ночь. Теперь он лишь надеется, что тому не пришло в голову рыться в его вещах.       Чонгук садится на пол у подножия застеленной кровати и, сделав глубокий вдох, открывает коробку. Здесь их первое свидание, засушенный букет — один из тех, что дарил ему Тэхён и что Чонгук таким образом сохранил, парные кулоны и фотографии — много фотографий.       Вот они на пикнике в тёплом мае, счастливые и наевшиеся; вот они катаются на коньках, держась за руки и смеясь; вот они обнимаются на фоне ёлки в их квартире, одетые в рождественские свитера. Чонгук поддаётся чувствам и какое-то время просто сидит, как и всегда, разглядывая обрывки некогда счастливого прошлого, а потом решается. Он подносит зажигалку к фотографии и старается продолжать дышать.       Крошечный язычок пламени уже тянет свои лапы к углу той, что с надписью «С Рождеством! 25.12.20» и на которой они с Тэхёном целуются под омелой, но рука Чонгука почему-то вдруг останавливается, подпалив лишь самый кончик.       Просто он замечает, что что-то торчит из-под кровати. Чонгук откладывает зажигалку и тянет руку к неизвестной вещице. Это оказывается ещё одна полароидная фотография. На ней — одна из тех ночей, в которую Чонгук спит на груди Тэхёна в гостиной у камина после очередного удачного празднования Рождества, а Тэхён целует его в лоб. Фотография, очевидно, сделана им же, и Чонгук знает точно — её вовсе не было в коробке. Она сделана Тэхёном и всегда была у него. Чонгук её даже никогда не видел. Это Тэхён оставил её здесь.       Чонгук дрожащими руками переворачивает фотографию в надежде найти там дату, но помимо неё — «25.12.21» — находит ещё кое-что:       «С Рождеством, моя любовь.       Я скучаю.       25.12.23».       Глаза наполняются слезами, которые тонкими струйками стекают по щекам, а клочок бумаги падает на пол. Чонгук закрывает лицо руками, вновь и вновь всхлипывая. Тэхён сделал эту фотографию в их последнее совместное Рождество, а эти слова написал через год после того, как ушёл. Написал и носил с собой. И выронил у Чонгука дома.       Он скучал. Он тоже скучал. Это всё так глупо.       Чонгук вдруг наполняется решимостью.       Он кладёт фотографию в карман и убегает к входной двери, схватив куртку. Он не знает, где сейчас живёт Тэхён, но из его слов знает название отеля, адрес которого быстро вбивает в навигаторе и трогается с места, так и кинув бедную куртку лежать на пассажирском сиденье. Зачем только взял?       Чонгук превышает скорость. Им движут эмоции и чувства, они заполнили его целиком, но в этот раз не сплошной болью.       Дороги замело снегом, и это замедляет ход, но скорость Чонгук не сбавляет, потому что машин на дорогах, в общем-то, всё равно мало — все сидят по домам и готовятся встречать Рождество, которое вот-вот наступит, в кругу близких.       К нужному зданию он подъезжает через пятнадцать минут и торопливо выходит из машины. Сердце отбивает быстрый ритм, лёгкие заполняет ледяная лавина. Узнать номер, в котором остановился Ким Тэхён, несложно, когда на карте есть пара лишних десятков тысяч вон, которые хостес любезно принимает в обмен на информацию.       Чонгук бежит наверх, на пятый этаж. У двери он останавливается, задумывается, решается. А затем стучит тихо и несмело. Но это слышат, и меньше чем через минуту Чонгук вновь видит его.       Они долго просто ошарашенно смотрят друг на друга. Чонгук пытается отдышаться после длительного бега, а Тэхён — поверить в то, что видит.       Чонгук наконец сглатывает вязкую слюну.       — Ты обронил у меня, — заявляет он и протягивает фотографию.       Тэхён выглядит растерянным.       — Боже, Чонгук, я…       — Я тоже скучал, Тэ. Безумно, — признаётся он на выдохе, перебивая, и ему отчего-то становится легче. Только слёзы почему-то вновь текут из глаз. — Я сказал, что перестал что-либо чувствовать, но это не совсем правда, кое-что всё-таки осталось — бесконечная тоска по тебе, Тэ. Я скучал каждый день. Каждый. Это было невыносимо. Настолько, что мне хотелось умереть. Я думал, что уже никогда не почувствую что-то хорошее, но когда я вновь увидел тебя у того ресторана… Мир окрасился в давно забытые мной краски. Мне, конечно, вновь стало больно, но кроме этого я почувствовал и радость, потому что вновь увидел тебя. Потому что очень сильно скучал. И снегопад вдруг вновь стал красивым. И я соврал. Я совсем не научился жить без тебя, даже близко нет, и не научусь, потому что кое-что всё-таки осталось в моём сердце, да, оно было спрятано, но никуда не исчезало. — Высказав всё это на одном дыхании, не переставая беспорядочно бегать взглядом по полу, Чонгук наконец замедляется и поднимает влажные глаза на Тэхёна. — Я всё ещё очень сильно тебя люблю. — Голос надламывается.       Наружу вырывается ещё одно, главное чувство — та самая любовь.       Тэхён замирает с приоткрытым от удивления ртом и большими глазами. Он смотрит, как Чонгук безутешно плачет, не отводя стеклянный взгляд от него, и срывается:       — Чонгук… Родной. — Голос хрипнет, и Тэхён сгребает Чонгука в объятия, прижимая к себе так сильно, что тому становится сложнее дышать.       — Моё счастье — это ты, — словно на последнем издыхании шепчет Чонгук куда-то в чужое плечо.       Тэхён мягко отстраняет его от себя, чтобы взглянуть в заплаканные красные глаза, коснуться замёрзшей щеки и ласково её погладить.       — Прости меня, если сможешь.       — Пожалуйста, больше никогда не бросай меня.       — Не брошу, я люблю тебя, Чонгук.       А потом их губы соприкасаются в нежном, неторопливом поцелуе. И Чонгук наконец чувствует, как всё то ужасное и холодное внутри него отступает, освобождая место для тепла и безграничной любви. Часы бьют двенадцать.       — С Рождеством, я скучал по тебе, — звучит прямо в мягкие губы.       — С Рождеством, моё единственное счастье.

❄️

      Рождество две тысячи двадцать пятого года снова обрело смысл. Два сердца наконец вновь празднуют его вдвоём на балконе недорогого номера отеля и планируют, как завтра вместе украсят дом Чонгука и сварят вкусный глинтвейн, потому что никогда не поздно для Рождества.       В отеле Чонгука узнали фанаты, и в интернете уже идёт бурное обсуждение скрытно сделанных фотографий, но теперь им обоим на это плевать. Пускай их оскорбляют, осуждают, ненавидят, пускай компания вынесет Чонгуку весь мозг — пле-вать.       Зато они снова счастливы.       Потому что никогда не поздно для Рождества.       Никогда не поздно для них.