Моя любовь. Моя печаль. Полная версия

***

Я вышел из комнаты, оставив за спиной Драко — разбитого, использованного, несчастного. Воздух в коридоре показался мне густым и тяжёлым, как сироп. Каждый шаг отдавался в висках глухим эхом. Я знал, что поступаю отвратительно. Грязно и подло. Но внутри была лишь одна оправдывающая, ядовитая мысль — пока я не могу иначе. Я разберусь с этим. Обязательно. Нужно лишь время и капля самообладания, которой у меня не осталось. Работать сегодня не было ни сил, ни желания. Я отправился домой, в гулкую пустоту своей квартиры. Руки предательски тряслись, когда я наливал виски. Золотистая жидкость обжигала горло приятной горечью. Сегодня, глядя в его пустые, остекленевшие глаза, я наконец ясно увидел всю глубину собственного самообмана. Я запутался в паутине, которую сплёл себе сам. Он не испытывает ко мне ничего, кроме лютой, выстраданной ненависти. Это — единственная его искренность. А я… я причиняю ему боль. Я так долго бежал от этой простой правды, что теперь она догнала меня и впилась когтями в затылок, вызывая тошнотворную боль. Голова раскалывалась. Как же он жалок. Жалок и ничтожен. Если я ему так противен, зачем он тогда пришёл? Зачем подставился? Голова гудела, в висках стучало. Я пытался выудить из памяти начало этого падения, но меня выворачивало наизнанку от ненависти к себе и к нему. Какой же ублюдок. Жалкий, ни на что не годный кусок варёной жижи. Он так жестоко использовал меня, мои чувства, мою… любовь. Да, чёрт побери. По щеке скатилась предательская слеза. Я не заслужил этого. Я сделал для него слишком много. Вспомнились слова Рона в день битвы: «Ты уже дважды за день спасаешь его шкуру, хотя он этого не заслуживает». Мерзкий. Мерзкий. И все школьные годы был гадом, и сейчас не изменился.

***

Как всё началось? Я закрыл глаза, пытаясь выцепить из тьмы каждую деталь, каждую мелочь. Нужно было понять, где я свернул не туда. Вспомнил каждую его насмешку, каждую грязную шутку про моих родителей, все эти жалкие стишки. Вспомнил, как врезал ему кулаком в живот на квиддичном поле, и по телу разлилась тёплая, тёмная волна удовлетворения. Да, он определённо этого заслужил. Я хотел бить его снова и снова. Но я не хотел, чтобы кто-то другой прикасался к нему. Если бы кто-то причинил ему боль, я бы убил обидчика, кем бы он ни был. Поэтому на шестом курсе, когда с каждым днём он становился всё более несчастным и затравленным, я готов был ходить за ним по пятам. Не мог объяснить это даже себе. Он — сволочь, но я почему-то отчаянно хотел, чтобы он был счастлив. Хотел дать ему заботу, тепло, поддержку. Хотел, чтобы он обрёл покой. Любовь. Я не знал, как это выглядит «по-правильному», но я пытался. Отчаянно пытался. Жаль, он не оценил моих намерений. Я правда, искренне… хотел о нём заботиться. А потом он вляпался в историю со своей чокнутой семейкой, и это привело его на скамью подсудимых. После битвы, в руинах Большого зала, я смотрел, как мракоборцы уводят их. Он бросил на меня один-единственный взгляд — затравленный, почти животный. Они жались втроём в углу, а потом их увели. Я был настолько выжат и опустошён, что мог лишь смотреть, как моего единственного уводят прочь. Я до сих пор не могу отойти от этой усталости. Целители говорят, что это ПТСР. Что нужно работать над собой, отдыхать, пить снотворное, говорить о своих чувствах, искать точки опоры. Моя точка опоры провела год в камере временного содержания и четырежды была на допросе. Я присутствовал на всех четырёх. По другую сторону решётки, но никогда — достаточно близко. Я наблюдал, слушал, анализировал. Меня вызывали свидетелем. Я говорил только факты. Я помогал. После всех похорон внутри образовалась пустота, в которой гулял лишь ледяной ветер. Я с головой ушёл в работу, пытаясь ни о чём не думать. Было невыносимо тяжело. Я не мог смотреть на серое, безжизненное лицо Джорджа, на тщетные попытки Молли проявлять заботу. Мои верные друзья, Рон и Гермиона, — они тоже были измотаны до предела, но из последних сил строили из себя счастливых людей, которые верят, что жизнь налаживается. Гермиона до сих пор, при каждой встрече, бубнит своё заклинание: «Всё будет хорошо». Я перестал ей верить. Она, кажется, тоже. Нам по-прежнему тяжело. Нам до сих пор не хватает нашего украденного детства, беспечности, свободы от этой душащей ответственности. Мы повзрослели, не успев побыть детьми. Весь мир ликовал и праздновал, а мы не могли разделить это всеобщее счастье. Я до сих пор не могу понять, как взрослые могли позволить воевать кучке детей. Мне жаль того, юного себя. И это, пожалуй, единственное, что я вынес из всех своих визитов к целителям. Вскоре я перестал к ним ходить. Одним из немногих своих правильных поступков я считаю расставание с Джинни. Добрая, светлая девушка. Она плакала недолго, а затем нашла себя в квиддиче и в объятиях какого-то горячего иностранца. Это к лучшему. Я не мог тащить её за собой в пучину безнадёги и тоски, в которую стремительно катился сам с каждым вечерним стаканом виски. После нашей первой ссоры, когда я впервые не сдержался и ударил её, я тут же разорвал все контакты и закрылся ото всех. Если я не могу контролировать эти вспышки ярости, я обязан оградить от себя сестру своего лучшего друга. Я был готов честно принести Рону свою голову на блюде. Но она ничего ему не рассказала. А меня продолжала глодать совесть. Я стал отдаляться от Рона. Мы виделись реже, и наши разговоры уже не были такими откровенными. Порой мне кажется, что и Гермиона что-то недоговаривает. Но я не лезу. У каждого свои тайны. А по ночам меня до сих пор посещают одни и те же кошмары — стена, обрушивающаяся на Фреда, Римус, тянущий руки к жене и сыну, Том, который шепчет, что я стал таким же, как он. Возможно, так оно и есть. После войны я чувствовал себя лишь инструментом, который выполнил свою работу и больше не нужен. Я стал циничным после сотого дурацкого интервью. Дети мечтают быть похожими на меня. Правда? Тогда попробуйте пожить до одиннадцати лет в чулане под лестницей, ничего не зная о своих родителях, у родственников, которые тебя ненавидят. Взрослые восхищаются мной. Серьёзно? А что вам мешало быть на моём месте все эти семь лет? Газеты писали что хотели. Я перестал читать их почти сразу. Плевать, что они там говорят. Я просто пытался заполнить время — работой, выпивкой, изнурительными тренировками. Раньше я наивно мечтал путешествовать с Сириусом. Теперь я не мечтаю вовсе. Те, кто верит в сказки о том, что после войны мужчины возвращаются домой прежними, — жестоко ошибаются. Таким, как был, я уже не стану никогда. Я видел слишком много смертей. Потерял слишком многих. Иногда мне кажется, что почти вся моя душа осталась там, с ними. И, возможно, я и вправду не так уж далеко ушёл от Тома Реддла.

***

Год. Целый год длились допросы и суды над Малфоями. Я видел его лишь четырежды, и с каждой встречей он был всё больше тенью самого себя — худее, прозрачнее, с каждым разом всё глубже вжимался в себя, словно пытаясь исчезнуть. Нарцисса каждый раз бросала на меня взгляд, полный немой мольбы. Я встречал его отрешённо. Они заслужили свою участь. Одно робкое доброе дело не в силах смыть годы отравы, которую они разливали вокруг. Я давал показания сухо, перечисляя голые факты — и хорошие, и плохие. Без прикрас, без преувеличений. Я не хотел им помогать. И не должен был. Я устал быть спасителем для всех подряд. Расплата должна была настигнуть каждого. Около пятнадцати Пожирателей отправились в Азкабан. В их числе — Люциус Малфой. Нарцисса последовала за ним после третьего суда. Когда ей зачитывали приговор, Драко, мертвенно-бледный, с грязными прядями в когда-то безупречных волосах, с ногтями и губами, обкусанными в кровь, не сводил с неё глаз и плакал. По кому? По матери? Или по самому себе? Я кожей чувствовал страх, сочащийся от них обоих. Им ещё повезло — дементоров в тюрьме больше не было, им предстояло лишь гнить в заточении. Я не чувствовал ничего — ни злорадства, ни жалости. Лишь наблюдал. Но когда Нарциссу увели, и Драко перевёл на меня свой взгляд… Я до сих пор не могу его расшифровать. Горечь. Обида. Будто я был ему что-то должен! С чего? Я давно рассчитался с ними с лихвой! Но в ту секунду в его глазах была мольба. Он просил. И это был единственный человек, чьей просьбе я не мог отказать. За этот год я очерствел, ожесточился, стал циничным и одиноким. Но его взгляд растопил во мне что-то. Мой мальчик просил о помощи. Я давно научился пользоваться своим положением. Звание Героя давало право брать что угодно. И сейчас я хотел Малфоя. Мне позволили пройти к нему. Он сидел в камере-клетке, где едва можно было повернуться, и съёжился при моём появлении, не поднимая глаз. Он был похож на затравленного, больного зверька, которого хотелось вымыть, приласкать и снова сделать прекрасным. — Я могу тебя вытащить, — сказал я, когда охрана отошла. — Будешь моим. Будешь делать всё, что я попрошу. И я помогу. Он поднял на меня впалые, бесцветные глаза, попытался что-то сказать, но его искусанные губы лишь беззвучно дрогнули. Он отвернулся и лёг на голые доски нар. Я не принял отказа. Он просто не понимал, что я стану для него всем — защитой, опорой, любовью. Я ушёл в твёрдой уверенности — он будет моим. На четвертом допросе я не думал, что он может выглядеть ещё хуже. Но мог. Кажется, его били. Этого я допустить уже не мог. Плевать на его согласие. Я взял слово. Ловко расставил акценты, надавил на жалость, сыграл на своём статусе. Мне не смогли перечить. Его освободили, сняв все обвинения, но лишив всего: состояния, счетов, прав. Это был самый благоприятный исход. Я сделал то, что должен был, и сразу же ушёл из зала суда. Должен ли я был остаться? Подумал об этом лишь сейчас. Но я ему вообще ничего не должен. Я и так сделал больше, чем мог и хотел. Я подарил ему свободу. А, может, и жизнь. Снова.

***

Ночью за окном хлестал ливень. Я сидел и пил. И ждал. Я знал, кого жду. И вот он — сдавленный стук в дверь. Он стоял на пороге, промокший до нитки, дрожащий от холода, голода и страха. В потрёпанной рубашке, с жалким саквояжем — всем его скарбом. Он молчал, а по лицу струилась вода — то ли дождь, то ли слёзы. Я стоял в тепле и сухости, молча разглядывая свою добычу. Свой трофей. Он сделал неуверенное движение, будто собираясь сбежать. Я схватил его за грудки и втащил внутрь. Вода с его одежды капала на пол. Он дрожал. Я не отпускал его, впиваясь взглядом в его осунувшееся лицо, в ранние морщинки, в седые пряди. — Доволен, Поттер? — его шёпот был хриплым, проржавевшим, будто он не говорил целый год. Я отпустил его. Он стоял, поникший и сломленный. Я протянул ему виски. Он покачал головой, но я настоял. Он выпил залпом, подавился, закашлялся. Жалко и нелепо. — Я не нуждаюсь в тебе. — А в чём ты нуждаешься, Драко? — мой голос прозвучал тихо и опасно. — В прощении? Ты его не получишь. В забвении? Я тебе не дам. Он бросился на меня с кулаками, как в детстве — жалко, отчаянно, смешно. Я легко скрутил его руки за спину, прижал к груди. Его дыхание рвалось и обжигало мне шею. — Вот он, настоящий Малфой, — прошептал я ему в ухо. — Гадёныш, который кусается, когда загнан в угол. Он затих, обмяк. И тогда… он повернул голову и приник губами к моей шее. Это был укус, полный яда и стыда. И я сорвался. Помню обрывки. Его стоны, призывы, мольбы. Он умолял не останавливаться. Он жаждал собственного уничтожения. Я знал, что был у него первым. Мы не добрались до постели — всё случилось на полу, у входа, в лужах от его мокрой одежды. Это было грязно, больно и безумно. Я целовал его в кровавые губы, а его мёртвенно-бледное тело отвечало мне. Я любил его в тот момент. Он говорил, что не готов, но потом сдался, подался навстречу, прогнулся под давлением моих рук. Была кровь. Я не знал, должна ли. Я входил медленно, а он замер, не дыша. Его тихий всхлип стал разрешением. Мне хотелось разорвать его, но я сдерживался, пытался быть нежным. Я трогал его, ласкал. И его тело ответило — его член напрягся, и это было главным доказательством. Он хотел этого так же, как и я. Я посадил его сверху. Он был прекрасен — этот мальчик с длинными белыми волосами и грязными ногами, скачущий на мне, стонущий и извивающийся. Он пытался мне сосать — неумело, цепляясь зубами, кашляя. Я помогал ему. Своему мальчику. Потом я опустился перед ним на колени и взял его в рот сам. Он застонал, закрыв лицо руками, и кончил быстро, с рыданием. Спермы было мало, и она была горькой, но для меня она была слаще любого нектара. Затем я забрался над ним на кресло, в котором он сидел, и снова сунул свой член ему в горло, стал трахать его в рот. Он упирался, давился. Мне было достаточно тридцати секунд, чтобы кончить ему глубоко в горло. Когда всё закончилось, мы оба плакали. От эмоций. Я отнёс его в ванную, отмыл, переодел и уложил в свою постель. Это был первый раз, когда Драко Малфой остался у меня на ночь. Но далеко не последний. Теперь он был моим.

***

Я не спал всю ночь. Пристально, почти болезненно, вглядывался в его трясущееся тело. Он не шевелился, не поворачивался, застыв в неестественной позе. Мне казалось, он даже дышал через раз — короткими, рваными вздохами. Просто лежал и трясся, как осиновый лист на ветру. Я чувствовал, знал наверняка, что он тоже не спит. Мы оба застыли в этом леденящем молчании, разделенные сантиметрами простыни и пропастью взаимного отчаяния. Я не решался прикоснуться, боясь снова его ранить. Просто смотрел на его спину — серую, исхудавшую, с чётко проступающими под кожей позвонками. Слишком худую. Слишком хрупкую. Слишком… сломанную. Внутри всё сжималось от осознания — я совершил нечто ужасное. Но тут же поднималось оправдание — зверь, что вырвался из меня тогда, действовал по его указке. Он спустил его с поводка. Он направлял, он разрешал, он делал это сам. Я был лишь орудием в его тонких, бледных руках. И, чёрт возьми, я жаждал этого подчинения. Я был готов ползти к нему на коленях и вымаливать прощение или новый приказ — лишь бы он снова посмотрел на меня. Я молился, чтобы он сказал, что делать дальше. Но в ответ была лишь гробовая тишина. С первыми лучами рассвета я отправился на кухню, движимый какой-то идиотской, наигранной идеей нормальности. Принёс ему завтрак, поставил тарелку на край кровати. Он лежал, уставившись в стену стеклянными, немигающими глазами. В них читался животный, первобытный страх. Я попытался улыбнуться — вышло криво. Я не знал, как себя вести, о чём говорить. Просто отвернулся, сгорая от стыда и неловкости. Вся его подушка была мокрой. От слёз. Только тогда до меня дошло. Он приподнялся и натянул одеяло. И мне стало так невыносимо жаль, что перехватило дыхание. Как же я не подумал. Какой же я слепой, беспросветный идиот, — пронеслось в голове. Он год провёл в аду. Ему нужен сон, покой, безопасность, а не моя жалкая пародия на заботу. «Мой бедный, бедный мальчик», — прошептал я, забираясь под одеяло и прижимаясь к его холодной, напряжённой спине. Я обнял его, прижался губами к его затылку, шепча в кожу заветные слова: «Я тебя защищу. Я помогу. Я всегда буду рядом». Потом я дал ему свою футболку. Накормил. Он ел жадно, быстро, давясь, словно воровал эту еду. И сказал «спасибо». Одно-единственное слово, а оно согрело мне душу, стало оправданием для всего. Он был благодарен. Значит, я всё делал правильно. Всё — для его же блага. Я хотел большего — прикосновений, близости, подтверждения своей власти. Но он посмотрел на меня умоляюще, сказал, что у него всё болит, что «там» всё «херово». Моё сердце упало. Я слетал за зельями, он покорно ждал. Я хотел сам нанести их, но он выхватил флаконы из моих рук. «Я сам», — сказал он, и в его голосе прозвучала первая за всё время твёрдая нота. Наконец, когда он вышел из ванной, чистый, но не менее разбитый, между нами состоялся первый диалог. — Так что, Поттер, я теперь твой раб? — голос его был пустым и плоским. — Нет. Я хочу, чтобы всё было добровольно. — То есть, если ничего не будет, ты спокойно это примешь? Я промолчал. В горле встал комок. — Но у меня всё равно нет ни денег, ни работы, ни друзей, ни жилья, — продолжил он, не глядя на меня. — Вообще ничего. Так что… — Я хочу помочь тебе! — выпалил я, чувствуя, как нарастает отчаяние. — Я снял тебе квартиру. Хочешь, сегодня же устрою на работу в Министерство? Я договорюсь, несмотря на запреты. Он покачал головой, его глаза были стеклянными и пустыми. — Всё будет хорошо, — пробормотал я, пытаясь убедить в этом нас обоих. — Вот увидишь. И тогда он поднял на меня взгляд. Непроницаемый, отстранённый. — Я могу тебя о чём-то попросить? — Да. Конечно. Всё, что угодно. — Мне нужно безопасное место. Где могу быть только я. — В каком смысле? — То, что произошло вчера… — А что произошло? — я сделал вид, что не понимаю. Он опустил глаза, замолчав. Паника сдавила мне горло. Он ускользал. Мы должны продолжать говорить! — Ладно! — выдохнул я. — Я не буду приходить к тебе в квартиру! — Ты… не будешь заходить? Никогда? — Никогда! Ты получишь свой островок безопасности. По его щеке скатилась слеза. «Не надо благодарить», — прошептал я, но он не благодарил. Я взял его за руку — и он весь сжался, будто от удара током. Боль от его реакции была острее любого заклинания. Я повернул его лицо к себе, заглядывая в глаза. — Драко, я обещаю. Клянусь. Я помогу тебе с работой, с жильём, со всем. Всё, что захочешь. — И что я за это должен? — его шёпот был едва слышен. И тогда из меня вырвалось то, что сидело внутри с самого начала. — Будь со мной! — я схватил его обе руки, сжимая так, что кости хрустнули. — Будь со мной. Он мотал головой, пытаясь вырваться. — Будь со мной! Будь со мной! Будь со мной! — я уже не просил, я требовал, голос срывался на крик. — Я… я и так с тобой, — он выдохнул эту фразу и всё.

***

Я снял для него квартиру — приличную, светлую, в тихом маггловском переулке в двух шагах от Министерства. Она была маленькой, но уютной. Он осмотрел её молча, кивнул, и на его лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на облегчение. Почти радость. Это согрело мне душу. Затем я устроил ему полный гардероб. Безупречную белую шёлковую рубашку, идеально сидящие брюки, которые мягко облегали линию его бёдер, мантию из тончайшей камвольной шерсти, перчатки из драконьей кожи. Я представлял, как он будет выглядеть в них — элегантный, неуязвимый, мой. Он принимал пакеты с вещами, бормоча «спасибо» после каждого моего подарка, но не взглянул на меня, не прикоснулся к ткани с любопытством. Он просто откладывал всё в угол. На следующий день я устроил его в Министерство. Начальник его отдела кривил губы, глядя на меня поверх документов, но промолчал. Я промолчал тоже. Моё слово было законом, и все это знали. Я надеялся, что он будет ночевать у меня на выходных. Что мы будем завтракать вместе. Что он захочет проводить со мной время. Но Драко выбрал работу. С понедельника по воскресенье. Он никогда не приходил ко мне. После работы он исчезал в своей квартире, дверь в которую была для меня заперта. Он не появлялся в столовой, не прогуливался по коридорам, не выходил подышать воздухом. Он был тенью, скрывающейся в пыльном архиве, а по вечерам растворялся в маггловской толпе по дороге домой. Он так и не надел ни одной из купленных мной вещей. Вместо этого он купил какую-то дешёвую чёрную рубашку и носил её день за днём, пока ткань не истончилась и не потеряла цвет. Это было его молчаливое сопротивление. Его способ сказать мне «нет», не произнося ни слова.

***

Я дал ему время. Целый месяц. Я ждал, что он одумается. Что поймёт, кому обязан своим спасением. Что вспомнит обо мне. Но он не появился. Не написал. Не пришёл. И тогда я пришёл сам. Я хотел поговорить. Мне нравился звук его голоса, даже если в нём была лишь ненависть. Но разговора не получилось. Всё началось с взгляда — колющего, выжидающего. Потом его пальцы впились в мою мантию, а мои — в его волосы. Мы столкнулись у его рабочего стола, с грохотом опрокинув стопки пергаментов. Поцелуи, укусы, ласка, борьба. Мы сходили с ума от голода друг по другу, и этот голод был единственной правдой между нами. Наш второй секс был прекрасен. Он не лежал пассивно. Он был открыт для меня, свободен. Я брал своё, я наслаждался его телом, его запахом, его стонами. Он отдавал всего себя, он провоцировал меня, распалял, и я забылся в нём. Я любил его. Я забывался в нём с головой, теряя границы между болью, властью и нежностью. Я стал приходить чаще. Он всегда был там. Если бы он не хотел этого, он бы ушёл… Правда ведь? Хотя… конечно, возможно, ему некуда было идти, но всё же. У него был выбор. Всегда. А он выбирал меня. Мою любовь. Моё присутствие. Моё право быть его безопасностью. Тогда я понял, что нам не нужны ужины при свечах и прогулки под луной. Наша романтика — это полумрак архива, скрип старого стола и вкус крови на губах. Когда-нибудь я сделаю ему предложение и мы станем жить вместе, но сейчас я уважаю его желания и чувства, если он хочет побыть один, я правда не лез в его квартиру. Я уважал его границы. Я лишь… следил. Я мог проводить его до порога. Поджидал утром у входа. Я видел, как на него смотрят. Слышал, как о нём шепчутся. Как ненавидят. И мне было плевать. Я был его щитом. Его единственной защитой от мира, который я для него и создал. Однажды, в порыве страсти, он воткнул мне в бок ножницы. Острая, жгучая боль пронзила меня — и я не закричал. Я рассмеялся. Это был наш новый язык. Наш способ сказать то, для чего не находилось слов. Ему нравилась боль. Мне нравилась боль, которую я причинял ему в ответ. Наши игры стали сложнее, опаснее, изощрённее. Телесные наказания становились лаской, а ласка — наказанием. Я не мог прожить и дня без этого. Без него. Без нашей лихорадочной, ядовитой, единственно возможной близости. Я не мог больше жить без моего мальчика.

***

И вот недавно он заболел. Я провёл весь день, прикованный к окну напротив его квартиры, следя за неподвижными шторами. Внутри всё сжималось от беспокойства, похожего на ярость. Как он смел болеть? Как смел быть слабым без моего разрешения? Поздно вечером он всё же появился — пошатывающийся призрак в свете уличных фонарей. Он дошёл до аптеки и покорно поплёлся обратно. И тут же, как стервятники на падаль, к нему прилипла шайка пьяных парней. Это было так очевидно. Так подстроено. Почему он не перешёл на другую сторону? Почему не сделал ни шага в сторону? Он шёл навстречу своей гибели с потухшим взглядом, будто ждал этого. Ждал, когда мир наконец-то добьёт то, что не смог сделать я. Они окружили его. Толкали. Говорили грязь. Как они смели прикасаться к тому, что принадлежит мне? Но я ждал. Я хотел увидеть в его глазах хоть искру злобы. Где то самое высокомерие Малфоя? Ждал, когда он достанет палочку и снесёт им всем головы. Но ничего не произошло. Он был покорной куклой. Тряпкой. И когда лезвие ножа вошло в его тело, во мне что-то сорвалось. Я не помню заклинаний. Не помню, как оказался среди них. Я терзал их руками, зубами, магией, превратив в кровавую массу, пока мой возлюбленный истекал кровью в грязи всего в паре шагов. Я был в бешенстве. Я был так зол. Не на них. На него. За его слабость. За то, что позволил с собой сделать. Я хотел придушить его. Но вместо этого я поднял его на руки — таким лёгким, почти невесомым — и понёс к его квартире. К его «безопасному месту». Но дверь не поддавалась. Десятки защитных чар, сложных, изощрённых, выстроенных с отчаянием затравленного зверя, вышвырнули меня прочь. «Островок безопасности». Вот оно что. Островок безопасности… от меня. Я взломал их. Все до единой. Взломал с треском и грохотом, в ярости крича на его бесчувственное тело. Я ворвался внутрь. И обомлел. Квартира была пустой. Совершенно. Будто тут никто и не жил. Ни книг, ни личных вещей, лишь примятой след на узкой кровати. Ледяной холод. Пустой холодильник. Он не просто существовал — он медленно угасал в этой каменной норке, и я, слепой и самоуверенный, даже не подумал спросить, хватает ли ему денег на еду. Я ведь не знаю, какая у него зарплата. Оставалось надеяться, что клеркам низшего звена платят галеонами, а не кнатами. Он жил плохо. И я злился на него и за это. Я вылечил его. Он пришёл в себя и, схватившись за мою руку, прошептал: «Останься». И я остался. Мы спали в обнимку, я гладил его волосы, целовал его бледный лоб, уверенный, что наконец-то прорвался сквозь его стены. Я любил его. Утром он был мрачнее тучи. Мы отправились на работу. Выпив зелье, он посмотрел на меня и чётко, холодно произнёс: «В моей квартире я хочу быть один». Но какой в этом смысл?! Я УЖЕ БЫЛ ТАМ! Он уже пригласил меня к себе! А потом… потом случился тот самый секс. Жестокий, молчаливый, полный отчаяния. И в его глазах я снова увидел пустоту. Ту самую пустоту, что была в них в ту ночь, когда его окружили те ублюдки. И меня осенило. Осенило с такой силой, что захотелось вырвать собственное сердце. Он не сопротивлялся не потому, что хотел этого. Он просто… сдался. Он шёл навстречу ножу тогда и шёл навстречу мне сейчас с одной и той же мыслью: «Пусть это поскорее закончится». Я — не любовь его жизни. Я — его самая страшная пытка. И все эти месяцы я с наслаждением ломал его, убеждая себя, что он ломается так красиво. Я — не герой. Я — чудовище. И слова «я тебя ненавижу», что он бросал мне в лицо, были единственной правдой в нашей лживой вселенной. Гореть мне в аду. Единственное, чего я заслуживаю. Я сидел в кресле, опустошённый, с бутылкой виски, пытаясь найти выход. Единственный способ искупить свою вину, разорвать эти цепи… Может, убить его? Подарить ему покой, которого он так жаждет? Или убить себя, чтобы наконец оставить его в покое? Я не знал. Я лишь понимал, что должен исчезнуть из его жизни. Навсегда. И тут — стук. Громкий, настойчивый, разрывающий тишину моего саморазрушения. Я открыл дверь, пошатываясь от выпитого и своего горя. На пороге стоял он. Драко. В белой шёлковой рубашке, что я ему подарил. С саквояжем в руке. Его глаза, такие мёртвые ещё утром, теперь горели знакомым с детства холодным огнём — вызовом, насмешкой и какой-то нездоровой решимостью. — Ну что, Поттер, — произнёс он, и в уголке его губ дрогнула та самая, старая, высокомерная ухмылка. — Готов жить вместе?

***