Дело мастера боится

      -А он как вдарит! Так все сразу и полегли! – громкий, прокуренный и всегда грубый голос ворвался из открывающейся двери, отскакивая об пол, прыгая по шкафам и отражаясь в стеклянных банках, начищенных до самого блеска. – Не думал, что у нашего гадёныша есть столько решимости в руках, – яркий звук тяжёлый сапог, а мастерскую озаряет свет.       Он блестит в очках владельца помещения, заставляет того немного прищуриться, а после и раздасться в миловидной улыбке.       -Отис много чего в себе таит, – Зигмунд редко выбирался из своего «логова», но чаще всего делал это либо по острой необходимости, что могло касаться как пациента, находившемся в таком тяжёлом состоянии, что его транспортировка была невозможна, так и заключения договоров об новых поставках необходимых материалов и компонентов лекарств, если предыдущие торговцы или пропадали в бездне пучин вод, или оказывались... убитыми другими торговцами, и лишь в самых крайне редких случаях обанкротившись от собственной неправоты в действиях ведения дела. Но он никогда не думал, что им так ненавистная «наружа» подарит ему внезапную встречу с ужасно дорогим для него человеком, которого он не видел где-то месяца... один-два с половиной. Стоит проверить в записной книжке дату отплытия Эдварда с его новоиспечённой командой и невероятно интересным молодым капитаном. И всё-таки этот выход оказался удачным. Потому что пират уже стоит здесь, – И я уверен, о мой дорогой Эдвард, – хирург снимает с правого плеча походную сумку, располагая ту на одной из многочисленных полок своих шкафов, поворачиваясь к моряку боком, – что новоиспечённый, прости за грубость, найдёныш, – следом идёт и походный кофейный камзол, который блондин очень любил и надевал только в случае самых важных встреч. Он складывает его пополам, перекидывая через правое предплечье, вновь озаряя своего гостя косоглазым взором, – сможет себя показать. И я более чем могу тебя уверить, – отходит от полок, направляясь к другой части комнаты, где стаяла пара шкафов с одеждой, – что с очень хорошей стороны.       -Ну, – брюнет смешливо фыркает, что можно было услышать от него очень редко, подперев бока и увидев наверху белое крикливое пятно, – раз ты так говоришь-       -Эдвард! – Барт с радостным криком слетает с клетки, на которой провёл в одиночестве весь последний час, с тоской и грустью ожидая возвращения любимого хозяина, но, скорее всего, так его и не заметив, и садится на широкое мощное плечо флибустьера, трубя свою приветственную песенку.       -Барт, – вторит ему мужчина, так же приветствуя и почёсывая чёрный клюв, который смолк лишь на эту долгожданную секунду. – Раз ты так говоришь, – повторяет громче, переметнув взор на доктора, вешающего свою накидку на вешалку и расправляющего все складочки аккуратными, лёгкими движениями, – то я могу спать без ощущения занесённого над головой топора.       -И твоего же мушкета. Я ведь правильно понимаю? – врач поворачивает к тому голову и хитро улыбается.       -Шмаляет по целям он неплохо, – соглашается, проходя дальше вглубь комнаты, становясь всё ближе и ближе, – но не сможет отличить заряженный мушкет от незаряженного.       -Ох... в таком случае камень с моей души тоже упал, да? – лекарь закрывает дверцы, поворачиваясь к тем спиной и прислоняясь к ним, слегка наклонив голову влево.       Брюнет считал это мелкое движение со стороны вечно нервного и неловкого врача и оказался у того перед лицом за секунду. Зигмунд на это только приподнимает голову и прикрывает глаза, самодовольно улыбаясь такой реакции.       -Не только камень... – чёрствые руки оказались уже на талии, обрамлённой тканью кофейного жилета, идеально подчёркивающего утончённости фигуры ремонтника. Он был настоящей фарфоровой куклой среди всей этой грязи и разрухи острова, блюющего на одном своём конце, отходящего от прихода на другом и набивающего живот чем попало на третьем.       Лекарь на это прикосновенье только отвёл один глаз в сторону, не меняясь в улыбке, но укладывая свои тонкие и узкие кисти на широкую грудь. Зелёный свет, а Эдвард со всем теплом прижимает к себе часовщика, утыкаясь носом прямо в макушку, а широкими и грубыми руками обнимая со всей теплотой, оглаживая сначала бока, а после поднимаясь наверх, на идеально ровную спину.       Барт слетает с плеча пирата и вновь садится на клетку, сетуя, что в который раз оказался лишним, не получив должную долю ласк. Зигмунд обязательно её восполнит, но сейчас часовщик с наслаждением смыкает вечно уставшие глаза и утыкается в сильное плечо, тонкими, костлявыми пальцами сначала оглаживая голые участки груди, а после ловко проходясь под подмышками и оставаясь на широких лопатках моряка, скрытых под тканью зелёного камзола.       Блондин соскучился, страсть, как соскучился по своему резвому и матёрому пирату, раскрывающегося как нежного и ужасно заботливого морехода только в такие тихие уединённые мгновения в мастерской.       Если бы была возможность, брюнет бы замурчал, но котом тут максимум был Зигмунд, по крайней мере, так о нём отзывался сам пират, касаясь лопоухих ушей и любуясь острыми клыками, украшающими миловидную и мягкую улыбку.       -Скучал... – только и делает, что тихо произносит. Нет, даже делится, так как мало кто может вообще услышать такое в свой адрес на этом жестоком и полном дряни острове.       Блондин на это трётся ухом о плечо, а после медленно поднимает голову, заставляя и Эда немного изменить конфигурацию ласк. Однако моряк настолько опьянён этой нежностью, что уже взгляд блондина делает его самым счастливым и довольным на этой планете.       Зигмунд совсем выпрямляется, оглядывая довольное лицо брюнета, а после поднимает тощие ладони. Пальцы касаются щетинистых щёк, оглаживая носогубные складки, поднимаясь к выступающим скуловым косточкам, одаривая и их нежными, лёгкими касаниями.       Портной на это завороженно смотрит, а после опускает свои глаза на острый хрящик кончика носа. Лекарь с лёгкостью приближается к лицу моряка и любовно касается этого любимого кончика, одаривая его мимолётным поцелуем. Пират довольно гортанно рычит, смыкая глаза и позволяя с собой делать что угодно. Прям как пёс... вернувшийся к хозяину.       -Ты просто не представляешь... – тихо начинает портной, отпуская губами нос, – как я по тебе скучал, мой дорогой Эдвард... – на эти слова пират всё-таки открывает глаза и устремляется взглядом на любимого, что нежно улыбается в ответ, – однако, прежде всего тебя стоит осмотреть, – тихий, сладострастный шёпот сменился на обычную громкость голоса, а блондин с лёгкостью коснулся указательным пальцем левой руки тот самый кончик, который только-только пару секунд назад целовал. – Да и твою команду тоже. Никто не пострадал? Ранений тяжёлых не было? – и вот опять. Нежность и любовные утехи сменились на мёртвый профессионализм и сугубо рабочий интерес. Когда-нибудь Эдвард сможет самого известного трудоголика этого острова заставить хоть каплю отдохнуть, и при этом не думать о работе. Вообще.       -Не было. Отис сухим вылез, ухватись остальных за шкирку, – и всё-таки ластится об оставленную руку лекаря на своей щеке.       -Отлично, но, как говорится: профилактика никогда не будет лишней. Прошу, снимай камзол, вешалка в шкафу сзади меня. И ты не против, если я сменю свои бинты? – рука, что как раз-таки была перебинтована, отпускает щёку Эда, вновь усаживаясь со своей коллегой на грудь, только теперь это касание не значило желания понежиться, а наоборот, показывало чёткий сигнал, что лекарю нужно идти. Долбанный контекст.       -Опять порезался? – спрашивает моряк, устремляя глаза на руки на груди, отпуская левой спину блондина, а правой - оглаживая пострадавшую.       -Ты прекрасно уведомлен в моей неуклюжести, когда что-то касается не предмета моей деятельности.       -Проходили... Сильно? – получает отрицательный ответ в виде кивка, всё равно недовольно рычит, но только после этого отпускает мужчину и отходит от него на пару шагов. Всё в духи сварливого и грузного пирата.       Тишина повисла на несколько секунд с такой силой, что даже стали слышны нервные покачивания Барта сверху, что явно до сих пор сетовал на свою незаметность и отсутствие должных ласк. Даже послышалось пару тихих матов... школа Эдварда, не иначе. Зигмунд молча прошёл мимо пирата к своему основному столу-верстаку, попутно развязывая повязку на руке, которую он сделал сегодня перед выходом.       Эдвард же открыл шкаф, снимая с себя сначала портупею, которую носил с собой всегда и везде.       -И всё же, – начал вновь лекарь, уже полностью сняв повязку, просматривая сотню мелких порезов, получившихся в результате соприкосновения с взорвавшейся в руке стеклянной ампулой, – как Отис смог ведущую роль на себя переключить? – мужчина повернулся к тазу, что был преднамеренно оставлен на столе, и притянул его к себе, тянувшись уже к верхней полке, где был графин с чистой водой.       -Жучара, – Эдвард успел снять с себя старый, потрёпанный жизнью и шальным характером своего обладателя камзол и, всё-таки следуя примеру благоверного и в то же время человека, что был по уровню воспитания и ступени статуса выше, повесил его на вешалку, только не заботясь уже о, возможно, появившихся складках, – не кличу его больше никак. Только жучарой.       -Какой ты ему, – Зигмунд пропыхтел, но дотянулся до графина, выдохнув и перелив его содержимое в тару, – титул назначил. Блузу тоже не забудь снять, пожалуйста.       -Ещё бы, – усмехнулся тот, повернувшись лицом к врачу и убедившись, что тот со всем справился, никак не пострадав при этом ещё сильнее, снова уставился во внутренности шкафа. – Этот гадёныш просто взял и выхватил пистолет.       -Выхватил?       -Выбил, – бляшка ремня громко звякнула, а лекарь моментально поднял глаза, замерев ровно на секунду. Сомкнув губы и проморгав, тот вновь вернулся к своей ране, доставая из нижнего ящика стола заживляющий бальзам. – И наставил прямо на того ополоумного.       -Ополоумного? – внезапно Барт садится на плечо, вытягивая голову вперёд, начиная ею быстро трясти. Часовщик на это реагирует моментально, повернув голову к попугаю и легонько коснувшись его белого и чистого хохолка на голове.       -Привет, – проговорил пернатый, уже поворачиваясь к хозяину и тянувшись к его лицу своим клювом. – Поцелуйчик?       -Поцелуйчик, – тихо вторит тому блондин и мягко целует прямо в чёрный клювик.       -Ещё поцелуйчик?       -Помнишь того офицера, что с голой жопой гонялся за этим блондинистым выродком по всему острову?       -Нет, не сейчас... Д-да, конечно, – блондин вновь возвращается к своей работе и разговору. – Он же остался без ничего, в результате чего основал какое-то поселение на самом дальнем островке? – ремень уже на вешалке, а следом за ним идёт кушак защитно-синего цвета, что так тщательно и бережно подбирал ремонтник.       -Ты знаешь?       -Слухи ходят по всему острову. И, как ты понимаешь, мой дорогой, оказываются и в этих четырёх стенах.       -Поцелуйчик? – Барт не может угомониться.       -Потом поцелуйчик, потом, – слегка раздражённо вздыхает. Сам ведь виноват, что разбаловал эту птицу.       -Вот оно как. Неужто даже эти девственные каменные стены способны рухнуть ради пары слухов и сотни сплетен, а их хозяин с большим интересом влезет носом во все подробности? – Зигмунд услышал в прокуренном и глубоком одновременно голосе азарт и гордость. Лекарь ощутил на своей спине заинтересованный и выжидающий взор.       Он остановился, оставив руку в воде, повернув голову к своему гостю. Тот же смотрел в ответ, только-только коснувшись руками подола своей блузы. Было... приглушённо темно, но даже через этот томный свет ремонтник смог прочесть тяжесть карих глаз. Эдвард не перестаёт удивлять своей персональной открытостью для доктора. Это... интересно.       Косоглазый только загадочно улыбнулся, окинув родимую фигуру таинственным взглядом.       -Я ещё умею удивлять, – легко произносит тот, вновь отвернувшись и вернувшись к обработке раны.       -Приятно, – пират только довольно мычит на это и снимает с себя ткань через голову, тоже вешая ту на соседнюю вешалку.       -Получается, что тот безумный фанатик Гел... Гейла?.. – промыв кисть, Зигмунд вытирает её мягким полотенцем.       -Его самого.       -Всё-таки не такой уж и бедный, как всем казалось?       -Целой флотилии не было, но парой тройкой кораблей тот правит.       -Интересный индивид... – размазав бальзам, лекарь берётся за бинт.       -Поцелуйчик?       -Барт, я занят, – ремонтник с лёгкостью забинтовал свою кисть, филигранно обогнув все пальцы, чтобы материя не сковывала подвижность самого главного инструмента в мире.       -Интересный и ужасно напористый. Если в жопу залезет, хер вытащишь.       -Разве это не отличительная черта всех военных? – лёгкое движение ножниц, бинт отрезан, а блондин одной рукой завязывает узел, чтобы повязка не спала. Убрав колюще-режущее в специально отведённое для этого место, лекарь поворачивается к мореходу, замечая его громадную фигуру повёрнутой к себе. Эдвард был... ужасно большим, настоящим исполином среди всех пиратов и военных, находящихся на острове. Это касалось как фигуры, так и роста. Зигмунд был тоже высоким, широкоплечим, но проигрывающим Эдварду если в первом показателе в каких-то 5-6 сантиметрах, то во втором... очень много по размерам. Моряк легко своей фигурой мог закрыть лекаря от других только тем, что просто встанет напротив него, а Отис, что являлся самым главным на корабле, казался на фоне ужасно... юным. Юнгой, а не капитаном. Но эта черта брюнета, что стала визитной карточкой для каждого пройдохи бренной земли, ужасно... завораживала Зигмунда. Колоссальная разница в их... телосложениях пробуждала в воспитанном и культурном ремонтнике дикий голод и неимоверный интерес: желание коснуться этой природы уходило за понимание адекватности настолько далеко, что блондину приходилось кусать свои же тощие пальцы, чтобы хоть как-то привести себя в чувства и вновь вернуться к реальности насущего. Он видел много тел, чинил любые их вариации, самостоятельно выпиливая новые и играясь при этом с анатомией так, что родная мать не простит. И всё это было... настолько привычным и рутинным, что такой внезапно проснувшийся жгучий интерес к этому невоспитанному, резвому и матёрому флибустьеру с хорошо сложенным и идеально развитым телом не давал лекарю покоя. Почему он? Зигмунд не знает. Возможно, так и работает любовь.       Фигура стояла в полумраке, так как над шкафом висела лампа, которую хозяин помещения посчитал не самой нужной, вот и не включил при входе. Уже пожалел об этом тысячу, если не сотню, раз.       -И со многими военными ты так тесно знаком? – глубокий голос прошёлся по всей комнате, коснувшись и лопоухих ушей лекаря, заставив того легонько вздрогнуть и сглотнуть от фантазий.       -Барт... посиди-ка здесь пока, мой дружочек, –он с лёгкостью перемещает птицу с плеча на руку, а с руки – на стол. А после и отходит от верстака, направляясь медленными шагами к своему долгожданному гостю. – Много кто посещает меня -, оглаживает перебинтованную кисть, скрывая еле заметную дрожь в пальцах. – Крестьяне, торговцы, моряки, пираты, – а после ею же убирает за ухо торчащую прядку чёлки, вечно выбивающуюся вперёд, замечая, как внимательно следит за этими мелкими движениями пара тёмных глаз визави, – и даже военные... – останавливается прямо напротив, но не касаясь его, а подперев и так острые бока своей талии узкими, длинными ладонями.       -Небось, разгорячённые и здоровые, – дыхание стало ближе, а часовщик ощутил напор даже без взаимодействий. От Эдварда просто валил пар, настоящее пекло.       -Ох, дай-ка мне подумать... – Зигмунд отводит левый глаз в сторону и подпирает лицо кистью, согнув ту в локте. – Хм... знаешь, на моей памяти был замечен такой...       -Такой? – чужое обнажённое тело ближе, а сильная рука медленно касается бедра, аккуратно поднимаясь вверх и оглаживая левый бок.       -Такой... высокий... брюнет. С сильными широкими плечами и прекрасно развитой прямой мышцей живота. Правда...       -Правда? – другая рука огибает дока, лаская того за поясницу и прижимая к себе плотнее, но лекарь выставляет ладони вперёд, всё-таки оставляя хоть какое-то личное пространство.       -Он бывший военный, а сейчас резвый, матёрый пират с ужасно прокуренным голосом, но, – Зигмунд наконец-таки смотрит на Эдварда, что прижимает с каждой секундой всё сильнее и сильнее, пока нос ремонтника не касается носа своего ненаглядного, – с невероятно жгучим темпераментом... – а это уже совсем шёпот. Сакральность.       -Не видал такого, – ловит ту же волну и ту же громкость. – Надо с ним познакомиться... – пират напирает, но резко лекарь выставляет перед ним ладонь, заставляя чёрствые губы и щетинистые щёки коснуться нежной кожи руки, а не губ и лица напротив. Эдвард недовольно смотрит на блондина, а тот лишь слегка покачивает отрицательно головой.       -Осмотр, мой дорого, осмотр. Вижу, ты уже успел заскучать, но сейчас займёмся делом, – и тощая фигура как легко оказалась во внимании рук флибустьера, так и легко убрала их, выскользнув в центр помещения, настраивая самую яркую лампу, расположенную над хирургическим столом.       Мужчина только недовольно прорычал, но всё-таки послушно направился за лекарем.       Расположив светильник под нужным углом и добавив ещё больше света, блондин вновь поправил причёску и плотнее прижал очки за душку, поворачиваясь к гостю.       -Подойди-ка сюда... – он протягивает руку, после чего получает крепкую хватку чужой ладони и мягко тянет на себя. Эд оказывается прямо под лампой, что позволяет увидеть всё его... невероятное тело во всех деталях и подробностях, которые огибают тёмные плотные тени. – Руки слегка в стороны разведи, на градусов 30, – пират снова слушается, а Зигмунд с возбуждением и нетерпением потирает руки. А после лёгкими, плавными движениями касается шеи.       Механические касания и профессиональные поглаживания сменили страсть желания и напор чувств, оставив в живом человеке перед Эдвардом только лекаря.       Зигмунд обожал его тело, мог часами любоваться выступающими формами, оглаживать грудную клетку внушительных размеров, мять дельтовидные мышцы с особым усердием и не уставать, но когда дело касалось здоровья и должного самочувствия, он отставлял интерес и рвение в других сферах, включая только холодный расчёт и погружение в ситуацию больного. Так и здесь: пальцы оглаживая суставы и шарниры, проходились по местам соединений и креплений, не уделяя должного внимания ни расписным татуировкам, ни волосяным покровам, ведущим вниз, туда, где анатомия становилась намного интереснее, а чувствительные точки набирали обороты. Перед ним ещё один пациент, а не любимый.       -Ничего не беспокоит в области туловища со стороны груди и живота? – для профилактики спрашивает, понимая, что никаких повреждений нет и быть не может. Чистая формальность, не более.       -Ничего, – спокойно отвечает, подтверждая правоту.       -Хорошо, тогда осмотрим спину. Повернись, пожалуйста.       Пират повинуется, как пёс. А Зигмунд тут его дрессировщик. Усмехнувшись этой шальной и крайне глупой мысли, блондин продолжил осмотр, начиная с основания шеи и переходя на расширение корпуса в области лопаток. Слон, если бы портной мог грубо выразиться, перед ним был просто слон, способный всей своей фигурой проломить что-то. А двери Эдвард умел выбивать отлично как руками, так и ногами.       Легонько коснувшись поясницы, Зигмунд отпускает пациента, немного отходя назад.       -Крепления в норме, трещин нет, шарниры смазаны и не расшатаны.       -Здоров как бык? – разводит лопатки и слегка прогибается, а после поворачивается лицом к блондину, что подпёр руками бока и оценивающе глядел на визави.       -Верхняя часть туловища без единой поломки.       -Хороший знак. Окончим сейчас, – не вопрос, а утверждение, Эдвард уже хочет подойти ближе, как лекарь закатывает глаза.       -Дорогой, впереди только вторая часть.       -Обязательно? – кривит брови и собирает складки на переносице.       -Прошу, присаживайся на хирургический стол.       -Да у меня ничё не шатается и не скрепит, что ты так разбуше-       -Присаживайся, – уже более твёрдо. И резко.       Пират на это остановился, фыркнув.       -Пожалуйста, – и блондин проводит левой рукой к креслу, приглашая вежливо, но настойчиво.       -Так мне ложиться? – портной непонимающе поднимает бровь, а после переводит взгляд на любимейшее место в мастерской. В сию же секунду спохватывается и приводит спинку кресла в вертикальное положение где-то на 73 градусов, а часть, где располагались ноги, разводит в стороны. Так легче осматривать, когда стоишь промеж бёдер.       -Прошу, – реабилитируется косоглазый и уже протягивает руку моряку.       Тот же не с наигранным нежеланием принимает её и усаживается в кресло. Как вдруг понимает:       -Штаны ж же-       -Эдвард, – Зигмунд перебивает того, приблизив к щетинистым губам моряка указательным палец правой руки. Тот в сию же секунду заткнулся, переведя взгляд на косые глаза, косые, но ужасно хитрые и томные, – мой дорогой и горячо любимый Эдвард, – лекарь медленно заползает между ног, по-хозяйски раздвигая мощные сильные бёдра лёгкими движениями собственных коленок, укладывая вторую кисть без спроса на одну из них, потираясь о ткань штанов и сжимая пальцы на месте поглаживания. Это ещё сильнее заставило моряка проглотить свой язык и разгорячиться в момент. Он не пожалел, что не снял штаны, – доверься профессионалу. Ты же осведомлён, что... - пират от этого движения гортанно прорычал, а блондин лишь на мгновение улыбнулся, поднимая руку медленно с бедра на бок, касаясь выпирающей тазовой косточки, а после устремляясь снова наверх, – я мастер. А как известно, – кисть оказывается на груди и сжимает её левую часть, прямо там, где находится сосок. Эд от этого зарычал ещё громче, переводя взгляд с тонкой ладони на всё то же хитрое, но ужасно спокойное лицо своего любимого доктора, – мой дорогой, – Зигмунд уже приближается лицом к пирату, обдавая его жар своим собственным нарастающим пеклом, – дело мастера боится. Доверься мне, – кисть отпускает грудь и медленно поднимается наверх, прямо к основанию шеи, оглаживая ключицы и властно сжимая их. Моряк желанно прикрывает глаза, позволяя делать с собой что угодно, лишь бы такая неожиданная инициативность со стороны блондина не заканчивалась. Это непривычно, но это до жути инетересно, – и тогда вторая часть осмотра пройдёт очень приятно, – лекарь ужасно близко, а пират уже не может себя сдерживать. Он тянется лицом к желанному, но его вновь останавливают, сильнее надавливая пальцем на губы. – Не спеши, мой милый. Всему своё время, – и дикие тёмные глаза озаряет свет голубых, что источают лишь одно: неимоверную похоть. Ну и немного жгучего интереса.       Блондин отпускает шершавые губы, переводя взгляд вниз, на то тело исполина, о котором он не мог перестать думать всё время нахождения брюнета у себя в логове. Зигмунд громко и очень жадно сглотнул, опуская левую руку ниже, на то самое мощное основание шеи.       Подушечки очертили выступающие длинные мышцы головы, легонько ступая по ткани голубой повязки, которую Эдвард не потрудился снять. Оставил всё-таки где-то себя нераспечатанным... лекаря это улыбнуло.       Длинные пальцы правой руки прошлись по всей длине синеватой ткани, останавливаясь на кадыке и надавливая на тот. Моряк громко и томно выдохнул, не отводя взгляда с прикрытых глаз портного. Тот прикусил нижнюю губы.       Руки нежно взялись на коротенькие свисающие хвостики повязки и потянули их в стороны, распуская украшение и полностью освобождая загорелую кожу. Тонка полоска светлой древесины... ну что за прелесть таилась за каждым сантиметром любимого, только радоваться остаётся от раскрытия. Лекарь улыбается ещё любовнее и проводит по все шее правой кистью, распуская пальцы и заставляя Эдварда поднять голову. Тот повинуется, паля жаром и не отводя своих глаз с часовщика.       Блондин внезапно сжимает кисть, заставляя подняться голову ещё выше, переведя взгляд уже на карие радужки мужчины, что никак не отреагировал, а выражал лишь одно: смирение и покорность.       Зигмунда пробрало до мозга костей от этого... доверия. Полного. Безграничного.       Лекарь громко выдыхает, отпуская шею и медленно опуская руку ниже, ведя за ней и свой взор. Косой глаз медленно вставал на место.       Тощая кисть остановилась на груди, прямо на месте солнечного сплетения, вновь раскрывая пальцы, охватывая как можно больше волосков, под которыми читалась ярко-зелёная татуировка. Ухмылка, а ладонь уже накрывает правую часть груди, пока к ней спускается вторая кисть. Их размера не хватало, чтобы охватить хотя бы половину, но это и было прекрасно.       Пират медленно опускает голову, наблюдая, как тощие пальцы розовеют, а лекарь не может не налюбоваться этой картиной.       Зигмунд выдыхает, водя руками в разные стороны, оттягивая кожу и сжимая груди вместе. Нет поступательности, нет профессионализма. Только жгучий интерес. И похоть. Много похоти.       -Нравятся? – тихо, сакрально, а левая рука доктора уже накрыта широкой сильной кистью, сжимающей тощие пальцы и вжимающей ладонь ремонтника ещё сильнее в широкую грудь.       -Б-безумно... но руки, – взгляд поднялся на моряка, что не ожидал такой реакции. Явно не строгости, хотя непреодолимая дрожь уже звучала в голосе лекаря без утайки. – Я не разрешал тебе их распускать. Как и говорить, – Эд моментально убирает руку, вызывая этим действием ещё больше озорства кривых глаза. Пират не ожидал такой... напористости и властности со стороны вечно нервного и смущающегося доктора. Что за интересное изменение…– Правильно, мой дорогой, – правый глаз встал на место, - правильно.       Горячо. Эдвард пылал, смотря прямо в глаза Зигмунда. Жарко и неудобно. Неудобно в одежде.       Уши лекаря горели, но тот лишь тихо сглотнул, опуская веки вниз, устремляя взор на груди. И пресс. Кисти круговыми движениями прошлись по грудной клетке, оттягивая кожу, сжимая её и стискивая. Пират медленно дышал, громко выдыхая жар.       Ладони ниже, касаясь солнечного сплетения и останавливаясь на прессе. Давят, проглаживают и трут. Зигмунд не меняется в лице, чувствуя, как капля пота стекается прямо на нос, на самый кончик. Пират сжимает кисти на сидении. Древесина мокрая, влажная.       Ремонтник прикусывает нижнюю губу, укладывая полностью правую ладонь и, надавливая на кожу, сползает ею с силой вниз, до пупка, до штанов. Эдвард рычит, не отводя взгляда от этого действия, сильнее сжимая руки. Кушетка дрожит. Лекарь мнёт и давит наверх, охватывая живот, грудь и возвращаясь к шее, пальцами стискивая кожу до боли, до белых пятен. Сдавленный стон, а Зигмунд на это только утыкается носом в грудь, приоткрывая рот и обдавая сосок горячим воздухом. Хочется. Хочется чего-то животного. Первобытного… Тело дрогнуло, а часовщик поднимает глаза наверх, на моряка, что смотрит в ответ, глаза в глаза. Блондин лишь невинно улыбается на это резкое, мелкое движение со своей стороны, отодвигаясь от груди и возвращаясь в прежнее положение. Рука сползает вниз, на живот, а блондин уже не сдерживается. Он громко и влажно выдыхает, пальцами спускаясь по бокам, прямо на выступающие тазовые косточки. Лекарь оглаживает их контур, жмёт и трёт костяшками, разжигая пожар и так на горящей коже моряка. Тот же нервно дышит через нос, зажимая фигуру своего расхитителя бёдрами, не давая возможности выбраться. Это ещё больше веселит азарт доктора.       Руки очерчивают контур живота, проходясь по тёмным закрученным волоскам, ведущим туда, прямо вниз, но резко останавливается прямо посередине. Эдвард недовольно мычит, поднимая взор на любовника, что не отводит взгляд от своей цели. Он сжимает губы и оттягивает двумя пальцами за выступ пояса, где скрывается самое интересное и сокровенное - пах. Пират вновь смотрит вниз, не скрывая сладострастного желания в своих глаза. Похоть, сколько же похоти. Зигмунд задерживает дыхание и смыкает губы, отпуская второй рукой живот ненаглядного, начиная тянуться туда, вниз, как внезапно... ткань с силой встаёт на место, а руки лекаря оказываются на шее пирата, снимая с той висящую на последнем слове полоску синего платка. Пират вздрогнул, резко метнув взгляд наверх, на спокойное лицо блондина. Тот молча и вдумчиво складывал платок в маленький ромбик, не видя никакой проблемы. Эдвард на это злится. Ну уж нет, он сюда не для издевательств над собой пришёл.       Моряк раздвигает бёдра шире, желая перекинуть одну ногу и слезть с этой кушетки позора, как внезапно в пах упирается чужая коленка. Ну как чужая, коленка ненаглядного, так и не сводящего взора со своего занятия. Пират на это только злобно поднимает взгляд на голову мучителя, что почти закончил своё занятие.       -Дорогой, тебя не учили, что терпение - золото?       -Меня учили, что крысе не следует унижаться ради крошки сыра, - огрызается, на что лекарь переводит свой томный взгляд прямо на глаза моряка. Тот смолк сразу, сжав зубы и губы.       -Терпение всегда вознаграждается в трёхкратном размере. Не этому ты учил Отиса? - лекарь одним движением оттягивает карман на груди и вкладывает ромбик прямо туда. Нет, такой власти Эдвард явно не ожидал, но это только подогревало интерес.       Он послушно сжимает бёдра обратно, оглаживая ноги ремонтника и потираясь тканью своих штанов о ткань бридж, вызывая только миловидную и невинную улыбку блондина. Чёрт... тот ещё чёрт. Но послушный.       Ремонтник опускает кисть на подбородок, водя пальцами по щетине, правой рукой заползая за ткань так ненужных сейчас штанов. Пальцы скользят к нижнему белью, нащупывают скрытые пуговицы гульфика и расстёгивают их. Эдвард не сдерживается и рычит, кончиком языка касаясь горячих подушечек пальцев. Зигмунд на это прикусывает губу и отпускает лицо ненаглядного, руками берясь за его штаны. Ловкое движение, и они слегка приспущены до основание бёдер, где открывается вид очень приветственный. Радостный, так сказать.       -На вид, всё просто замечательно, - констатирует лекарь, проходясь пальцами по белому, тонкому и еле чему скрывающему белью, но обходя… значительную выпуклость. – Широкий крепкий таз с анатомически верными и красивыми подвздошными костями, - руки ласкают бока, поднимаясь до крепления к туловищу и спускаясь до начало бёдер. Эд приподнимает их, сдавливая ремонтника до жгучей боли. – Без скрипа и… трещ-щин, - дрожь в голосе, а руки укладываются на пупок, на дорожку тёмных волос.       -Сомнения, доктор? – гортанно, сладостно и тихо. У Зигмунда мурашки на шее и спине. И жар во лбу.       -Предпочитаю удостовериться лично, - пальцы, немного подрагивая, медленно спустились вниз, опутав выступающую область, - на п-практике…       Ладони с нажимом прошлись по месту, вызывая томное и тихое мычание. Моряк накалился. От него несло только двумя вещами: пеклом и желанием, страстным желанием.       Место пульсировало и пылало, а терпение уже самого Зигмунда было на исходе. Капля упала с носа, прямо на перебинтованную ладонь.       Часовщик отпускает ткань и берётся за резинку, медленно спуская ту вниз. Набухший и явно ждущий тощих рук член вывалился даже без команды, без приглашения. Лекарь не сдержался от мокрого и громкого глотка воздуха. Сколько у них не было таких страстных встреч и жарких времяпрепровождений, а блондин до сих пор не может перестать восхищаться размером достоинства своего спутника. А именно толщиной. Постаравшись убрать все свои сомнения и смущения, лекарь отпустил ненужную никому резинку, пальцами легонько оглаживая орган во всю его длину. Эдвард пыхнул, громко вдохнув воздух носом.       -Размер… стандартный, - ещё один глоток, а блондин упирается на кушетку правой рукой, приближаясь лицом к голове матроса, а левой обхватывая член за середину и медленно приподнимая тот, выравнивая. – Вес… у-удовлетворительный…       -И сколько же наш доктор таких хуёв передержал и перетрогал, что это для него «удовлетворительно» и «стандартно»? – злобно скалится, пытаясь всеми силами убрать желанное вожделение в глазах. Не получается.       -Дорогой, я говорю только про твой случай, - лекарь облизывает губы и с силой сжимает руку, вызывая мгновенную, секундную дрожь и громкий вздох. Паскуда… знает все эрогенные зоны. Эдвард слега помутнённым взглядом смотрит в пустоту, а Зигмунд поправляет правой рукой спавшие очки. – Тебе стоит прилечь, милый… Давай, тихонько, - и надавливает на грудь, заставляя грузное и сильное тело облокотиться, а самостоятельно вновь выпрямляется, опуская правую руку на широкую нагую ляжку. – Осмотр обещает быть… интересным.       Блондин вновь заправляет мешающую чёлку назад, опуская на пульсирующий орган вторую руку.       -Придерживайся, пожалуйста, за сидение или подлокотники, - давит руками вниз, высвобождая широкую текущую предэякулятом головку от крайней плоти, вызывая нервный вздох у сидящего. Пальцы правой руки оглаживают подушечками нежную и горячую плоть, большим массируя уретру, а после останавливаясь на ней, с нажимом проходясь по всей головке. Эдвард от этого двигает тазом вперёд, закидывая голову назад и довольно выдыхая, не отводя пристального взгляда от своего доктора. А Зигмунд только нежно и невинно улыбается на такую реакцию дорогого визави.       Прокрутив плечи и слегка разомнув шею, наклонив голову в разные стороны пару раз, часовщик устремил взгляд вниз, на зону своей работы. Опустив левую руку до основания, вновь оттянув всю возможную наружную плоть, голубоглазый поступательными и вымеренными ритмичными движениями начал массировать головку, размазывая естественную смазку по ней и началу ствола. Гортанное мычание и громкие вздохи через нос. Моряк прикрывает глаза, следя за проделываемой работой профессионала. Перебинтованная рука, которую лекарь так тщательно обрабатывал и перевязывал, намокала. Предсеменная прозрачная жидкость текла с утроенной силой, моча фаланги, подушечки и ладонь, высказывая нестерпимое возбуждение своего хозяина намного лучше, чем нервные, несдержанные вздохи и долгое гортанное мычание сквозь сжатые, чёрствые губы. Эдвард сжал собственное бедро, не имея силы перевести взгляд от ритмичных движений своего любимого.       У Зигмунда липла рука, ткань намокала, прижималась к древесине ладони неприятным куском, но он не переставал. Становилось невыносимо жарко и неудобно в одежде: та прилипала, мешая каплям пота и пламенности тела. Доктор напрягал взгляд, кусал нижнюю губу, но не позволял закончиться начатому.       Пальцы гладили, сжимали и двигали, массировали плоть, прогоняя кровь, стимулируя нервные окончания и чувствительные точки. Гортанное рычание и продолжительные вздохи. Ноги Эдварда трутся, трутся о бока Зигмунда, немного пошатывая того, сжимаются на уровне бёдер, стискивая до боли, но лекарь не жалуется. Он тихо мычит, понимая, что любимый под ним сдерживает и так, с силой вжимая одну руку в хирургический стол, а второй царапая себя до белых полос на собственной же ноге. Ему хорошо, ему дико хорошо, а кто лекарь такой, чтобы мешать этой звериной похоти проявляться? Ремонтник, так сказать, здесь исключительно за этим и стоит. Исключительно ради этого и производит осмотр.       Горячо и тошно. Блондину тошно от собственной одежды, в которую он укутался. Неудобно. Хочется сорвать. Снять. Штаны моряка трутся о бриджи врача, заставляя пламенеть пах и дрожать голос. Плечи сводит, гортань ноет, а колени подрагивают от непреодолимого желания. Желания коснуться себя, желании слиться в единый комок древесины и плоти, волос и слюней. Но нельзя. Надо закончить начатое, довести другое тело до пика. Быть эгоистом в его профессии – это не профессионально, не черта мастера. А он мастер? Он мастер. И дело его боится.       Рука поднимается наверх, обволакивая стоящую и горящую головку, отпуская её. Орган дрожал, как и его обладатель. Испарины выступали на лбу флибустьера, а тот опьянённо смотрел на руки, руки врача, что заставляли нутро рычать, а сердце биться в тысячу раз быстрее. Мужчина громко выдыхает, медленно поднимаясь взглядом на блондина, что не двигается и не меняется в лице. Тому жарко. Ему очень жарко и неудобно. Хочется его раздеть.       Лекарь, несмотря на все рамки приличия и аккуратность, касается своего платка липкой и мокрой рукой. Пальцы тянут ненужную ткань вперёд, развязывая узел и высвобождая горящую шею. Та пылает и манит своим видом пирата, что облизывается на такое… представление. Блондин же вытирает пот со лба тыльной стороной перебинтованной ладони и вновь возвращает очки на место. Ткань платка летит куда-то в сторону, не важно. Много. Слишком всего много.       Зигмунд поднимает взгляд на Эдварда, замечая в его затуманенном разуме новую искру страсти и звериного желания. Да сколько же в этом матёром пирате силы и дикой резвости… Лекарю уже невыносимо много, а он готов продолжать и продолжать. Ему нравится. Доктор хочет окунуться в это полностью.       Блондин медленно опускает томный взгляд контролируемых глаз вниз, на стоящий член, чьё внимание начали обделять. Что ж. Стоит исправить это недоразумение. Ремонтник касается головки мимолётно и легонько, бодая ту назад, играясь, как с игрушкой. Орган возвращается на место, а моряк сдавленно дышит, слегка двигая бёдрами. Тому не терпится, хочется ещё. Блондин хитро приподнимает уголки губ и сцепляет большой палец с указательным в своеобразное кольцо, опуская эту конструкцию вниз. Фаланги медленно огибают выступающую головку, слегка замедляясь на её основании, а после с липким, звонким и громким звуком высвобождая ту, опускаясь ниже, касаясь начала ствола, вызывая мимолётную яркую дрожь. Грубое и могучее тело снизу двигает тазом и оглаживает своё бедро, поднимая вторую руку на выступающую косточку. Врач довольно мычит такой реакции, мимолётно осматривая все изменения на лице пациента, опуская левую руку ниже, заползая под ткань белья, опуская ту и выпуская на свободу большие красные яички, набухшие и горящие от ласк сверху. Руки лекаря еле как хватает, чтобы обхватит те и сжать со всей силой, вызывая злобное, но и одновременно довольное рычание. Кровь разгонялась, неслась по телу. Широкая грудь выпирает вперёд, а голова чёрных смоляных волос запрокидывается назад, демонстрируя открытость паха и нервность кадыка. Бёдра шире, но они с такой же яростью зажимают лекаря, не позволяя тому сбежать. А Зигмунд и не собирается. Ему невыносимо дурно и хорошо в этом сильном, душащем захвате.       Рука касается основания и медленно поднимается наверх. Влажно. Смертельно влажно и мокро. Слюна скапливается. Громко приходится глотать и сдерживать позывы нервных движений. Таз горит, а губы облизываются. Эдвард на пределе. Ему тяжело, ему нужна разрядка. Он хочет ещё, но еле терпит, мня верхнюю древесину своего каркаса. Что ж… желание клиента – закон. Желание его Эдварда – правило жизни.       Портной оглаживает набухшие яички и отпускает те, оттянув кожу на последок. Пройдясь пальцами по шву, левая рука гладит орган по длине, мимолётно касаясь головки и отпуская ту. Вторая рука также поднимается, нежно лаская уздечку уретры. Ладони опускаются на основание, сжимая член в два обхвата. Тело нервно дышит и пдрагивает, а Зигмунд… а Зигмунд старается не подавиться слюнями от этой открытой неги. Эротики природы. И выдыхает.       Руки с силой сжимаются на члене и молниеносно начинают опускаться ритмичными движениями вниз, и подниматься вверх. Вниз, вверх. Вниз, вверх. Плоть натягивается и скручивается, скукоживается и расправляется. А Эдвард рычит. Громко и протяжно, оглаживая шарниры крепления бёдер к тазу и возвращая взгляд затуманенных глаз на Зигмунда. На его место работы.       Лекарь не сбавляет темпа, методично повторяя движения и сжимая руки в установленном ритме. Древесина горит от давления, полыхает от соприкосновение. Жар. Жар не только в кистях, но и в горле, в грудине, в пахе. Жар везде. Блондину плохо, блондину страсть как плохо и хорошо. Хорошо, что тело под ним дёргается, двигается в такт, выпуская естественное нутро наружу. Плохо, что собственный член сводит от отсутствия прикосновений и ласк. Ноет. Тело просто ноет.       Громкие вздохи и дикие рыки. Движение вперёд, сжатие бёдер. Вниз, вверх.       Скулёж и звериное гортанное рычание, сжимающиеся пальцы и стонущие возгласы. Вниз, вверх.       Движение к основанию, Эдварда выгибает. Он протяжно мычит сквозь грубые губы, кончая резко и сильно. Семенная жидкость пачкает руки лекаря и живот своего обладателя, не поскупившись попасть и на ткань жилета расхитителя. Зигмунд замирает, видя эту картину. Результат своих действий. Осмотр… окончен, проведён положительно.       Пират нервно дышит, приоткрыв рот и сомкнув глаза, оголяя острые клыки. Он устал, он разгорячился. Хватка бёдер ослабла, выпуская лекаря из зажатого плена. А тот опирается одной рукой на кушетку, второй поправляя слегка спавшие очки и вытирая пот с носа. Пару капель.       -Ос-смотр… подошёл к концу, - нервно выдыхает тот, поднимая взгляд на лицо моряка, не торопящегося открывать свои глаза. Тот выравнивает дыхание, поднимая медленно всю грудь.       -Вердикт? – уже ровным и глубоким голосом.       -Н-ни одной поломки. Состояние шарниров, креплений и детородной функции, - на этом моменте Эд всё-таки открывает глаза, устремляя взор проясняющихся глаз на своего любимого запыхавшегося и потного ремонтника, - прекрасно.       -Не знал… что ты такой профессионал в ублажении, миро драго, - довольно и без толики сарказма усмехается мужчина, касаясь руки доктора, на которую тот опирался.       -Дело мастера… боится, - улыбается в ответ, выдыхая горячий воздух и качая головой в сторону.       -А я ещё думаю… что ты такое задумал, раз дверь не забыл закрыть, - проблему забывчивости лекаря знали многие. Чаще всего она касалась именно двери, из-за чего поздно вечером к нему могли… забрести не самые приятные гости. Однако бьющееся и колющее он хранил од надёжным замком, поэтому максимум, что мог сделать угашенный в хлам пират, так это устроить бардак. А это не самое страшное. Барт поэтому частенько служил записной книжкой. Кстати… где он?.. В такой момент тот затих. Как бы ему психику шалость хозяина не сломала…       -Я ещё умею удивлять? – лекарь самодовольно улыбается, нервно вздыхая и скрывая дрожь в голосе. Ему было не очень хорошо.       -Очень приятно, - довольно рычит моряк, не переставая касаться блондина и гладить его потную липкую руку.       Тот удовлетворённо моргает, а после внезапно отстраняется, доставая из заднего кармана штанов платок и наконец-таки вытирая руки.       -Отдыхай… и приводи себя в порядок, а мне нужно отой-       Тот не успевает договорить, как широкие бёдра вновь сцепляются у него на пояснице и тянут вперёд, прямо на торс Эдварда, вынуждая выставить руки и врезаться ими в разгорячённую грудь. Платок упал на кушетку. Одна из рук пирата по-хозяйски ложится на узки таз и тянет наверх, заставляя ремонтника закинуть ногу на колено моряка, а вторая ложится на разгорячённую покрасневшую щёку доктора, оглаживая ту и убирая прилипшие влажные пряди. Очки слегка спадают, из-за чего взор помутнел, а правый глаз из-за неожиданности перестал быть контролируемым и вновь взлетел наверх, грозясь полностью закатиться.       Блондин пискнул от резкого движения, сжав кисти и уставившись вперёд как напортачивший подмастерье, как будто пару мгновений назад не совращал своего любовника самым профессиональным и выученным способом.       Чёрствая рука пирата аккуратно возвращает очки на место, после вновь давая чёткость обзора лекарю и снова оглаживая заострённую скулу.       -Не так быстро, нативо, - гортанно проговаривает моряк, тая в своих карих глазах не просто страсть, а настоящее чревоугодие. Блондин от такой реакции сжимается сильнее.       -Осмотр окончен, мне нужно сделать перерЫВ! - последние буквы звонко вырываются из рта, а ноги подрагивают от прикосновения снизу. Зигмунд с дрожью выдыхает, пару раз дико моргая и смотря прямо в хитрое лицо напротив.       -Да? А мне кажется, что осмотр продолжается, - рука пирата переползла с таза на прикрытый парой слоёв ткани пах дорогого лекаря, надавливая на тот и легонько поглаживая. - Есть у меня одна знакомая голубоглазая блондинка, что любит читать мне нотации о медицине. Как по мне, время проверить знания на практике пришло. Да и с таким мастером как ты, - хищно облизывается, от чего косоглазый до боли прикусывает нижнюю губу и с силой сжимает грудь снизу. Пекло спускается на бёдра, на коленки, - думаю… дело и меня забоится. Верно? – тихо, дико, прямо в губы.       Лекарь выдыхает пар и облизывает свои бледные губы.       -В… верно, - и пират наконец-таки касается желанных тонких уст.       Ремонтник отвечает, поддаваясь вперёд, оплетая мощную шею. Моряк облокачивается назад, закидывает вторую ногу лекарь на свою, заставляя того усесться на себя. Блондин потирается пахом о живот, не разрывая поцелуй, гортанно постанывая прямо в чёрствые губы. Жёсткие пальцы флибустьера спускаются вниз, чуть ли не разрывая жилетку, снимая ту с её обладателя и скидывая куда-то в сторону. Зигмунд отстраняется, снимая через голову ненавистную блузу, а моряк расправляется с его ремнём, швыряя его с громким звоном об пол. Лекарь вновь накрывает Эда, что сам тянется к резинке в его волосах и распускает те, обхватывая узкую талию. И только немного приоткрытая дверь выдаёт забывчивость обладателя мастерской. Входную дверь он-то закрыл… но дверь в спальню – нет.       Барт спокойно сидел на столе, вычищая перья на крыльях, только изредка поглядывая на приоткрытую дверь, из которой доносились странные, порой нечеловеческие звуки. Зная своего хозяина, тот опять мог чинить кого-то. Или что-то. Он же мастер.       А дело мастера боится.