Шипящая любовь

      Первые несколько часов ночного пути тянулись тихо. Недавняя неловкость — та, что родилась от случайных прикосновений и слишком близких дыханий, — ещё оседала в душе каждого липким, невысказанным осадком, создавая благодатную, хоть и зыбкую почву для молчаливых размышлений. Лес вокруг дышал прохладой, и лишь редкие звёзды пробивались сквозь полог ветвей, словно боясь нарушить эту хрупкую тишину.       Но когда луна, чистая и холодная, как ледяная монета, поднялась достаточно высоко, чтобы залить их путь своим молочным, почти сказочным светом, Фэн Синь не выдержал.       — Спасибо тебе, — тихо проговорил он, нарушая безмолвие. Голос его звучал мягко, но в нём чувствовалась та особая твёрдость, что появляется только после пережитого ужаса. — Если бы не ты, меня бы там прикончили. Хоть я и генерал, но с целой группой нагов я бы не справился без смертельных ран.       Му Цин, чуть повернув голову, бросил в ответ слова, холодные, как утренний туман над тихим болотом:       — Если бы я достойно принял смерть, то они бы тебя не нашли. Ты бы спокойно долечился и один добрался до своего поместья. Фэн Синю не было необходимости смотреть на товарища, чтобы понять, как грусть окутывала это огромное, но истинно хрупкое тело. Сожаление и боль пропитывали каждое слово, не давая остаться равнодушному.       — Ты серьёзно думаешь, что твоя кончина решила бы все проблемы? — вздёрнул брови так высоко, что они едва не скрылись за влажной прядью волос. — Глупый змей.       Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать, — и тут же получил заслуженную плату. Хвост нага, словно живая пружина, коротко и точно ударил снизу, угодив прямо в челюсть, на которой так безмятежно покоился подбородок генерала.       — Ты кого назвал глупым? — процедил сквозь зубы парень, при этом не сбавлял скорость своего движения.       — Да я не хотел тебя обидеть, — поморщившись, ответил Фэн Синь, потирая ушибленное место. — Но твоя смерть не решила бы ровным счётом ничего. Они уже знали, что в твоём логове нахожусь я. Они так или иначе пришли бы и убили меня, потому что я видел их — и твоё существование, и их. Моё состояние не позволило бы мне выбраться из той западни живым. Было бы два трупа, а не двое живых, которые сейчас активно ползут неизвестно куда.       Не прошло и тридцати секунд в тишине, нарушаемой лишь мерным шелестом чешуи по прошлогодней листве, как до генерала начало кое-что доходить.       — Кстати, а ты вообще куда ползёшь? — спросил он, чувствуя, как легко и бездумно передал бразды правления своему неожиданному товарищу.       Му Цин, не оборачиваясь, пожал плечами — этот жест вышел таким привычным.       — Пока просто ползу. Я сам не знаю, куда нам надо. Но сперва нужно оторваться от погони и запутать следы. Иначе они в конце концов найдут место твоего жилья — и тогда будут караулить, а это, сам понимаешь, чревато для твоей работы, — логично, даже буднично пояснил наг и, мельком глянув через плечо, поправляя руки своего наездника. Те постепенно, то ли от усталости, то ли от непривычки, сползали с дозволенного места туда, куда не следовало.       — Как продумано, — усмехнулся Фэн Синь, стараясь не обращать внимания на новую волну смущения. — Только вот как нам потом искать дорогу? Впрочем, ладно. Главное — остаться живыми, а дорогу найдём: она не волк — в лес не убежит.       Он удивился сам себе: как легко сейчас плыл по течению, как безропотно доверял тому, кого ещё некоторое время назад счёл бы не более чем красивой легендой. Это было совершенно не свойственно генералу — но, возможно, именно это чувство и называлось доверием.       Мужчина не боялся предательства со стороны его «божества». Ту искренность, заботу невозможно наиграть. Как и рисковать своей жизнью и шкурой ради малознакомого тебе человечишки. А значит, он не заведёт его в ловушку, не выбросит где-то на повороте, как бы тот не грозился это совершить.       Прикрыв немного глаза, лучник не заметил, как провалился в сон на этой подвижной прохладной постели, которая пахла рекой и ночной свежестью с долькой лекарственных трав.       Му Цин не сразу обратил внимание, что его пассажир уснул. Первым сигналом стало дыхание — ровное, тёплое, почти невесомое, оно щекотало чешуйки на хвосте, словно летний ветерок, пробегающий по водной глади. А следом пришло осознание: хватка, которой Фэн Синь так отчаянно вцеплялся в его тело, стала чуть мягче, утратила ту судорожную, почти животную силу, но не исчезла вовсе. Пальцы по-прежнему сжимали чешую, будто от этого одного касания теперь и впрямь зависела вся жизнь — и не только его собственная.       Остановившись на миг — лишь на один короткий, украденный у побега миг, — наг осторожно прислушался к спящему. Дыхание: ровное, безмятежное. Сердце: спокойное, размеренное, без той лихорадочной дрожи, что сопровождала их ещё час назад. Фэн Синь — генерал, привыкший держать ухо востро даже в собственной постели, — смог уснуть. Легко. Безоглядно. Доверившись тому, кого мир назвал бы чудовищем.       «Даже во сне не отпускает, — подумал Му Цин, и от этой мысли в груди разлилось что-то тёплое, почти забытое, пугающе-незнакомое. — Будто я — единственное, что осталось у него».       Змей почувствовал, как к горлу подкатывает странный ком — не от обиды, не от страха, а от той щемящей, почти болезненной нежности, которой он не знал за собой никогда прежде. Парень только крепче сжал зубы, прогоняя слабость, и, встряхнувшись всем телом, вновь продолжил путь — теперь с новой, отчаянной прытью.       Он скользил сквозь ночной лес, как чёрная молния по влажной земле, — бесшумно, стремительно, почти невесомо. Луна бросала под хвостом призрачные серебряные нити, ветви размыкались перед ним, как шторы перед выходом на сцену. Где-то далеко позади остались пещера — проклятая и родная одновременно, — боль, предательство, запах собственной крови на чужих когтях.       А впереди, в туманной дымке грядущих дней, маячило нечто зыбкое, неуловимое, но манящее. Оно пахло домом. Новым домом. Или, может быть, тем, что лишь отдалённо походило на дом — но от этих мыслей почему-то становилось тепло даже сквозь холодную чешую.       Му Цин мотнул головой, отгоняя лишние мечты, и прибавил ходу. В конце концов, дом — это не стены. Дом — это тот, кто спит на твоём хвосте и даже во сне не разжимает пальцев, чтобы не потерять тебя во тьме и не дать потеряться другому.

***

      Фэн Синь недовольно закряхтел, когда сквозь закрытые веки яркие лучи солнца стали его нещадно вырывать из крепких пут Морфея. Только потянуться и сладко зевнуть, как это можно обычно делать на своей широкой мягкой постели не было возможности, так как тело встретило его пробуждение невероятной болью застывших мышц.       Он попытался пошевелиться — и едва сдержал стон.       Шея затекла так, будто её всю ночь держали в тисках: резкий, простреливающий импульс отозвался в затылке и ушёл куда-то глубоко в лопатки. Плечи превратились в две каменные глыбы — круглая, скручивающая боль поселилась в них ещё с полуночи, когда он понял, что не может сменить позу, не рискуя рухнуть с хвоста. Теперь каждое, даже самое осторожное движение плечами отдавалось треском в суставах, будто там, под кожей, кто-то ломал сухие ветки.       Но самым мучительным была поясница.       Всю ночь его позвоночник провёл в неестественном, выгнутом положении — живот прижат к чешуе, ноги скрещены на боках хвоста, а поясница повторяла движения змея: из стороны в сторону. Сейчас эта часть тела горела глухим, тягучим огнём. Каждая попытка выпрямиться или хотя бы чуть прогнуться назад вызывала волну рези, от которой темнело в глазах. Казалось, мышцы там превратились в натянутые струны — и кто-то невидимый продолжал их настраивать, перетягивая всё сильнее.       Бёдра и икры ныли от того, что всю ночь находились в напряжении: голени прижаты к чешуйчатым бокам, стопы затекли до состояния чурбаков. Фэн Синь попробовал пошевелить пальцами ног — и сначала не почувствовал ничего, кроме ватной пустоты. Лишь через несколько секунд пришло покалывание — тысячи мелких игл, одновременно холодных и жгучих, пронзили ступни снизу вверх. Словно он проходил отдельный вид пыток. Несмертельная, но очень неприятная.       Руки… Он с трудом разжал пальцы, до побеления впившиеся в чешую Му Цина за эти долгие часы пути.       Это движение вывело змея из чего-то схожего со сном состояния, при этом он продолжал активно двигаться и преодолевать метр за метром. Он медленно сбавил темп до момента, когда вовсе не остановился и повернул голову, следя за тем, как мужчина пытался вернуть подвижность своему телу.       Его кисти свело судорогой: разогнуть их удалось только через боль, и первые несколько мгновений они висели как плети, бессильные, дрожащие, покрытые сеткой багровых следов от того, как сильно он вжимался в жёсткую чешую. Ладони горели — там, где соприкасались с холодной поверхностью хвоста, кожа стала красной, сухой и невероятно чувствительной.       «Как после недели сжатого кулака», — подумал генерал, рассматривая свои измученные руки. Каждый палец слушался плохо, отзываясь на попытку согнуть его глухой, ноющей болью в суставах.       И даже дыхание — даже оно давалось с трудом. Грудная клетка затекла от долгого лежания на животе, и каждый вдох требовал усилий, словно рёбра обросли свинцом.       Всё тело Фэн Синя было одной сплошной жалобой — от макушки до кончиков онемевших пальцев ног. Но сквозь эту боль, сквозь ломоту, сквозь колючее покалывание возвращающихся к жизни мышц — он вдруг понял, что чувствует не только боль. Он чувствовал лёгкое, ровное покачивание хвоста под собой. Слышал тихое, размеренное дыхание нага. Осознавал, что они всё ещё вместе.       И это знание грело лучше любого утреннего солнца.       — Живой там? — вдруг раздался приглушённый голос божества, который навис над бревном, коим сейчас являлся отважный генерал. В голосе слышалась усталая, но едкая насмешка — привычная маска, за которой пряталось беспокойство.       — Живой, — простонал Фэн Синь, чувствуя, как каждое слово отдаётся болью в пересохшем горле. — Но вот не уверен, что теперь хочу двигаться всю оставшуюся жизнь.       Он нервно посмеялся — смех вышел хриплым, прерывистым, похожим на скрип старого дерева. С трудом подняв голову, он попытался взглянуть на товарища, но не успел: его бесцеремонно скинули с хвоста. Земля встретила жёстко, безжалостно.       Всё тело пронзило адской болью — такой острой, что перед глазами потемнело, а через макушку, казалось, ударила ослепительная молния. Глухой, сдавленный стон вырвался из груди Фэн Синя, распластавшегося на траве на спине. Он лежал, глядя вверх, но сейчас не видел ни тёплых ярких лучей солнца, пробивающихся сквозь свежую зелёную листву, ни беззаботных птиц, заливавшихся радостными песнями. Мир сузился до одной единственной пульсирующей волны боли.       Вот оно. «Предательство».       Му Цин рядом издал протяжное шипение — усталое, почти жалобное, хотя сам он ни за что бы этого не признал. Он тоже вымотался. Сильно. Всю ночь двигался на предельной скорости, вжимаясь в землю, как чёрная стрела, выпущенная из лука невидимым стрелком. Он следил за маршрутом, чтобы не петлять кругами, уворачивался от низких веток, что норовили хлестнуть по лицу, огибал обрывы и каменистые россыпи, обходил стороной встревоженных ночных хищников. Всю ночь он нёс на себе тяжёлого, беспомощного пассажира — и старался не уронить его, не разбудить, не потревожить и без того израненное тело.       Сейчас он с наслаждением вытянулся во всю свою длину на мягкой, прохладной траве, наконец-то позволяя себе восстановить дыхание и вернуть пластичность затекшим мышцам. Чешуя блестела на утреннем солнце, переливаясь от угольно-чёрного до глубокого синего, как речная гладь в сумерках. Но всё это великолепие не стоило показывать генералу. Пусть думает, что нагу всё равно. Пусть не знает, как болел хвост от напряжения, как ныли плечи от непривычной тяжести.       — Вообще-то больно, — выдавил Фэн Синь, когда наконец вернулся в этот мир после адских спазмов, сотрясавших тело. Он опёрся на один локоть — рука дрожала, подгибалась, но удержала — и повернул голову в сторону своего ночного транспорта. И замер.       Перед ним во всей красе раскинулось прекрасное, величественное существо. Он никогда раньше не видел Му Цина вытянувшимся так полно, беззащитно, без привычного кокона из хвоста. Теперь его размеры поражали воображение ещё больше — казалось, тело змея не имело конца, уходя куда-то в траву, сливаясь с тенями дневного леса. Чешуя мерцала, мышцы перекатывались под ней плавно, как подводные течения.       «И как такие огромные создания прячутся от людских глаз? — мелькнуло в голове у генерала. — Но, может, это и к лучшему. Если с одним таким я едва справляюсь, а если их целая армия? Даже представить страшно».       — Ничего, не помрёшь с такой высоты, — буркнул змеёныш, который даже не планировал собираться в привычный рулетик. Всё его длинное, гибкое тело так и кричало о передышке — каждой чешуйкой, каждым затекшим мускулом хотело растянуться, распластаться на прохладной траве и забыться. Если бы рядом не было ни единой живой души, это великолепное, почти мифическое существо, вероятно, заурчало бы от удовольствия, как огромный, сытый котёнок, впервые выпущенный на весенний луг.       Генерал ничего не ответил. В какой-то мере Му Цин был прав — с такой высоты не убиваются, только больно и обидно. К тому же это внезапное, грубое падение, само того не желая, ускорило возвращение подвижности в застоявшихся мышцах: шок от удара растормошил онемевшие конечности быстрее любой разминки.       Медленно, с трудом подняв руку — пальцы всё ещё дрожали мелкой, противной дрожью, — Фэн Синь потёр глаза, прогоняя остатки сна и пелену боли. И вдруг, словно впервые, сделал глубокий, полный вдох. Грудная клетка расправилась, лёгкие наполнились свежим утренним воздухом, пахнущим мокрой травой, молодой листвой и далёкой речной прохладой. На миг ему показалось, что он заново родился — выпал из тёмного, сырого кокона на свет, где есть небо, солнце и ветер.       Как непривычно! Как невероятно! Над головой — не серая, давящая каменная громада, а кружево молодой листвы, пронизанное золотистыми лучами. Сквозь ветки проглядывает чистое, бледно-голубое небо и по нему плывут ленивые, пушистые облака, похожие на стайку белых зверьков.       И всё же…       Сквозь эту красоту, сквозь радость свободы проскользнула странная, щемящая мысль: та пещера — тёмная, холодная, пахнущая камнем и сыростью — почему-то стала ему дорога. Она была их тайным убежищем. Местом, где чужак и изгой нашли друг друга. Где генерал впервые за долгие годы позволил себе уснуть без оглядки, а наг — прижать к себе тёплое, доверчивое тело.       Фэн Синь вздохнул, отгоняя сентиментальность, и с трудом сел, чувствуя, как каждая мышца поёт свою жалобную песню. Но эта боль была сладкой — болью выживших. Болью тех, кто всё ещё вместе.       Мужчина кое-как приподнялся, опираясь на дрожащие руки, и огляделся. Лес вокруг шумел спокойно — птицы перекликались в вышине, где-то в кустах возился мелкий зверёк, а солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы начать припекать. Желудок напомнил о себе настойчивым, тянущим голодом — за ночь организм сжёг все остатки сил, и теперь требовал подкрепления.       — Нужно перекусить, — хрипло сказал он, облизывая пересохшие губы. — И понять, где мы вообще находимся, чтобы потихоньку начать держать курс в нужном направлении.       Му Цин, всё ещё растянутый на траве, лениво приоткрыл один глаз. Чешуя его тускло мерцала в утреннем свете, а сам он выглядел так, будто готов был проспать здесь ближайшие сутки.       — Ты иди, — сонно протянул он. — Я устал. Мне нужно хотя бы полчаса покоя и умиротворения, иначе я превращусь в дохлую змеиную кожу.       Генерал усмехнулся — первый раз за долгое время без горечи.       — Ладно, божество, отдыхай. Я сам поищу, чем нам поживиться.       Он с трудом поднялся на ноги. Нога всё ещё ныла, но уже не подкашивалась при каждом шаге — последствия той давней травмы постепенно уходили в прошлое. Даже как-то обидно? Фэн Синь сделал несколько пробных шагов, прислушиваясь к своему телу. Терпимо. Можно идти.       Лес встретил его прохладой и ароматом свежести. Он неспешно побрёл вдоль опушки, примечая знакомые приметы. Вот куст дикой малины — но ягоды ещё зелёные, неспелые. Вот старый дуб с дуплом — возможно, там живут пчёлы, но соваться без подготовки опасно. А вот и то, что нужно: молодая поросль папоротника, чьи побеги можно есть сырыми после того, как очистишь от горькой кожицы. Годы службы не прошли даром. То, чему учили в походах и засадах, на грани голода и полного бездорожья, въелось в кровь сильнее, чем умение держать меч. Фэн Синь мог найти еду везде — в гнилом болоте, в сухой степи, в промёрзшем лесу. Мог съесть то, от чего позавидовал бы любой полевой лекарь, и при этом не отравиться, не свалиться с лихорадкой, не пожалеть о сделанном выборе.       Он бесшумно двинулся между стволов, примечая каждую деталь: вот подгнивший пень, облепленный опятами — жирными, мясистыми, пахнущими лесной влагой. Вот заросли кислицы — её нежные листья можно жевать сырыми, они притупят голод и дадут силы. Вот старый дуб, у корней которого темнеют прошлогодние жёлуди — не самая изыскная пища, но в перемолотом виде, размоченные в воде, они насытят не хуже каши.       Фэн Синь набрал всего понемногу. Срезал ножом — старый, верный, всегда при нём — молодые побеги папоротника, очистил от горькой шкурки, сложил в импровизированный узел из собственной брони. Нашёл дикую мяту, добавил несколько листьев — для вкуса, и чтобы перебить горечь. Грибы проверил на червивость, обтёр о траву и отправил в тот же узел.       Всё делалось на автомате. Точные, выверенные движения человека, который сотни раз разбивал лагерь там, где никто не ждал путников. Где сама земля, казалось, была против жизни, но он выживал. Всегда выживал.       Через полчаса он вернулся на поляну с добычей. Му Цин, кажется, даже не шевелился — лежал всё так же, раскинувшись, и только кончик хвоста слегка подрагивал, выдавая, что он не спит, а просто дремлет в полглаза.       — Есть хочу, — подал голос наг, когда услышал шаги. — И пить.       — Знаю, — Фэн Синь опустился на траву рядом и выложил импровизированный «обед». — Вода во фляге в сумке, но не уверен, что на нас двоих хватит, потому поищем родник или речку по пути, а сейчас просто смочим горло.       Они немного поели молча, сидя рядом. Хруст молодых побегов смешивался с птичьим щебетом. Му Цин скептически покосился на предложенную еду, но голод взял своё — он осторожно взял пару стеблей и отправил в рот, скривился, но жевать не перестал.       — Отвратительно, — буркнул он с набитым ртом.       — Но сытно, — парировал генерал.       Покончив с едой, Фэн Синь поднялся и окинул взглядом окрестности. Солнце уже поднялось довольно высоко и постепенно собиралось опускаться, тени стали короче, и это давало ему возможность сориентироваться. Он прищурился, прикидывая расположение мха на стволах, направление ветра и густоту кроны.       — Кажется, я знаю, где мы, — медленно произнёс он. — Если мы выплыли из того подводного хода, то река должна течь на северо-запад. А значит, за ней — старый торговый тракт. Если мы перейдём реку вброд чуть выше по течению, то выйдем прямо на него.       — Ты уверен? — Му Цин приподнял голову, в его жёлтых глазах зажглась искра интереса.       — Настолько, насколько можно быть уверенным в лесу после такого побега, — честно ответил Фэн Синь. — Но выбора у нас всё равно нет. Хуже, чем сидеть на месте и ждать, пока они нас нагонят, точно не будет.       Он протянул руку нагу.       — Вставай, божество. Нас ждёт большая дорога. А по ней — мой город и моё поместье. Там будут люди, будут вопросы, но я обещаю — никто тебя не тронет. Му Цин посмотрел на протянутую ладонь. Поколебался секунду — и вдруг, вместо того чтобы взять её, ловко обвился вокруг Фэн Синя своим хвостом, поднимая на себя.       — Сам иди, — хмыкнул он, хотя в голосе не было прежней колкости. — А я повезу. Ты слишком медленный для побега. Генерал, оказавшийся на чешуйчатом «троне», только вздохнул с притворным возмущением.       — Опять ты за своё.       — Это не я за своё, — отозвался змей, трогаясь с места плавно, почти невесомо. — Это ты всё ещё на моём попечении. Так что помалкивай и показывай дорогу.       И они двинулись вперёд — туда, где лес постепенно редел, уступая место редким прогалинам и полям. Фэн Синь указывал направление, сверяясь с солнцем, со мхом на стволах, с едва уловимыми приметами, которые для обычного человека были бы неразличимы. Но он был не обычным человеком. Он был генералом, привыкшим находить дорогу там, где её не было.       — Мы выйдем к тракту через два, может, три дня, — сказал он, когда солнце постепенно близилось к встрече с горизонтом. — Если не собьёмся с курса.       — А ты не собьёшься? — хмыкнул Му Цин, но в голосе не было насмешки. Только усталая, почти ласковая покорность.       — Постараюсь, — Фэн Синь легонько сжал пальцами чешую на боках нага — там, где это было позволено.       Лес тянулся бесконечной чередой. День сменился ночью, ночь — рассветом. Они останавливались на короткие привалы: Му Цин нуждался в отдыхе не меньше, чем его пассажир. Хвост уставал от беспрерывного движения, человеческая часть тела ныла от однообразной напряженной позы. Пока один отдыхал, другой вёз, а когда отдыхал другой, то второй искал еду и воду для двоих. Самое главное, что они двигались. Двигались упрямо, сквозь усталость, сквозь голод, сквозь страх, что погоня всё же настигнет.