«Не трогай моё сердце»

Чимин вышел на крохотную кухню, зажатую между шкафчиком и холодильником. Механически поставил чайник на конфорку. Руки сами знали движения. А голова была полна беспорядка.Звук закипающей воды стал белым шумом, под который поплыли воспоминания. «Его слёзы на чужой футболке. Крепкие руки, которые не отпускали. Голос, который шептал «я здесь».»    Он сжал край раковины. Было стыдно. Глубоко, до костей. Стыдно за эту немыслимую слабость. За то, что он, всегда державший всё в себе, развалился на части прямо перед ним. Перед Чон Чонгуком, чьё презрение он считал своей броней. Он показал ему свою самую уязвимую, разорванную на части изнанку. Отдал ему свою боль, свои рыдания, своё абсолютное поражение. «Герой», — написала бабушка. Какой же он герой? Герои не рыдают на полу, вцепившись во врага. Герои не ищут спасения в объятиях того, кто причинял им боль. «Но в этих объятиях… было спокойно.»    Мысль проскользнула тихо, но ясно. Он не мог её заглушить. Это был факт. Среди всего кошмара, в самом сердце ада, в этих руках было… безопасно. Как будто на него накинули тяжёлое, тёплое одеяло, которое наконец остановило леденящую дрожь в его костях. Он заснул не потому, что выбился из сил (хотя и это тоже), а потому что впервые за много лет почувствовал, что может позволить себе не держать оборону. Хоть на несколько часов.И это было самым страшным.Потому что это спокойствие было ложным. Оно родилось из катастрофы и временного помешательства. Чонгук не был его спасителем. Он был… обстоятельством. Свидетелем. Возможно, даже частью наказания. И строить хоть что-то на этом пепелище — значит предать память бабушки, предать самого себя и всё, за что он боролся.Чайник засвистел. Чимин выключил газ, но не наливал воду. Он стоял, глядя в пар, поднимающийся к потолку.Он принял решение не из злости или обиды. Он принял его из ответственности. Его мир теперь — это похороны, долги и пустая комната. В нём нет места для непредсказуемого, бурного, богатого мальчишки, чьи чувства (даже если они сейчас и казались искренними) могли в любой момент измениться, когда пройдёт шок, когда наскучит игра в сострадание. Чимин не мог себе позволить эту роскошь — рисковать снова быть сломленным, когда ему нужно выживать. То, что было ночью, было настоящим. И боль была настоящей. И то странное утешение — тоже. Но это была глава, которую нужно закрыть. Он глубоко вздохнул, и пар от чайника смешался с его дыханием. Стыд и спокойствие смешались в нём в одну горькую, тяжёлую решимость.Он выпрямил спину. Взгляд стал твёрже.     Когда Чимин вернулся из кухни, Чонгук уже стоял. Он был одет — дорогая, помятая куртка, джинсы. Он поправил себя, пока Чимина не было. Но исправить главное — выражение лица — он не смог.Он просто смотрел на Чимина. В его взгляде была странная, пронзительная ясность. Он всё понял. Понял приговор, который Чимин только что вынес. И принял его. В этих тёмных глазах не было больше ни игры, ни одержимости, ни утренней нежности. Была только глубокая, тихая печаль и уважение к выбору Чимина, даже если этот выбор разрывал ему сердце. И именно это — эта спокойная, взрослая боль, это отсутствие борьбы — ударило Чимина в самое нутро. Ему стало физически больно в груди, будто кто-то сжал его сердце в кулаке. Он подготовился к спору, к гневу, к новым попыткам что-то доказать. Он был готов отбиваться. А получил… тишину. И в этой тишине Чонгук внезапно показался ему не врагом и не навязчивым ребёнком, а равным. Человеком, который способен чувствовать и принимать боль, не пытаясь её продавить или сломать. Чонгук молча кивнул. Один раз. Затем он развернулся и пошёл к двери. Его шаги по скрипучему полу были тихими. Он открыл дверь, вышел и так же тихо закрыл её за собой.И наступила тишина. Та самая тишина, которую Чимин так хотел вернуть. Тишина его мира. Теперь она была абсолютной, гулкой.И она была невыносимой.Всё тело Чимина напряглось в странном, противоречивом порыве — броситься к двери? Крикнуть «стой»? Но ноги будто вросли в пол. Он стоял посреди комнаты, слушая, как затихают шаги на лестнице, и чувствовал, как внутри у него что-то обрывается.Он добился своего. Изгнал незваного гостя, восстановил границы, сделал единственно правильный, взрослый выбор. Почему же тогда у него в горле стоит ком? Почему пустая комната внезапно кажется в тысячу раз пустее, чем была вчера? Потому что вместе с Чонгуком ушло нечто большее, чем просто человек. Ушло то странное, выстраданное сочувствие, которое родилось в ночном кошмаре. Ушло тепло, которое он впервые почувствовал. Ушёл взгляд, который видел его сломленным и не стал презирать.Он подошёл к окну, отодвинул занавеску ровно настолько, чтобы видеть улицу. Внизу из подъезда вышел Чонгук. Он не обернулся, не посмотрел на окно. Он просто засунул руки в карманы и пошёл прочь, его фигура быстро уменьшалась и растворялась в утреннем тумане, направляясь обратно в свой далёкий, сияющий мир.Чимин опустил занавеску. Его решение было правильным. Он знал это умом. Но впервые за долгие годы его ум и то, что болезненно сжалось у него внутри, были в жестоком, мучительном разладе. И тишина, которую он так защищал, внезапно стала звучать как приговор.

***

    День был серым и безветренным, словно сама природа застыла в почтительности. Церемония кремации прошла в маленьком, скромном зале при храме. Было мало людей: пара старых соседок, плачущих в платочки, несколько знакомых бабушки с рынка, Тэхён, стоящий рядом с Чимином, как тихая, живая опора. Чимин стоял у гроба, одетый в чёрный костюм, взятый напрокат и висящий на его худых плечах. Он не плакал. Он уже выплакал всё. Он просто смотрел на её фото и чувствовал, как внутри растёт не пустота, а огромная, тяжёлая тишина. Тишина после бури. Тишина навсегда. Он выполнял все ритуалы механически: кланялся, принимал соболезнования, благодарил тихим голосом. Соседки говорили: «Держись, ты сильный, она гордилась бы тобой». Знакомые с рынка сували ему в руки конверты с деньгами — скромные, но для них значительные. Он брал, кланялся, чувствуя, как эти деньги жгут ладонь.Он был вежлив, собран, абсолютно одинок.И в этой череде лиц, в потоке тихих слов и печальных взглядов, его сознание, помимо его воли, начало выискивать одно лицо. Одно отсутствующее лицо.Чон Чонгук.Он не звал его. Не сообщал о похоронах. Это было бы безумием. Но где-то в глубине, в той самой части, что сжалась утром при его уходе, теплилась искра… ожидания. Не надежды даже. А какого-то странного, нелогичного предчувствия, что он… придёт. Что тот, кто видел самое начало этого горя, должен увидеть и его конец. Что эта странная, болезненная связь, оборванная тогда требует какой-то последней, немой точки.Каждый раз, когда дверь в зал тихо открывалась, Чимин, не поворачивая головы, краем глаза ловил движение. И каждый раз это был кто-то другой. Пожилая пара. Монах. Незнакомый человек.С каждой такой минутой камень в его груди становился тяжелее. Это было глупо. Бессмысленно. Почему он, из всех людей, должен был прийти? У них нет ничего общего. Он сказал ему уйти. И всё же… Чонгук видел. Видел бабушкин свитер, её лекарства, её дом. Он был последним, кто зашёл в её мир, пока тот ещё был жив. Он был свидетелем. Когда урну с прахом забирали для захоронения в нише колумбария, Чимин вышел на улицу, глотнув холодного воздуха. Церемония окончена. Всё кончено. Он оглянулся на пустующую теперь улицу перед храмом. Никаких низких спортивных машин. Только серый асфальт и редкие прохожие.Ожидание, о котором он сам боялся себе признаться, тихо лопнуло, оставив после себя ещё более горький, более окончательный вкус одиночества. Чонгук не пришёл. И это было правильно. Это было логично. Это подтверждало его слова: их миры не пересекаются. Даже в смерти.       Дождь начался тихо, а потом полил как из ведра — холодный, осенний, беспощадный. Чимин стоял у стены , но он не чувствовал холода. Он чувствовал только огромную, чёрную дыру внутри, которая всасывала в себя всё: звуки, свет, ощущения. Капли стекали по его лицу, смешиваясь с чем-то солёным, что он уже не мог назвать слезами. Это была просто влага. Внешняя и внутренняя.Он был пустым сосудом, наполненным до краёв болью.И тут что-то изменилось. Резкий звук дождя над его головой вдруг прекратился. На плечи, уже промокшие насквозь, легла тяжёлая, тёплая — мужская куртка, ещё хранящая тепло чужого тела. А над головой возник тихий шелест — шёлковый купол чёрного зонта.Чимин не обернулся сразу. Он застыл, боясь, что это галлюцинация. Что его разум, не справившись, начал генерировать спасительные иллюзии.Но потом он почувствовал рядом присутствие. Тихое, не навязчивое. И знакомое.Он медленно, будто рискуя что-то разбить, повернул голову.И увидел его.Чонгук. В идеально сидящем чёрном костюме, который теперь тоже намокал по краям. Его волосы были слегка тронуты влагой, на длинных ресницах дрожали крошечные капли. Он был бледен, и в его тёмных глазах не было ни торжества, ни ожидания. Только глубокая, бездонная боль и тихое понимание. Он был нереально красив в этой своей уязвимой, печальной серьёзности. Он пришёл. Не тогда, когда все смотрели. А сейчас. Когда некому было видеть. Когда это было нужно только одному человеку на свете. Их взгляды встретились. В глазах Чимина была пустота и вопрос. В глазах Чонгука — молчаливый ответ: «Я здесь. Потому что не мог не прийти».    И в этот миг все плотины, все решения, вся гордость и страх внутри Чимина рухнули. Его ум, всегда такой рациональный, кричал о опасности, о будущих проблемах, о том, что это ошибка. Но его сердце, разорванное на части, кричало громче. Оно кричало одним-единственным, примитивным словом: СПАСИ.    Чимин не сказал ни слова. Он просто развернулся всем телом и бросился в эти объятия.Это не было нежным движением. Это было падением. Он врезался в Чонгука с такой силой, что тот едва устоял, но тут же обхватил его железной хваткой, выронив зонт. Зонт упал на мокрый асфальт, а они стояли под проливным дождём. Чимин впился пальцами в спину Чонгука, прижался лицом к его шее, к тёплой коже над воротником рубашки, и просто застыл. Дрожа всем телом, но уже не от холода. Он вобрал в себя это тепло, этот запах дорогого парфюма, смешанный с дождём, эту невероятную, немую поддержку.Ему было всё равно. Всё равно, что будет завтра. Всё равно, к чему это приведёт. Всё равно, правильно это или нет. Сейчас, в эту секунду, под ледяным дождём, на краю самой чёрной пропасти в своей жизни, ему были нужны только эти руки, держащие его так крепко. Эта живая, тёплая плоть.Разум он послушает потом. Может быть. А может, и нет. Но сейчас он слушал только тихий стук двух сердец, пытающихся найти общий ритм среди хаоса дождя и горя, и шёпот собственной израненной души, которая наконец-то перестала быть сильной и позволила себе просто быть — сломленной, нуждающейся, и не одинокой. Чимин утонул в этих объятиях, позволив себе на несколько долгих минут быть просто куском боли, которому нужна опора. Чонгук держал его, не двигаясь, поглощая каждой клеткой это невероятное доверие. Его собственное сердце колотилось — не от страсти, а от щемящего, болезненного чувства ответственности и желания, чтобы эта дрожь в руках Чимина наконец утихла. Он бы отдал все свои счета, всю свою показную жизнь, лишь бы эти глаза больше никогда не смотрели с такой пустотой. Когда дыхание Чимина стало чуть ровнее, Чонгук медленно, очень нежно ослабил хватку. Он взял его за плечи и мягко отодвинул, чтобы посмотреть ему в лицо.    Чимин поднял на него глаза. Они были мокрыми от дождя и слёз, красными, бесконечно уставшими. В них читался стыд за эту слабость. — Прости… — прошептал он хрипло, пытаясь отвести взгляд. — Я не должен был… — Замолчи, — тихо, но твёрдо сказал Чонгук. Его голос был не таким, каким его знал Чимин. В нём не было надменности. Он был спокойным, глубоким.    И тут Чонгук сделал нечто, от чего у Чимина перехватило дыхание. Он не стал утешать словами. Не попытался снова обнять. Он снял с себя уже промокший пиджак, оставшись в белой рубашке, и накинул этот пиджак на плечи Чимина поверх промокшей куртки. Затем наклонился, поднял упавший зонт и снова накрыл им Чимина, полностью игнорируя себя. — Ты промок и замёрз. Мы не можем оставаться здесь. Он вытащил из кармана брюк ключи от машины и взял Чимина за руку. — Поедем. Сначала ко мне.Ты переоденешься, выпьешь что-то горячее. Потом… потом решим, что дальше.    Чимин смотрел на него, совершенно ошеломлённый. Он ожидал… чего? Слов жалости? Молчаливых объятий.Но он увидел ответственность. Чонгук вёл себя не как мальчишка или одержимый преследователь, а как… взрослый человек, взявший на себя заботу о ком-то, кто в беде. В его глазах читалась ясная, непоколебимая решимость: «Сейчас главное — твоё физическое состояние. Всё остальное подождёт».    Это было так неожиданно, так не вязалось со всем, что Чимин знал о Чонгуке, что он не нашёл в себе сил сопротивляться. Он просто позволил вести себя к машине, чувствуя на плечах тяжёлый, мокрый, но бесконечно ценный в этот момент пиджак, и под куполом зонта, который защищал только его одного. В этом простом, практичном поступке было больше искренности и силы, чем в тысячах извинений или страстных поцелуях. Чонгук показал свою новую сторону: сторону защитника. И для Чимина, который всю жизнь был защитником для других, это оказалось самым шокирующим и самым нужным открытием в этот промозглый, безнадёжный день.      Чонгук усадил Чимина на пассажирское сиденье, пристегнул его ремень. Сам сел за руль, и привычный, мощный рёв двигателя разорвал тишину салона. Чимин вздрогнул. Это был не испуг, а нервная реакция истощённой системы на любой резкий стимул.Чонгук мгновенно повернулся к нему, его рука замерла на рычаге коробки передач. — Чимин? Ты в порядке? — его голос прозвучал приглушённо в замкнутом пространстве.     Чимин, не глядя на него, тихо кивнул, прижавшись лбом к холодному стеклу окна. Вид был неважен. Он просто уставился в бегущие за каплями дождя размытые огни города.Чонгук не настаивал. Он тронулся с места, и машина плавно выплыла в вечерний поток. В салоне было тихо, только шум мотора да стук дворников о стекло. Тёплый воздух из дефлекторов начал постепенно отогревать промокшую одежду Чимина, но холод внутри таял куда медленнее.Они ехали, не сказав ни слова. Вечерний Сеул мелькал за окном — неоновая вакханалия, абсолютно чужая и безразличная к боли внутри этой тихой, роскошной машины.Потом Чонгук неожиданно свернул к обочине в тихом переулке, остановил машину и, не говоря ни слова, вышел. Он оставил двигатель работать, чтобы тепло не ушло.Чимин даже не обернулся. Ему было всё равно. Через пять минут дверь со стороны водителя открылась, впустив порцию влажного холодного воздуха, и снова закрылась. Чонгук сел на своё место. И протянул Чимину что-то.Чимин медленно оторвал взгляд от окна.В руке у Чонгука был картонный стаканчик. От него шёл слабый пар. — Возьми, — тихо сказал Чонгук. — Осторожно, горячее. Чимин тупо посмотрел на стакан, потом на Чонгука. Его мозг, заторможенный горем, с трудом обрабатывал информацию. Зачем? Что это? — Это… какао, — добавил Чонгук, как будто читая его мысли. — Сахар уже добавлен. Должно согреть. Чимин медленно, будто его пальцы были деревянными, взял стаканчик. Тепло моментально просочилось сквозь картон в его ледяные ладони, заставив их дрогнуть уже не от холода, а от этого неожиданного, простого тепла. Он поднёс его к лицу, вдохнул знакомый, уютный, детский запах шоколада и молока. Запах, который не ассоциировался ни с чем плохим. Запах, который мог быть дома, если бы дома были другие.Он поднял глаза на Чонгука. Тот смотрел на дорогу вперёд, не давя взглядом, но угол его глаза выдавал напряжение — ждал ли он реакции? Боялся ли, что это будет воспринято как подачка? Чимин ничего не сказал. Он просто сделал маленький глоток. Горячая, сладкая жидкость обожгла горло и разлилась теплом по груди, пробиваясь сквозь ледяную скорлупу. Это было так просто. И так невероятно… заботливо. Он не сказал «спасибо». Он просто держал стаканчик в обеих руках, согревая их, и снова повернулся к окну. Но на этот раз в его позе было чуть меньше окаменелого отчаяния. Было принятие этого тепла. Это маленького, немого акта доброты в мире, который только что отнял у него всё.Чонгук, увидев, что он пьёт, почти незаметно выдохнул и снова тронулся в путь. Он не спрашивал, вкусно ли. Он просто вёз его домой, в тепло, а в машине теперь пахло дождём, дорогой кожей и сладким какао — странной, но удивительно успокаивающей смесью.     Машина плавно въехала за кованые ворота и по гравиевой дорожке подкатила к освещённому фасаду особняка, больше похожего на дворец. У Чимина в горле встал ком. Это было не восхищение. Это был ужас. Осязаемое, каменное воплощение того мира, который всегда давил на него сверху. Каждый освещённый окно, каждый ровно подстриженный куст кричал о деньгах, власти и недоступности. Чонгук, кажется, почувствовал его напряжение. —Отец в отъезде, — тихо сказал он, выключая двигатель. — Бабушка, наверное, уже спит. Нас не побеспокоят. Он вышел, обошёл машину и открыл дверь для Чимина, держа над ним зонт. Чимин выбрался, чувствуя себя незваным, чужим призраком в этом безупречном царстве. Вестибюль встретил их гробовой тишиной и запахом свежих цветов. Навстречу вышла немолодая женщина в строгой форме — экономка. Её взгляд на Чимина был профессионально бесстрастным. — Госпожа Ким уже отдыхает, молодой господин. Вам что-нибудь потребуется? — Нет, Сунхи, спасибо. Мы ни в чём не нуждаемся, — ответил Чонгук, и его тон был непривычно мягким, вежливым с прислугой. — Пожалуйста, не беспокойтесь. Он повёл Чимина по мраморной лестнице наверх. Их шаги были бесшумными на толстом ковре. Комната Чонгука была огромной. Она не казалась пустой клеткой. Приглушённый свет, зажжённый, видимо, заранее, создавал в ней тёплую, уютную атмосферу. — Это… для тебя, — Чонгук подал на одежду, немного смущённо. — Твоя промокла. Ванная там. Можешь принять душ, если хочешь. Горячая вода поможет.     Чимин стоял посреди комнаты, ошеломлённый. Он молча взял одежду и прошёл в ванную. Пространство было размером с всю его квартиру всё блестело. Он быстро скинул мокрую, грязную одежду и встал под почти обжигающие струи воды. Слёзы и холод дня смывались в слив. На несколько минут он просто стоял, закрыв глаза, позволяя теплу разморозить тело.Когда он вышел, он застал Чонгука за простым, бытовым действием. Тот стоял у небольшого столика и наливал в две чашки что-то из термоса. На подносе лежали простые бутерброды. Увидев Чимина, Чонгук обернулся. — Я подумал, ты, наверное, не ел. Простой куриный бульон. Лёгкий. И сэндвичи. Ешь, сколько сможешь.    Он не заставлял. Не уговаривал. Просто поставил поднос на низкий столик рядом с диваном и отступил, давая пространство. Чимин подошёл и сел. Запах бульона был не навязчивым, а успокаивающим. Он взял чашку. Теплота проникла в ладони, в грудь. Он сделал глоток. Простой, чистый вкус. Он не ел с утра. Его желудок, сжатый в комок от горя, понемногу начал принимать пищу.Он ел молча. Чонгук сидел в кресле напротив, не приставая с вопросами, не пытаясь заполнить тишину. Он просто был там. И в этой тихой, почти домашней обстановке, среди немыслимой роскоши, случилось чудо. Боль, огромная и всепоглощающая, на несколько минут отступила. Не исчезла, нет. Она просто притихла, придавленная простыми, понятными вещами: теплом, чистотой одежды, вкусом еды, тихим присутствием другого человека, который не требовал ничего, а просто… заботился.Чимин поднял глаза и посмотрел на Чонгука. Тот сидел, откинув голову на спинку кресла, его лицо в мягком свете лампы было усталым, но спокойным. В его позе не было ни тени того высокомерного, скучающего мажора. Он был просто… человеком. Милым. Заботливым.И на эти несколько минут, пока он пил бульон и смотрел на него, Чимин забыл. Забыл о свежей могиле. Забыл о пустой комнате. Забыл о том, кто они такие и откуда. Было только тепло, тишина и это странное, необъяснимое чувство, что в самом сердце вражеской территории он нашёл единственное безопасное место на земле.      Шум душа из-за двери ванной стал единственным звуком в комнате. Чимин допил бульон, поставил чашку и, наконец, позволил себе осмотреться.Его взгляд скользил по дизайнерской мебели, огромному телевизору, игровой консоли — ожидаемым атрибутам богатого подростка. Но потом он начал замечать другое. Книги. Не просто редкие подарочные фолианты для вида. На полке у окна стояли зачитанные, с закладками, книги по истории искусства, психологии, даже несколько по социальному неравенству. Одна была открыта на главе о бедности в мегаполисах. Фотографии. Не гламурные снимки на яхтах. Несколько кадров в простых рамках: маленький Чонгук с суровой, но улыбающейся женщиной в саду; он же, лет десяти, с грустными глазами на фоне огромного, пустого праздничного стола; и одна, совсем недавняя — Чонгук в художественной мастерской, весь в краске, с сосредоточенным видом, которого Чимин никогда не видел. Холст на мольберте в углу, накрытый тканью. Рядом — палитра с засохшими красками. Чимин никогда не слышал, чтобы Чонгук говорил о рисовании.Простые вещи. На прикроватной тумбочке лежал тот потрёпанный блокнот, что продаётся в школьном киоске, а рядом — дорогая ручка. Из-под кровати выглядывала мятая футболка с названием какой-то инди-рок группы, о которой «крутой» Чонгук, по идее, не должен был знать. И самое главное — порядок. В комнате не было беспорядка от развлечений. Была какая-то… стерильная, почти печальная организованность. Как будто всё было расставлено не по желанию, а по чьему-то приказу, и владелец боялся нарушить этот порядок. Единственный «хаос» исходил от творческого уголка с красками и от зачитанных книг.     Чимин встал и подошёл к полке. Он взял в руки ту самую книгу о социальном неравенству. На полях были пометки. Аккуратные, чёткие. Не цитаты, а вопросы: «Почему система не меняется?» «Что чувствует человек, у которого нет выбора?». В одной из глав, посвящённых детскому труду, кто-то с силой подчеркнул абзац и поставил на полях восклицательный знак.У Чимина перехватило дыхание. В школе Чонгук был циником, насмешником, тем, кто использовал своё положение, чтобы давить других. Он был маской, холодной и блестящей.А здесь, в этой комнате, жил кто-то другой. Задумчивый. Возможно, одинокий. Интересующийся миром, который он, казалось, презирал. Творческий. И явно несчастный в этой золотой клетке, которую он так и не смог превратить в дом. Шум воды прекратился. Чимин быстро поставил книгу на место и отошёл к дивану, чувствуя себя свидетелем чужой тайны. Его представление о Чон Чонгуке дало глубокую трещину. Это не было оправданием его поступков. Но это было объяснением. Грустным и сложным. Дверь ванной открылась, и вышел Чонгук в простых спортивных штанах и футболке, с мокрыми волосами. Он выглядел ещё моложе, проще. Увидев, что Чимин смотрит на него, он на мгновение замер. — Всё в порядке? — спросил он, его голос был тише обычного. Чимин кивнул, не в силах пока выдать то смятение, что царило у него внутри. «Кто ты на самом деле?» — пронеслось у него в голове. И впервые этот вопрос не звучал как обвинение. Он звучал как начало чего-то нового. И пугающего.      Чимин поставил пустую чашку и встал. Сон клонил его, тело, отогревшееся и накормленное, требовало отдыха, но разум протестовал. — Мне нужно домой, — сказал он тихо, но твёрдо, глядя куда-то мимо Чонгука. — Нет, — ответил Чонгук сразу. — Ты не поедешь ночью один в такую погоду.Оставайся. Переночуешь тут. — Я не могу, — Чимин попытался возразить, но в его голосе не было сил. — Это не правильно , тут не мое место. — Сегодня это твоё место, — Чонгук перешёл через комнату и встал между ним и дверью. — Поспи на кровати. Я буду на диване. Утром уйдешь если хочешь.    Начался тихий, почти беззвучный спор, в котором не было слов, только взгляды. Чимин пытался протестовать уставшим качанием головы, Чонгук отвечал непреклонным взглядом. Усталость, накатившая на Чимина после адреналина и горя, была сильнее его воли. Его веки становились тяжелыми, плечи опускались.В конце концов, он просто махнул рукой, сдаваясь, и, не дойдя до огромной кровати, рухнул на широкий, мягкий диван у стены. Он хотел лишь прилечь на минутку, чтобы собраться с мыслями и силами для спора. Но едва его голова коснулась мягкой подушки, а тело утонуло в плюше, сознание начало стремительно уплывать. Тепло, тишина и невероятная, непривычная безопасность места сделали своё дело. Через несколько глубоких вдохов его дыхание стало ровным, а лицо расслабилось, сгладив морщины боли. Чонгук стоял и смотрел. Он подождал минут пять, убедившись, что Чимин действительно спит. Потом подошёл ближе, на цыпочках.При свете единственной торшера Чимин казался хрупким. Его чёрные ресницы лежали на бледных щеках, губы были слегка приоткрыты. Всё напряжение, вся железная воля, что обычно сквозила в каждом его движении, испарились. Он был просто уставшим мальчиком. И невероятно красивым в этой своей беззащитной искренности. Чонгук затаил дыхание. Он не мог наглядеться. Его сердце сжалось от чего-то острого и тёплого одновременно — от жалости, от вины, от этого странного, щемящего чувства.Он знал, что диван неудобен для полноценного сна. Осторожно, боясь разбудить, он наклонился. Одну руку подсунул под его колени, другую — под лопатки. Чимин был лёгким, слишком лёгким для своего роста. Чонгук без усилия поднял его.Чимин что-то пробормотал во сне и инстинктивно прижался к источнику тепла, уткнувшись носом в шею Чонгука. Тот замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Потом медленно, шаг за шагом, перенёс его через комнату и так же бережно уложил в центр своей огромной кровати. Поправил подушку под его головой, натянул на него мягкое одеяло.Чимин устроился удобнее, вздохнул глубоко и погрузился в сон ещё глубже.Чонгук присел на край кровати, позволив себе эту минуту. Он смотрел, как поднимается и опускается грудь Чимина под одеялом, как тень ресниц дрожит на скулах. Он любовался им как чем-то хрупким и драгоценным, что доверилось ему в самую тёмную ночь.Он протянул руку, чтобы поправить одеяло, но остановился в сантиметре от его волос. Не посмел прикоснуться. Вместо этого он просто просидел так ещё несколько минут, охраняя его сон в этой тихой, роскошной комнате, которая впервые за долгое время не казалась ему тюрьмой, а стала убежищем — для них обоих.Потом он тихо встал, погасил свет и улёгся на диван, на то место, где только что спал Чимин. Оно ещё хранило его тепло. И Чонгук закрыл глаза, слушая в темноте ровное дыхание со своей кровати, чувствуя странное, непривычное спокойствие.