Let me go so I can stay

      Вергилий однажды сказал – «Omnia vincit amor, et nos cedamus amor». Так вот, Дэниел Арлингтон считал, что это полнейшая чушь.       Любовь.       Слово, которое для маленького Дэнни ощущалось горьким привкусом на языке, комом в горле, неровным дыханием и запутанными мыслями. Слово чуждое и пустое. Чувство бесполезное и иррациональное, не приносящее ничего хорошего. Пустая болтовня, лживые фразы и пёстрый фарс.       Любовь никогда не казалась Дэнни настоящей. Фоновый шум, помехи, разводы и неровные линии.       Слишком уж рано Дэнни понял, какую боль эта самая Любовь причиняет. И боль эта похуже сломанных костей, содраной кожи и гнойной язвы. А раны никогда не затягиваются, остаются уродливыми шрамами и напоминают о себе фантомными болями.       Гэлакси Стерн однажды сказала – «Mors irrumat omnia». Вот именно с этим поспорить было нельзя. Грубая, неровная, неприятная правда.       Но Смерть была честнее Любви.       Со Смертью все было четко и понятно. Дэнни всегда умел смиряться и отпускать. Со временем воспоминания становились похожи на замылённые фотографии, выцветшие, блеклые и убранные в самый дальний ящик в кладовке.       А когда Дэнни вырос...       Ничего не изменилось.       Любовь была ошибкой, лишним знаком препинания, неверным символом, портящей всё цифровой в идеальной формуле.       А потом в его жизни появилась Ровена Рассел и всё изменилось.       Вселенная не схлопнулась, мир не перевернулся, а его жизнь не обрела красок. Всё просто превратилось в хаос, звуки слились в неразборчивую какофонию, а самого Дэниела словно пропустили через мясорубку.       И с того самого дня, когда она появилась на пороге его дома, всё вокруг него горит ярким пламенем. И сто́ит на пепелище прорасти цветам, они тут же сгорают вновь.       Это доводило Дарлингтона до сбивчивого дыхания, до дрожащих пальцев, до ноющей боли во всём теле. Дэниел слышал хруст собственных рёбер. Чувствовал как нежные руки Ровены сначала ласково поглаживают грудную клетку, а потом впиваются до боли. Оставляют синяки и кровавые отметены. Он чувствовал, как одним лёгким и точным движением она вспарывает его и выворачивает наизнанку.       Она целовала и тут же оставляла царапины. Она ласкала и тут же наносила удар. Она ворковала ему на ухо, а через секунду шептала о смерти.       Его смерти.       Она убивала, а потом воскрешала. Она колечила, а затем помогала сломанным костям срастись. Она разрезала, а потом неумело сшивала неровными стяжками.       Замкнутый круг.       Но самое главное – Ровена Рассел обращала всё в хаос. Рушила все его планы, заставляла изменять принципам и ставить на кон всё.       Неважно чего хотел Дэнни.       Её желание для него закон.       Она – еще одно отклонение от привычной системы: хаотичный, непоследовательный, неровный зигзаг на идеально белом листе.       И тут Дарлингтон вспомнил кусочек из дурацкой притчи, которую Ровена ему как-то рассказала, как обычно щебеча и ярко улыбаясь:       «Вот только любовь найти не могли. СУМАСШЕСТВИЕ искало за каждым деревом, в каждом ручейке, на вершине каждой горы и, наконец, оно решило посмотреть в розовых кустах, и когда раздвигало ветки, услышало крик. Острые шипы роз поранили ЛЮБВИ глаза.       СУМАСШЕСТВИЕ не знало, что и делать, принялось извиняться, плакало, молило, просило прощения и в искупление своей вины пообещало ЛЮБВИ стать ее поводырем.       И вот с тех пор, когда впервые на земле играли в прятки, ЛЮБОВЬ слепа и СУМАСШЕСТВИЕ водит её за руку.»       Очередная глупость да и только.       Сопливая история, обращённая в красивые слова. Но Ровене она нравилась, а Дэниел... Он просто закатывал глаза и фыркал, слушая какой он циничный.       На самом же деле Дэнни просто слеп, а Ровена водит его за руку.       Ровена Рассел не была обычной.       Она была подобна зигзагу – резкому, непредсказуемому, нарушающему все линии.       В её мире не было правил, были только возможности.       Она жила с интенсивностью лесного пожара, сжигая настоящее в яркой вспышке смеха и безрассудства, не задумываясь о завтрашнем пепле. Она была тем хаосом, который Дэниел так отчаянно пытался упорядочить, и той свободой, о которой он даже не смел мечтать.       Для него Ровена Рассел была аномалией, сбоем в безупречном коде его реальности. Её смех звучал громче, чем позволяли приличия, её планы рождались из искры и ветра, а присутствие переворачивало любой, даже самый выверенный его день с ног на голову.       Она не вписывалась, не подчинялась и не просила разрешения.       Она просто врывалась, словно ураган в библиотеку, и Дэниелу оставалось только собирать разбросанные ею книги и пытаться залатать дыры в стенах своего сердца, которые она оставляла после каждого ухода.       Ровена носила жизнь, как экстравагантное платье, – ярко, небрежно и не боясь его испачкать. Её слова были быстры и остры, поступки – непредсказуемы, а мораль – гибкая и ситуативная. Она была воплощением «что, если?» и «а почему бы нет?». Мир был её игровой площадкой, а люди – декорациями, и лишь для одного человека она становилась главной загадкой, которую он не в силах был разгадать, но и отказаться от поисков ответа – тоже.       Ровена Рассел не была обычной.       Она была живым оксюмороном: катастрофа, на которую нельзя не смотреть, и грация в падении. Взрыв шампанского в тихой комнате. Она не шла по жизни – танцевала по краю, и Дарлингтон всегда стоял рядом, готовый поймать, зная, что сам он в этой пьесе давно уже был и страховкой, и сценой, и зрителем, молящим то ли о финале, то ли о продолжении.       Быть с Ровеной мучительно больно, не быть с ней вовсе ещё больнее. На вопрос что лучше, у Дэниела ответа нет, как и на то, почему он каждый чёртов раз ведётся на все её слова.       Всё, что она ему говорит – сплошная ложь. От и до. От первой до последней буквы. Фальшивая интонация, фальшивая улыбка, фальшивое прикосновение.       Но Дэнни просто слеп, а Ровена водит его за руку.       Она дарит ему крылья, а потом вырывает их с костями. Она целует нежно, запуская руку под рубашку, а потом прикусывает его губы до крови и царапает кожу. Она говорит, что выбирает его, а потом идёт на свидание с другим парнем. Она говорит, что не сделает себе больно, а потом тушит окурок об своё запястье, наслаждаясь его реакцией.       Всё это походило на его личный круг Ада, на персональное наказание, на самый худший кошмар. Но стоило только Ровене улыбнуться, едва коснуться его руки и просто сделать вид, что сегодня она выбрала его, и все это превращалось в Эдемов сад, в благословение, в самый прекрасный сон.       Но Смерть по-прежнему была честнее Любви.       У Смерти было мужество прекратить страдания, оставить всё в одном мире и начать в другом. Смерть давала освобождение и опустошение. А Любовь причиняла только боль. Мучительную и непрекращающуюся.       – Эй, долго ты будешь пялиться в телефон? – голос Алекс звучит где-то совсем рядом, вытягивая Дарлингтона из мыслей. – Что, твоя подружка прислала тебе голые фотки?       Дэниел поднимает глаза от давно погасшего экрана телефона. Куча отправленных им сообщений и исходящих вызовов остаются без ответа. Ровена никогда не отвечает если сама этого не хочет, вынуждая его каждый раз сходить сума и изъедать себя мыслями.       Алекс, садится рядом, громко отодвигая стул и бесцеремонно беря в руки его телефон. Экран снова включается и, введя пароль, девушка пробегается взглядом по написанному, а потом хмыкнув, возвращает Дарлингтону телефон.       – Ты безнадёжен – произносит Стерн, качая головой – Нет, ты просто жалок, Дарлингтон. – её колючий взгляд больно цепляет его задетую гордость.       – А ты бесцеремонная невежда, Стерн. Ни стыда ни совести.       – Не удивил. Сказал бы что-нибудь новое, я и без тебя это знаю – хмыкнула девушка,продолжая его разглядывать. – Если честно, хоть ты, конечно, и не спрашивала, но то, что между вами происходит – дерьмо полнейшее, Дарлингтон. Твоя принцесса вертит тобой как хочет, а ты каждый раз срываешься по первому зову и бежишь как собака, виляя хвостом. Всё это... – Алекс вяло отдирала с ногтей чёрный лак когда Дэниел её перебил.       – Дерьмо? – хмыкнул он, откидываясь на спинку стула. – Не удивила. Сказала бы что-нибудь новое, я и без тебя это знаю – Дэнни отложил телефон в сторону и посмотрел на Алекс.       – Ты действительно безнадёжен – резюмировала Стерн, явно прикусывая язык, чтобы не сказать лишнего.       Дарлингтон встретился с угольно-черными глазами Алекс. В них читалась вся тяжесть мира, который она несла на своих хрупких плечах.       Гэлакси Стерн. Алекс.       И глядя на нее, Дэнни с болезненной ясностью осознал разницу.       Ровена была пожаром – яростным, неконтролируемым, жалящим дымом в легкие и ослепляющим пламенем. Она сжигала дотла, оставляя после себя лишь пепел воспоминаний и ожоги на душе. Она требовала действия, немедленной реакции, безумства.       Алекс же была тишиной после бури. Глубокой, пронзительной, холодной. Не пустотой, а насыщенным, тяжелым молчанием, в котором слышался шепот призраков и скрип осиного колеса. Она не горела – она тлела изнутри, ровным и неугасимым светом, способным осветить самые мрачные уголки этого потустороннего мира. С ней не хотелось бежать сломя голову навстречу неизвестному. С ней хотелось стоять. Стоять спиной к спине в кромешной тьме и знать, что ты не один, что эта стена выдержит.       Ровена врывалась в его жизнь с грохотом падающей мебели и визгом шин. Алекс просто появлялась – неслышной тенью, и его мир уже не мог быть прежним.       Одна была хаосом, который он пытался обуздать из любви. Другая – порядком, который он пытался постичь из долга. Ирония судьбы заключалась в том, что хаос был для него Раем, а порядок – Адом.       Ровена требовала, чтобы он жил для нее. Алекс нуждалась в том, чтобы он выжил вместе с ней.       «Ровена была бы еще одним отклонением, которое я с радостью принял бы в своей системе» — подумал он, глядя на Алекс.       Гэлакси Стерн – это сама система. Новая, чужая, смертельно опасная.       Во взгляде Алекс Дэниел прочел понимание. Они были разными полюсами одного магнита — обреченные притягиваться к тому, что их в конечном счете разрушает.       Для него этим полюсом всегда будет Ровена.       Но здесь и сейчас, с Алекс, он нашел нечто иное. Не любовь, что разбивает сердце, а верность, что скрепляет душу.       Дарлингтон поднялся и двинулся в сторону кухни. Нащупал выключатель и подошёл к недавно закипевшему чайнику. Он разлил по кружкам дымящийся кофе, этот нехитрый ритуал давал ему передышку, чтобы собраться с мыслями.       А мысли, как назойливые мухи, сновали вокруг одного имени.       Ровена.       Глядя на Алекс, на её собранную, отстранённую позу, он с новой силой осознавал пропасть между ними. Алекс была как древний манускрипт – полный тайн, написанный на мёртвом языке, требующий изучения, расшифровки. С ней нужно было работать, договариваться, выживать.       А Ровена... Ровена была вихрем. Неслась по жизни, сметая всё на своём пути, и он годами бежал за этим вихрем, подбирая осколки её безумия, потому что внутри этого шторма он чувствовал себя... живым.       По-настоящему.       Не выживающим, как с Алекс, а живым.       Ровена была его самой прекрасной ошибкой, его личным проклятием и самым сладким ядом. И сейчас, в тишине этой квартиры, под тяжёлым взглядом Стерн, он сдался перед очевидной, горькой правдой.       Ровена – та самая.       Та самая, чьё имя было вписано в его ДНК красными чернилами. Та самая, ради чьей улыбки он готов был снова и снова распахивать душу, зная, что её растопчат и отбросят в сторону. Та самая, чей уход оставлял после себя не тишину, а оглушительный рёв пустоты.       – Дарлингтон, – голос Алекс, ровный и лишённый эмоций, вернул его в комнату. – Нам нужно обсудить Лету. Доус говорит...       Он не услышал, что говорит Доус.       Звонок телефона, раздавшийся в этот момент, был как удар хлыста. Он знал эту мелодию. Установил её специально для одного контакта.       Он посмотрел на экран.       Ровена.       Сердце ёкнуло, предвосхищая боль.       Внутри все сжалось, а горячее кофе обожгло горло. В голове словно поселилась тысяча демонов, скребущая когтями по черепной коробке. Все, приходящие на ум слова, слились в бессвязную кучу.       – Прости, – буркнул он Алекс, и его палец уже тянулся к кнопке принятия вызова.       Из трубки донеслась не речь – рыдания, прерывистые, захлёбывающиеся. Тот звук, от которого у него похолодело всё внутри.       – Дэнни... – её голос был искажён всхлипами. – Он... он просто ушёл! Бросил меня посреди этого дурацкого клуба... одна... все смотрят... Я не знаю, что делать...       Дарлингтон закрыл глаза, сжимая телефон так, что костяшки побелели. В голове сразу пронёсся вихрь мыслей и ни одна из них не была «оставить все как есть и просто сбросить».       Потому что Дэнни просто слеп, а Ровена водит его за руку.       – Где ты? – его собственный голос прозвучал приглушённо.       – У «Клуба Калигары»... на улице, мне холодно... Дэнни, пожалуйста...       – Стой там. Не двигайся. Я уже еду.       Дэниел убрал телефон от уха и поднялся, забыв о кофе, о Лете, о тёмных глазах, пристально наблюдавших за ним.       – Дарлингтон, – снова произнесла Алекс. В её голосе не было упрёка. Была усталая констатация факта. – Опять?       Он застыл на полпути к вешалке, не в силах встретиться с её взглядом. Потому что знал, что Алекс скажет. Знал как собственное имя, как алфавит, как защитное заклинание. Алекс всегда говорила одно и тоже.       «Дерьмо»       Но разве Дэниел мог что-то сделать с эти? Разве он мог просто остаться здесь?       Остаться с ней...       Мысль гораздо более инородная, более чуждая чем все остальные. Мысль, которая кажется уродливой в своей неправильности.       Но возможно это было бы самым верным решением.       Единственным верным решением.       – Она в беде. – выдыхает Дарлингтон, задерживаясь с большим трудом.       – Она всегда в беде, – фыркает Алекс без единой нотки сочувствия. – И ты всегда мчишься её спасать. У нас есть работа. Настоящая работа. С мертвецами и демонами.       – Это не займёт много времени, – он уже натягивает пальто, ища в кармане ключи.       Это была ложь, и они оба это знали.       Ложь, звучавшая для него как правда, потому что говорила её не он, а голос Ровены в его голове.       – Конечно, – тихо сказала Алекс, отодвигая свою полную кружку.       Она не смотрела на него больше. Она смотрела в тёмную жидкость, как в гадальную чашу, видя в ней всё тот же предсказуемый финал.       Дверь захлопнулась. Грохот эхом прокатился по тихой квартире.       Дарлингтон захлопнул одну дверь, чтобы врезаться в другую. И только одна из них всегда остаётся открытой.       Чтобы он вернулся.       Чтобы принял единственное верное решение.       Гэлакси Стерн осталась сидеть одна за столом, где минуту назад было двое. Она продолжала смотреть на чашку, гадая каким разбитым Дарлингтон вернётся на этот раз и как сильно она порежет пальцы, пытаясь заново собрать его по кусочкам. Алекс медленно подняла свою кружку и сделала глоток.       Горько.