Грань клинка

***

                     Тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь заляпанное грязью окно заброшенного склада, выхватывая из мрака лицо Бу Сынквана. Он стоял, прислонившись к ржавой балке, с сигаретой в тонких пальцах. Дым смешивался с паром от дыхания в ледяном воздухе. Он ждал. Знал, что тот придет. Шаги прозвучали глухо, без эха. Из тени возникла высокая, прямая фигура в длинном полицейском плаще, без знаков отличия. Су Минхао. Его лицо было высечено из гранита, лишь в глазах, темных и бездонных, плескалось что-то живое, опасное. — Ты опоздал, инспектор, — голос Сынквана был ровным, с легкой насмешкой. — У меня горят дела. Не все могут позволить себе роскошь патрулировать пустые склады. Минхао подошел ближе. Расстояние между ними сократилось до опасного. Он мог бы арестовать его. Должен был. Вместо этого он выхватил у него сигарету и бросил на пол, раздавив каблуком. — Курить вредно, Сынкван. Особенно, когда врешь. — А кто сказал, что я вру? — Сынкван улыбнулся, и в этой улыбке была вся ядовитая прелесть ночного цветка. — Твои глаза. Они всегда выдают тебя. Даже когда твой язык говорит правильные слова, — Минхао сделал еще шаг, его плащ почти касался куртки Сынквана. — Где он? — Кто? — Не играй с огнем. Якудза, которого я ищу. Твой… коллега. Он устроил резню в порту. Трое мертвых. Сынкван пожал плечами, делая вид, что ему скучно. — В порту каждый день кто-то кого-то режет. Это дурной тон — вешать всех собак на моих работодателей. Может, это был ваш? Какой-нибудь одичавший коп с расстроенными нервами? Удар был стремительным. Минхао прижал его к балке, его предплечье уперлось в горло Сынквана. Не чтобы задушить, а чтобы напомнить, кто сильнее. — Я не шучу. Он убил ребенка. Девочку. Она просто оказалась не в том месте. На секунду в глазах Сынквана мелькнуло что-то, кроме насмешки. Что-то быстрое, темное. Боль? Нет. Скорее, досада. Досада на неопытного подчиненного, устроившего лишний шум. — Не в том месте и не в то время, — поправил он, его голос стал тише. — Жизнь несправедлива, инспектор. Вы, хранители закона, должны бы это знать лучше всех. — Где он, Сынкван? — Минхао надавил сильнее, и Сынкван кашлянул. — И что? Сдашь его? Посадишь? А потом твой начальник получит звонок, и этот ублюдок выйдет за недостатком улик, а я… А я буду платить за твою принципиальность своей шкурой. — Ты думаешь, мне не все равно? — прошептал Минхао, и его лицо наконец исказила гримаса настоящей, неподдельной муки. Их диалоги всегда были дуэлью. Каждое слово — укол рапиры. Каждая пауза — занесенный нож. — Мне плевать, все равно тебе или нет, — ответил Сынкван, но его руки поднялись и схватили Минхао за запястья. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. — Ты живешь в своем черно-белом мире. Я — в сером. И в моем мире выживает тот, кто не цепляется за призраки. — Призраки? — Минхао рассмеялся, и его смех прозвучал дико в этой пустоте. — Ты для меня не призрак, Сынкван. Ты… Ты болезнь. Язва, которая не заживает. — Тогда отрежь, доктор, — Сынкван притянул его ближе, их лбы соприкоснулись. — Или хватит духа на это? Их первый поцелуй в тот вечер был не поцелуем. Это было сражение. Минхао набросился на его губы с яростью отчаяния и ненависти к самому себе. Это был укус, попытка переломить кость, вырвать признание силой. Сынкван отвечал с той же яростью, его зубы царапали губы Минхао до крови, его язык был таким же агрессивным и требовательным. Они дрались, как звери в клетке, а их поцелуй был лишь еще одной формой насилия, которую они не могли друг другу причинить по-настоящему.

Когда они оторвались, у обоих на губах алела кровь. — Ненавижу тебя, — выдохнул Минхао, но его руки уже срывали с Сынквана куртку. — Знаю, — Сынкван запрокинул голову, обнажая горло, как бы приглашая его снова сжать его. — Это единственное, что делает тебя живым. Минхао отшвырнул его прочь, и Сынкван ударился спиной о груду пустых ящиков. Прежде чем он успел опомниться, Минхао был уже на нем. Он не тратил времени на нежности. Его руки грубо расстегнули джинсы Сынквана и стащили их вниз вместе с трусами. Свои он лишь расстегнул, освобождая себя. Лубриканта не было, не было и времени. Только ярость. Только боль. — Минхао… — имя прозвучало как предупреждение и как мольба. В ответ Минхао плюнул в ладонь, смазал себя и грубо вдавил два пальца в него. Сынкван вскрикнул, его ногти впились в гнилое дерево ящиков. Боль была обжигающей, унизительной. Именно такой, какой он и жаждал. — Это то, чего ты хотел? — рычал Минхао, вводя пальцы глубже, готовя его с жестокой поспешностью. — Чтобы я стал таким же животным, как ты? — Ты… всегда им был… — Сынкван выгнулся, его дыхание свистело. — Просто… боялся в этом признаться… Минхао вынул пальцы и, приподняв его за бедра, вошел в него одним резким, разрывающим движением. Сынкван закричал — тихо, сдавленно, как раненый зверь. Минхао не дал ему опомниться. Он начал двигаться сразу — грубо, глубоко, без ритма, подчиняясь только слепой ярости и еще более слепой страсти. Он держал его на весу, прижав к ящикам, его мускулистые руки легко удерживали вес Сынквана. Каждый толчок был наказанием. За ложь. За предательство. За то, что он не может его отпустить. За то, что он сам стал заложником этой связи. — Скажи, что ты пользуешься мной, — приказал Минхао, его губы были у самого уха Сынквана. — Скажи, что это всего лишь игра. — Нет… — простонал Сынкван, его тело бессильно покачивалось в такт этим безжалостным толчкам. — Скажи! — Минхао вогнал в него себя еще глубже, и ящики под ними затрещали. — Нет! Это не игра! — крик Сынквана сорвался с губ, непроизвольный, вырванный болью и наслаждением. Эта искренность, вырванная силой, ошеломила Минхао. Его движения стали еще яростнее, почти отчаянными. Он одной рукой продолжал держать его, а другую обвил вокруг его горла. Не сжимая, просто ощущая пульс, бьющийся в тонкой шее под его пальцами. Угроза была очевидной. Смертельная. И невероятно возбуждающая. — Я мог бы… — прошептал Минхао, его губы коснулись его виска. — Сейчас. Один рывок. И все кончено. — Сделай это, — выдохнул Сынкван, его глаза были закрыты, на ресницах выступили слезы от боли и экстаза. — Или заткнись и трахни меня как следует, герой. Минхао зарычал и ускорился, его бедра бились о его плоть с такой силой, что на коже проступали синяки. Рука на горле Сынквана сжалась чуть сильнее, перекрывая кислород на секунду. Сынкван почувствовал головокружение, пятна перед глазами. И в этом пике страха и удушья его тело взорвалось оргазмом, содрогаясь в немом крике. Спазмы, сжимавшие его внутри, стали последней каплей для Минхао. Он с глухим стоном излился в него, глубоко, будто пытаясь отравить его собой. Он отпустил его горло, и Сынкван рухнул на ящики, давясь воздухом. Минхао отступил, его тело было покрыто потом, грудь вздымалась. Он смотрел на Сынквана, который лежал в грязи и щепках, его одежда была смята, на шее алел свежий след от его пальцев. Молчание было оглушительным. Где-то за стеной завывала сирена. Их мир. Сынкван медленно поднялся, его движения были скованными, болезненными. Он поправил одежду, не глядя на Минхао. — Старый порт. Ангар №7. Он прячется там, — его голос был хриплым, сорванным. — У него заложники. Двое рабочих. Минхао, все еще приходя в себя, кивнул. Информация. Цена, которую он только что заплатил. Или получил. — Почему? — спросил он. — Почему ты сказал? Сынкван наконец посмотрел на него. В его глазах не было ни насмешки, ни ненависти. Только усталая, бесконечная пустота. — Потому что девочка. Она продавала цветы у входа в порт. Иногда улыбалась мне. Он развернулся и пошел прочь, хромая, растворяясь в темноте другого выхода со склада. Минхао остался один. Он поднял с пола смятую пачку сигарет Сынквана, ту, что выбросил. Достал одну, закурил. Дым щипал легкие. Он смотрел в ту сторону, куда ушел Сынкван. Он получил то, за чем пришел. Имя. Местоположение. Он спасет заложников. Поймает преступника. Но он знал, что проиграл. Проиграл эту дуэль. Потому что, слушая отдаляющиеся шаги Сынквана, он понимал — он не сможет жить в этом черно-белом мире. Не теперь. Не после того, как снова прикоснулся к его серости, к его яду, к его сути. Финал был не в аресте и не в смерти. Он был в одиночестве на рассвете, с пачкой чужих сигарет в кармане и вкусом крови на губах. В понимании, что самая сложная схватка — не с преступником, а с самим собой. А самый опасный враг — это тот, чье отсутствие причиняет больше боли, чем его присутствие.                     

***