гниющее нутро

и твои шрамы на твоей спине,

мягкой как бархат спине, кричат,

что надо быть сильнее.

      Энджел почти привык просыпаться от кошмаров в холодном поту, а Хаск почти привык к крикам по ночам, обычно в период от двух до четырёх утра.       Нет, Хаску никогда не было плевать, но что он мог? Что бы он сделал, даже если бы побежал на крики? У него разрывается сердце, так жутко и тихо трескается, что демон начинает верить — сердце у него действительно есть. Так глухо бьётся, так ускоряется рядом с Дастом, так щемит и ломит, когда слышит чужие всхлипы за закрытой дверью.       Хаск дергает правым ухом, замечая как в комнате прямо над его баром Энджи начинает тяжело дышать. Поворачивает голову в сторону настенных часов: 2:51. Всё как обычно. Удивляет, как все постояльцы отеля уже привыкли к громким крикам и шуму среди ночи. Он тяжело вздыхает, ставя натертый до блеска стакан и опирается на стол, обессиленно опуская голову и с каждой секундой все сильнее сжимает тряпку в когтях.

***

— Энтони, — Хаск зовет низко, сладко и тихо. Гладит чужие волосы, пока парень удобно устраивается на чужом плече.       Энджел очень любил проводить свои выходные в компании своей кровати и возлюбленного. Просто лежать на его руке, плечах или груди, чесать за ушами, вызывая довольное мурчанье, или обсуждать что там нового и бесполезного снова придумала Чарли для искупления.       Это было успокаивающе незаслуженно. Даст никогда не признается, что заслужил такое отношение к себе. Да, он часто шутит, что Хаск получил самую желанную шлюху во всем Пентаграмм-Сити совершенно бесплатно, на что сам Хаск ни раз закатывал глаза и недовольно кивал головой в стороны. Ему не нравилось это чертово выражение, которым парировал Энджел, а еще больше ему не нравилось, когда он изображал из себя того, кем не является. Это выводило до желания алкогольной комы. Но Даст не смог, за довольно длительное время, найти ни одного доказательства, что его слова правдивы: то-ли Хаск слишком хорошо скрывал свое восхищение от умений паучка, то-ли это действительно была любовь. Он всегда обращался с ним настолько учтиво и нежно, что заставлял рыдать в подушку.       Это не Хаск не заслужил Энджела, это Энджел не заслужил Хаска, и он это прекрасно понимал. Ох, нет, ему, конечно же, было хорошо. но разве можно так? Разве тот, кого потрогала и изучила вдоль и поперек добрая сотня рук, заслужил всей этой ласки? Невероятно плохо и стыдно, когда его грязного тела так чисто касались чужие мягкие и теплые лапы. — Я знаю о твоих кошмарах, — кажется, что Энджи в этот момент даже дышать перестал, — Скажи, как я могу помочь тебе? — он продолжал аккуратно подцеплять чужие локоны, накручивая. — Как давно? — поднимает подбородок, встречаясь с теплыми янтарными глазами. — Давно, — в глазах его плещется печаль и тревога, которую не унять никому, кроме Энтони. — Не уверен, что сейчас смогу ответить на твой вопрос, Хаск, — он не уверен, во многом на самом деле, особенно в том, что сможет ему помочь в такие моменты.       Нет, конечно же, Энджел знал: алкоголь, психоактивные вещества и секс. Но это не помогало, а лишь на мгновения заставляло отключиться от реальности происходящего, в которую позже возвращаться было невероятно тяжело, будто переживаешь второе попадание в Ад. Это расщепляет на миллионы частей, чтобы потом собраться по-новому. Каждый раз по-новому, ведь у Даста всегда были проблемы с памятью, а инструкцию по сборке ему не оставили.

***

      Хаск жмурится, настолько, что видит белые блики перед глазами, когда слышит крики. Они всегда сопровождались просьбами: не трогать, не подходить, не смотреть, не держать, мольбами отпустить. Это выворачивало демона наизнанку, заставляло злиться настолько, что стаканы гремели, бутылки ходили ходуном по бару, звенели, ударяясь друг об друга. Он откидывает тряпку и быстрым шагом направляется в сторону лестницы, буквально пролетая по две-три ступеньки за раз. Заходит без стука, распахивая дверь номера Энджи, сразу же закрывая ее за собой, встречаясь с кромешной темнотой. В нос бьёт чужой приторно-сладкий аромат — он был везде, где был Даст. Быстро осматривается, замечая блеклый свет, что прорывался из ванной комнаты. Слышит грохот, чужое тяжелое дыхание и льющуюся из крана воду. — Детка, ты в порядке? — чужое дыхание больше не доносится до ушей Хаска, он дергает ими несколько раз, навостряя.       Эти 10 секунд тишины напрягали, давили, неприятно оседали на плечи. Какие-то 10 секунд, а у Хаска уже шерсть дыбом встала на затылке. Не успел он повернуть ручку, как Энджел сам, буквально вылетает, бессильно прижимаясь к бывшему Оверлорду. — Приляжешь? — тянет паучка на себя, сам спиной направляясь к краю кровати, позволяя свернуться у себя под боком.       Вместо одеяла Хаск накрывает Даста своим крылом, а лапами обнимает прижав к себе, создав некую тесноту между ними и гладит-гладит-гладит по чужой спине. Хаск точно знает сколько веснушек на его спине, сколько светлых, сколько темных, знает, что левее их больше и что самая нижняя находится на правой тазобедренной косточке. Когда-то давно его увлекла идея посчитать их, но добравшись лишь до 21 Энджел прервал его, начав возмущаться, и Хаск сбился. Казалось, что это не он — старый ворчун, а как раз таки тот милый, вечно подмигивающий и флиртующий парень, что начинал смущаться и стыдится собственного тела, когда к нему относились слишком бережно, по мнению хозяина.       И Хаск точно знает — они не будут говорить об этом наутро, никогда. Энджелу стыдно, а сам Хаск сохраняет чужой комфорт и уважает желание Энтони сделать вид, будто ничего и не было. — Я хочу, чтобы ты остался, — твердо заявляет Даст. Впервые так требовательно и, можно даже сказать, приказывает. — Чарли просила открыть бар для ночных гостей, — начал, но его тут же перебивают. — Мне плевать на Чарли, Хаск, — тихий вздох, а после мягкие прикосновения тонких пальчиков к шее и щекам, — Спи со мной. Я хочу, чтобы ты был рядом, — отводит взгляд, не договаривает. — Самодостаточный Энджел Даст просит меня остаться? Вау, — Хаск ухмыляется, растягивая губы в своей фирменной улыбке, которую паучок просто обожает. Энтони закатывает глаза, отодвигая на край Хаска. — Иди, тебе там бар открывать. Вали-вали, — машет кистью. Мягко, эстетично, что демон-кот почти залипает на это незначительно движение, плавное и аккуратное. — Перегибаешь, — Энджел раскрывает объятия, принимая на себя тяжесть чужого тела и приятного давления в матрац.       Даст касается губами основания чужих ушей, от чего они резко дергаются, а Хаск лишь плотнее утыкается носом в чужую шею, дышит шумно, сдавленно, почти мурчит когда он начинает разглаживать шерсть, трогать кисточки на ушах и целовать-целовать-целовать, куда достает.       Хаск бережно лижет чужую шею, заставляя вздрагивать и отвлекаться, сбито вздыхать. Он знал — его партнеру нравится, знал где и как лучше надавить, чтобы услышать тихое мычание как одобрение, как если бы даст признался, сказав «Да, мне нравится». Чувствует, как пара рук тонкими пальчиками сжимает его плечи, а вторая пара дергается, поглаживая спину. Хаск целует, оставляя теплый след от губ на шее, целует щеки, переходя на пару основных глаз, а потом аккуратно касается нижних, спускается к губам и не целует. Так близко дышит, смотрит на то, как любимый под ним буквально требует этот поцелуй и, неудовлетворенный, открывает глаза, заставляя демона расплываться в широкой улыбке. — Прекрати так пялиться, — сглатывает не в силах отвести взгляд от чужих губ. — Адски красивый, — шепчет, заставляя Энджела краснеть, заливаться пунцом. Жаль, что в темноте Хаск не видит этого, но слышит, как грохочет чужое сердце от этих слов.       А после целует, так тягуче, так сладко и аккуратно, что казалось, будто Энджел создан из самого хрупкого материала во вселенной. Как самое ценное, что есть у Хаска, ведь это так и есть. Старший демон был готов на все ради чужой улыбки и горящих глаз, лишь поэтому он стал нежнее и добрее, закрыл в себе всю жестокость, запер собственный гнев и нервоз, чтобы не сорваться от очередного скандального заявления Энджи, будто в попытках вывести, чтобы не сделать больно едкими словами, которые он говорил ранее. Стать лучше и еще лучше, стать ярким светом, путеводной звездой, пламенем, чтобы ни одна холодна дверь Даста не стала преградой.       Ничуть не аккуратно, но с предельной нежностью, он обхватывает чужие бедра в свои лапы, сжимает, слегка касаясь когтями паучьей шерсти не доставляя дискомфорта. Это заставляет Энтони вздрагивать. Он оттягивает чужую нижнюю губу, заставляя ее издать чмокающий звук и проводит языком по всем губам, снизу вверх, как это обычно любил делать Хаск в их поцелуях. Всегда будто с легким флиртом, тонким намеком, но никогда открытым действием. И только сам Сатана знает, как это легкое движение заставляет чужое старое сердце отбиваться в закрытой грудной клетке еще сильнее, будто так и просясь наружу, в чужие тонкие пальцы, но такие нежные и аккуратные. Им не жалко доверить даже то ценное, чем обладает Хаск. — Хаск, — Энтони смотрит на него, с какой-то просьбой, а кот лишь мягко наклоняет голову вбок, оставляя немой вопрос в воздухе. На самом деле, он всегда знает, чего в ту или иную секунду времени потребует Даст, но так нравилось смотреть на его попытки сказать вслух, так нравились его душевные метания в глазах, — Останься со мной, прошу тебя, — и просит так нежно, так тихо, будто если бы не кошачий слух, то эта просьба так и осталась бы неуслышанной. — Я не говорил, что уйду, — это вызывает улыбку у Хаска, с которой он носом упирается в чужую щеку и шумно втягивает воздух. Маняще-сладкий, соблазняющий и дурящий, забивающий носовые пазухи и легкие. Иногда Хаску кажется, будто еще вот-вот и он задохнется, что не будет больше места воздуху, ни сейчас, ни завтра, никогда. Ему нравится? О да, определенно. Если бы ему предложили умереть еще раз, он бы обязательно захотел умереть в чужих объятиях, от чужого запаха, от чужих тонких рук на его шее.

***

      Хаск дергается от того, как напряженно дергается Энджел у него под боком, замечая как тот шумно дышит и елозит по всей постели. Он аккуратно поворачивается, переворачивая паучка на бок, к себе лицом, укрывает одеялом по плечи и прижимается. Двигается вплотную сам, нежно гладит по затылку и целует в макушку. Шепчет что-то своим низким голосом, перебирает его растрепанные волосы, заставляя успокаиваться еще до того, как «что-то» заставит его вынырнуть из сна.       Безусловно, Даст очень постарался, чтобы Чарли отпустила Хаска и закрыла ночной бар. Аластор не посчитал это хорошей идеей, но Моргнинстар лишь мягко улыбнулась, подметив: «Если он действительно тебе нужен, я не могу заставить». И это было глотком воздуха для Энтони, ведь он мог обнимать теплого Хаска перед сном, просыпался первым видя — чужое расслабленное лицо, аккуратно уложенные уши, что слегка закрывали его глаза от пробивающегося утреннего света в окно. Ему хотелось жить, хотелось дышать и возвращаться в отель быстрее, чем напиться или забыться с Черри в каком-нибудь задрипанном баре. — Ты рано, — хрипло подмечает Хаск, проснувшись от чужого пристального взгляда и сгребая Энджела ближе к себе, кладя подбородок на его макушку, а последний лишь плотнее прижимается к чужой мягкой теплой шерсти и кивает, понимая, что сколько бы пережить ему еще ни пришлось, он сможет все рядом с Хаском.