Один из них

Наум. Микаэль чувствует всю ту же радость от встречи с братом, а где-то далеко, на подкорке сознания — лёгкую, едва уловимую печаль. Расфокусированный взгляд куда-то за плечо брата, когда он уходит: вдруг, у этого воспоминания есть продолжение? Вдруг, вместо Наума зайдёт Эрагон. Пальцы невольно сжимаются, любой ангел и демон угадал бы в этом движении волнение, но Одри всего лишь человек, она сводит брови и спрашивает тихо, почти испуганно: — Откроешь? Нет. Вдруг, зайдёт Эрагон. Вдруг, Микаэль будет настолько взволнован, что это будет очевидно даже человеку. Он бесстрастно скользит взглядом к двери и знает, что за ней — Наум. Его самое счастливое воспитание. Его самая большая потеря. Эрагон должен оказаться вторым: может, их последняя встреча, может, их первая проведенная вместе ночь. А может, Микаэль из раза в раз будет украдкой встречаться с ним глазами, ненароком касаться руками, обмениваться незамысловатыми фразами. Застынет под пылкими поцелуями на костяжках пальцев и с трудом разборчивым шепотом: «не стоит бояться замарать руки, если есть, за что бороться». Наум. Его самое болючее воспоминание, его самое тяжёлое решение. Микаэль морал руки, но не за Наума боролся. За долг, за честь. За справедливость. В Науме не было чести, только горячий нрав, поступки бездумные. А крылья — белые. Ангелам и меньшего не прощали. Микаэль вышел из войны героем, Наум же — мятежником. Микаэль знал, что Наум придёт к нему. Знал, что откажет Науму. Знал, что Наум понесёт справедливое наказание, но легче не стало. Лишь тихий неразборчивый шепот спасал, поцелуи на костяжках пальцев заставляли жить. За дверью Наум и это настолько же приятно, насколько и печально. Снова Микаэль выбирает между ними и снова выбирает не брата. Осколок лестницы чарует разум, особенно тем, кто лучшие моменты жизни уже давно пережил. Микаэль возвращается в поместье, ужинает с коллегами, зачитывается страницами любимой книги: сперва кажется, что воспоминания его души не коснулись. Но замерает у двери своего кабинета, как в тот раз замер Наум. Он ведь знал, что Микаэль откажет, но всё равно пришёл. Говорил о своей, правильной, стороне, когда Микаэль уже выбрал спутаться с Эрагоном. Он пришёл не к архангелу, а к брату, но не с разбитым носом после драки с хулиганами, чтобы его защищать, а в попытке уйти от наказания или утащить за собой. Перед Наумом же был архангел, а не брат. Впервые Микаэль зашёл в свой кабинет неуверенно, сел не в кресло, а на диван, что стоял у стены, закрыл глаза, а под веками Наум. Рана, которая не заживает. Микаэль бы хотел спуститься на ступень ниже, прикаснуться к манящему лицу Эрагона, пройтись большим пальцем по косам у висков, может даже распустить их. Найти в нём спасение от боли, о которой Микаэль забыл. Которую пережил, казалось. Он покренился на спинку дивана, тело чуть повело в бок, и Микаэль, поддавшись сиюминутному желанию, лёг. Закрыл глаза, одним усилием погрузив себя в воспоминание. Прирывистый зычный стон. В нём едва узнавался собственный голос. Напряжённые пальцы всегда выдавали в Микаэле волнение, а Эрагон их всегда гладил и целовал, мол: «не волнуйся, я рядом». И сейчас гладил, жадно сжимая бедро Микаэля. Голубые глаза Эрагона сверкали в полумраке, когда он вскидывал лицо вверх, тянясь за очередным поцелуем. Его прохладная рука под одеждой вслед за мокрым поцелуем в шею. Микаэль откинул голову — его одобрительный вздох. Нетерпеливые прикосновения губами к плечам и ключицам сквозь одежду. Эрагона так легко завести. Эрагона так легко довести. Одним сильным движением Микаэль оттолкнул его от себя, упёрся коленом в пах. Эрагон зарычал: — Перестань делать вид, что я в чем-то виноват. Думаешь, что я тебе что-то должен, только потому что мы вместе? Микаэль произнёс с холодным безразличием: — Ты должен пообещать, что он понесёт наказание только за то, что совершил. Колено мягко соскользнуло, Эрагон жадно прижался к Микаэлю, опрокидывая его на постель, и прошептал тихо, почти бесзвучно: — Так и будет. Его наказание — смерть. Поощрение же Микаэля — куций поцелуй куда-то чуть ниже соска, горячий язык на коже и пылкий выдох в грудину; право запутаться пальцами в волосах Эрагона, найти маленькую ленту в его косах, распустить, взъерошить и сжать до его тягучего вязкого стона. Слабые укусы за кожу чуть выше лобка. Эрагон приподнял Микаэля над постелью, в одно движение стянул штаны так ловко, что не треснул ни один шов от его стремительных действий. Микаэль приподнялся на локтях, а Эрагон опустился у него между ног чувственный изгиб его глаз замер, наблюдая, как по члену Микаэля скатывается капля смазки. И собрал её языком. Из груди Микаэля вырвался глухой, глубокий, почти утробный стон. Эрагон лукаво улыбнулся, потёрся щекой о кромку жёстких паховых волос и взял в рот сразу до половины. Сдавленный полурык-полустон, Микаэль и подумать не мог, что способен издавать подобные звуки. Эрагон плотно сжал губы, надавил на головку языком. Микаэль зашипел, резко опустив взгляд, а там мерцающие в полумраке глаза Эрагона смотрели исподлобья, не моргая. Тело пробила дрожь, Микаэль неторопливо качнул бёдрами, а Эрагон покорно взял до основания. Микаэль был на грани. Пальцы свело от напряжения то ли в воспоминании, то ли в реальности, но это помогло отогнать от себя дымку. В каком-то полусне, Микаэль сел, обтер лицо ладонью, он привык игнорировать своё желание и в этот раз не возникло проблемы. Незначительной проблемой было разве что то, что он всё ещё хотел Эрагона. И только ли хотел? Если Микаэль с кем-то себя и сравнивал за всю свою долгую жизнь, то только с Эрагоном. И всегда не в свою пользу. Эрагон был чуточку сильнее, чуточку умнее и крылья у него от самых корней до последнего пёрышка золотые, мягкие. А ещё у него был уверенный голос, ведущий за собой армию ангелов, Микаэля, раз уж на то пошло. У Микаэля был только один шанс — он мог быть не интересен Эрагону. Эрагон так бы и остался где-то на переферии сознания его размытым желанием. Но Эрагон им увлёкся. Мятежный брат, которого рано или поздно ждало то, к чему он в итоге пришёл или совесть, доблесть и честь в лице Эрагона? А у Наума не было и шанса. Микаэль поднялся, прошагал к двери, которая разделила его спальню с кабинетом. Там будет проще не думать о нём. Не думать о них. Глубокая рана, которую Микаэль ненароком задел, а потом расковырял — не в кабинете дело. Микаэль поступил с Наумом правильно, головой он понимал это. Сколько не старался, не находил ему оправдания, не получалось скинуть на кого-то вину. Наум — предатель, убийца друзей Микаэля, но душу всё ещё рвало на части, сжирало изнутри. Наум — младший брат, ангел, с которым Микаэль разделил свои детство и юность. Их последняя встреча прошла в башни Цитадели. Эрагон в роли вершителя чужих судеб, Наум — предателя Небес. У Микаэля немели пальцы от напряжения, но взгляд был обжигающе холодным, безучастным. Всего лишь любовь всей его жизни выносил смертный приговор его единственному брату. Держал спину ровной, а голову высоко поднятой, ни разу не оглянувшись, пока Наума уводила стража, за что получил от Эрагона одобрительный взгляд. Микаэлю не нужно погружать себя в воспоминания, чтобы вновь увидеть тугую морщину между бровей Наума, которой раньше не было. Чтобы вновь ощутить тот колючий вдох после оглошения приговора. Они так глубоко на подкорке памяти, что кажутся явью, потянись — прикаснешься. Но Микаэль не потянулся. На ходу скинул с себя одежду и стал под холодный душ. Нужно привести чувства и мысли в порядок. Он ведь столько лет жил без них. По Эрагону не скучал, по Науму не скорбел. Набрав полные ладони воды, Микаэль умылся, собрал волосы в пучок на затылке. И почти ощутил поцелуй в позвонки на шее. Обернулся скорее по привычке, чем в глупой надежде увидеть Эрагона. В отвратительно дурацкой надежде. Микаэль закрыл глаза и продышался, тело приятно холодило от воды и ветра из открытого окна, он позволил себе маленькую слабость — вообразил, как они могли бы быть вместе. Здесь, в Астрее, делить бесконечную жизнь только друг с другом, а может быть даже выйти из её стен и прожить жизнь короткую, но искрамётную. Микаэлю всегда было мало его в Цитадели: короткие безразличные взгляды, лишь на секунду дольше, чем позволено обычным коллегам, лишь на пару раз чаще, чем с любым другим. Чувственный изгиб глаз, сводящий с ума Микаэля ночами, был холоден и немного брезглив каждый раз, как их взгляды встречались. Эрагон ниразу не сказал «прости». Микаэль ни разу не требовал от него извинений, даже не думал о них. Наум заслужил. Никаких возражений. Абсолютно справедливое наказание. Но Микаэль был его братом, а Эрагон вроде как Микаэля любил, то шептал эти три болючих слова нежно и прытко, исцеловывая запястья, то вырыкивал едва различимо ровно перед тем, как войти по самое основание. Эрагон знал Микаэля до смерти Наума, знал после, проницательный и внимательный, он не мог не увидеть в глазах Микаэля тоску и боль. Не приласкал, не утешил ни разу. Лишь спустя какое-то время, когда стражник из Цитадели отрапортовал, что Наум казнён, Эрагон произнёс спокойно, буднично: — Ты с этим справишься. Ты. Один. Сам понесёшь эту ношу. Эрагон предателей не щадил и был лёгок на расправу не только мятежников, но и их родных. — Семя мятежа уходит в род корнями, — задумчиво говорил он, чуть наклонив голову, пока смотрел на Микаэля, — возможно, на то, что решился твой брат, однажды не решился твой отец? Пальцы свело почти до боли, за грудью заныло, но Микаэль спокойно и мягко подался к нему под ладонь, она привычно легла на колено, чуть поднялась к бедру, ненавязчиво, как-будто случайно. Микаэль накрыл её своей, сжал туже, сильнее, но холодный взгляд Эрагона не смягчился. — Мой отец погиб, защищая Небеса от союзников Азраэля, — замолчал, выжидая реакцию Эрагона, но там всё тот же холод, всё тоже спокойствие, пробирающее до нудра, и даже ладонь на бедре, казалось, чуть ослабила хват, от чего на мгновение бросило в жар. Каков был Эрагон в гневе, Микаэль не знал, и узнавать ему не хотелось. Не сейчас, когда так слаб и уязвим, когда так легко ранить. — Если бы он хотел пойти против Небес, то пошёл бы. Он был готов собственноручно убить Наума и для меня обещал стать кошмаром, если я хотя бы помыслю... Наум. Дурак. Позор. Клеймо на их семью. На Микаэля, раз ему позволено лишь раболепно смотреть в глаза Эрагона, когда тот крепко сжал между пальцев челюсть. Сдавил. Больно. Но не под пальцами, а где-то глубже. Эрагон встал, Микаэль замер, вздёрнув голову, и смотрел на него, как могут смотреть только на своего бога. Или своего дьявол. Наум точно также на Азраэля смотрел: пустой блажннный взгляд, внемлящий каждому каждому слову. Микаэль видел его лишь однажды, но навсегда запомнил. После него понял, что Наума уже не вернуть на сторону Небес. Микаэль был то ли в бреду, то ли в беспамятстве. Грань между сном и воспоминанием истончалась и он всю ночь падал в пучины прошло, где было много Наума, но ещё больше — Эрагона. А иногда — один Эрагон. Наказание Наума за предательство — смерть. Наказание Микаэля за родство с Наумом — ссылка. И Микаэль покорно её принял. Эрагон, чуть приглушенно, чтобы не создавать эхо под сводами Цитадели, объяснял, что эта миссия особой важности, что Микаэлю выпала честь стать в её главе. Небеса больше не доверяли Микаэлю. Эрагон ему не доверял. Воспоминания хрупкие, почти прозрачные, Микаэль бы смог прогнать их прочь, встряхнув головой, но позволил рыться, ковыряться внутри сознания. Несколько дней до перевода Микаэля в Астрею мгновение для бессмысленной жизни. Каждый день в ожидании. В спокойном, тихом осознании в последнюю ночь, что Эрагон не придёт. Не простится. Не проводит. Не оставит напоследок терпкий поцелуй в месте, где шея переходила в плечо, чтобы Микаэль вспоминал о нём одинокими ночами за закрытой дверью в темноте. Мимолетным желанием, дрожащей робкой мыслью — самому бежать а Эрагону. Падать в ноги, просить поцелуев и объятий. Микаэль прибыл в Астрею одиноким и разбитым, но не потерявшим достоинство. Гордость — это всё, что у него осталось. Это всё, что ему позволили оставить себе. Эрагон же щедро даровал надежду однажды вернуться в Цитадель под его мягкое тёплое крыло. Первое время в Астрее Микаэль только ими и спасался: гордость не давала вернуться на Небеса, надежда не давала покинуть поместье. Микаэль терпеливый, он умел ждать. Умел останавливать себя и убеждать, когда верил во что-то. В кого-то. Прибывая в Астрее несколько сотен лет, Микаэль верил в слава Эрагона, сказанные в порыве хрупкой нежности, которую он позволял себе не часто: — Меня влечёт твоя готовность исполнить любую мои прихоть, — короткая улыбка на раскрасневшихся от поцелуев губах, приоткрытый рот в коротком горячем выходе. У Микаэля в голове мутилось, шла кругом от напряжения, а Эрагон шептал, сдавливая ладонью шею, — я ради тебя тоже на многое готов, но тебе это придётся заслужить. Доказать верность. Проявить покорность. Раболепно внемлить всему, что писходит из праведных уст Эрагона. Микаэль это умел. Микаэль этого хотел. Нашёл общий язык с сыном Азраэля, даже согласился работать с дочерью самого жестокого из наёмников в аду, которая, впрочем, и сама была не менее жестока. Омерзительные, грязные создания, которые при первой встрече не вызвали ничего, кроме отвращения — Эрагон бы наверняка за это одарил Микаэля одобряющим взглядом. Всё ради того, чтобы заслужить. Микаэлю потребовалось дожить до утра, что воспоминания ушли, как навождение, как крепкий и тревожный сон. Он продолжил жить, как жил раньше, будто не изнывал никогда тоской. Будто никогда в его жизни не было ни Наума, ни Микаэля. Работал, иногда общался с коллегами, иногда выходил выпить с ними чая в гостинную, где садился в кресло у камина. Микаэль привык к этому месту и он бы соврал, если бы сказал, что ему здесь не нравится. Он бы продолжил тихо жить и верно служить, если бы в один из дней к нему не подошла Одри: — Фелония видела его. Твоего брата, в темнице. Что-то внутри Микаэля надломилось. Он слышал хруст. Закрыл глаза, медленно выдохнул, и отчитал про себя до пяти, словно медетируя, затем повернулся к Одри. Её голос дрожал, когда она прошептала: — Я покажу. Что-то внутри Микаэля разбилось. Он слышал звон. Истерзанное замученное голодом тело Наума, прижатое к толстым решеткам камеры в тюрьме Цитадели. Брат одними губами всё повторял его имя, моля о спасении. Борозды затянувшихся шрамов уродовали его предплечья и грудь, на запястьях гнойные раны от цепей, которые едва держали в себе истащенные руки. Он смотрел не на Фелонию, а сквозь неё. Надеялся, что из темноты выйдет Микаэль, поэтому прошептал, казалось, из последних сил: — Брат, ты пришёл за мной... — захрипел, упав на руки, и зашелся кашлем, — ты заберёшь меня отсюда? Брат.. Микаэль рывком вырвался из воспоминания. Пальцы дрожали, а взгляд на мгновение подёрнулся дымкой, от чего голова пошла кругом. Тело предательски зашатало, но он туго взялся ладонью за край стала, поднял взгляд на Одри, которая ждала... Чего-то. Чего она ждёт? Голова была пустой, а тело слабым, но голос остался всё таким же холодным и бесстрастным: — Спасибо, Одри, ты можешь идти. И она тут же покинула кабинет. Микаэль сел, продышался, посчитал про себя до пяти, до двадцати, попытался задышать ровнее. Не вышло. Он задыхался. Забыл, как дышать. Забыл, зачем. Нужно успокоиться, нужно руководствоваться здравым умом, а не чувствами: Фелония могла показать ложные воспоминания. Она открыто пошла против Цитадели, а значит и против Небес. Снова. Ей веры нет и подвергать сомнению честность Эрагона Микаэль не станет. Наум мёртв. Так давно мёртв, что Микаэль почти забыл, какие на ощупь его крылья. Наум мёрт, иначе быть не может, ведь так ему сказал Эрагон. До боли сжав волосы на затылке, Микаэль склонил голову над полом и зашипел, не размыкая зубов: — Дыши, дурак... Продолжай дышать, пока не узнаешь правду! Правда пришла к нему сама. Её Фелония достала из утробы страхов Микаэля. Окровавленное перо с крыльев Наума мягко лежало в руки, лёгкое, почти невесомое, оно приносило настолько обезоруживающую боль, что темнело в глазах. Микаэль впадал в отчаяния на мгновение, а потом выныривал из него, как их под воды, пытаясь прийти в себя. Нутро, или чем-то глубже, что просыпалось лишь в момент осознания, как долго и упорно ты обамывался, подсказало Микаэлю: «это конец. Дальше ничего не ждёт». Свербящее, раздирающее чувство внутри. То чувство, которого Микаэль не знал раньше: его предали. Обманули. Его отправили на землю нести наказание за то, что он есть, зато, что он ходит и дышит. За то, что он брат предателя, ему никогда не вернуть доверия Небес. Доверия Эрагона. Микаэль — бельмо на глазу, мельтешащее напоминание о том, что ангелы могут быть на стороне Ада. На стороне зла. На той стороне, на которой нет Эрагона. Предатель. Изменник. Отступник. И раз у Микаэля нет шанса оправдать себя, он ими станет.