Желтая нить воспоминаний

Ханби привыкла к тишине. Она была ее постоянной спутницей — в полупустой химчистке, в пустой квартире, в ее собственной душе. Но та тишина, что наступила после ухода Хосока в тот вечер, была иной. Она была гулкой, настораживающей. Прошло три дня. Четыре. Пять. А он не появлялся. Она пыталась убедить себя, что все в порядке. Что у него дела, репетиции, жизнь, которая не крутится вокруг химчистки. Но внутреннее чутье, тот самый дар, что позволял ей чувствовать эмоции других, шептал, что что-то не так. В памяти всплывало его лицо в их последнюю встречу — уставшее, лишенное даже намека на привычную маску. Его слова: «Что, если внутри просто... пустота?» На седьмой день тревога стала такой острой, что Ханби не выдержала. Она закрыла химчистку раньше обычного — табличка «Закрыто» болталась на двери, словно упрек. Она осталась внутри, в полной тишине, если не считать нервного звона браслета на ее запястье. И тогда она подошла к вешалке, где висела та самая желтая куртка. Она все еще ждала своего хозяина. Ханби медленно протянула руку и коснулась ткани кончиками пальцев. Ее не ударило волной отчаяния, как в первый раз. Но что-то было. Тихий, но настойчивый гул. Не острая боль, а тяжелая, удушающая апатия. Ощущение безысходности, будто кто-то застрял в глубокой колее и смирился с тем, что никогда из нее не выберется. И сквозь эту апатию пробивалась тонкая, острая ниточка стыда. Стыда за свою слабость. За то, что не может справиться. «Он снова там», — с ужасом поняла Ханби. «В том воспоминании. Он снова увяз в нем, и на этот раз ему не хватает сил даже прийти сюда». Она отдернула руку, сердце бешено колотясь. Что делать? Она не могла позвонить ему — у нее не было его номера. Их общение всегда ограничивалось стенами «Мора». Она даже не знала, где он живет. Отчаяние подсказало ей единственный возможный выход. Безумный, отчаянный. Она снова прикоснулась к куртке, на этот раз позволив ощущениям поглотить себя полностью. Она не сопротивлялась апатии и стыду, а, наоборот, пошла им навстречу, как по темной, едва заметной тропинке. Она искала не память о прошлом провале, а отголосок него — его теперешнего состояния, его эмоций сейчас. И она почувствовала. Слабый, едва уловимый образ. Не визуальный, а скорее, ощущенческий. Темнота. Давление на грудь, будто что-то тяжелое лежит сверху. И звук. Монотонный, повторяющийся звук... капель воды? Нет. Тиканье. Тиканье часов. Он дома. Лежит в темноте. И слушает, как тикают часы. Это было все, что она смогла поймать. Ни адреса, ни этажа. Только это ощущение — беспросветной темноты и тиканья. Без лишних раздумий, на автомате, Ханби схватила куртку с вешалки, накинула на себя первое попавшееся пальто и выбежала на улицу, захлопнув за собой дверь. Холодный воздух обжег легкие. Она остановилась, не зная, куда бежать. «Подумай, Ханби. Ты должна почувствовать. Он где-то рядом. Его боль такая сильная, что она должна вести». Она закрыла глаза, сжимая в руках желтую ткань, и сделала шаг. Потом еще один. Она шла, не глядя по сторонам, полностью доверяясь тому внутреннему компасу, что состоял из боли другого человека. Она сворачивала за углы, переходила улицы, движимая лишь одним — необходимостью дойти. Наконец, она остановилась перед ничем не примечательным жилым домом. Обычная многоэтажка. Она подняла голову. Одно из окон на четвертом этаже было темным, в то время как в остальных горел свет. «Там», — без тени сомнения поняла она. Она влетела в подъезд, поднялась на четвертый этаж и замерла перед дверью под номером 407. Ее рука сама поднялась, и она постучала. Сначала тихо, потом настойчивее. Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шагов, ни голоса. — Хосок! — позвала она, прижав ладонь к холодной деревянной поверхности. — Это Ханби! Откройте, пожалуйста! Тишина. Она постучала снова, уже почти отчаявшись. — Я... я почувствовала, что вам плохо. Я принесла вашу куртку. Прошла еще одна мучительная минута. Затем раздался щелчок замка. Дверь медленно, неохотно приоткрылась на цепочке. В щелке показался его глаз. Красный, опухший, пустой. — Как... — его голос был хриплым от безмолвия. — Как вы нашли меня? — Вы оставили след, — тихо сказала она, протягивая желтую куртку через щель в двери. — На ней. Я просто... пошла по нему. Он смотрел на нее, и в его опустошенном взгляде медленно, с трудом, зарождалось что-то живое — изумление. Ошеломленное, безмолвное изумление от того, что его кто-то нашел. Что его кто-то увидел даже здесь, в самой глубине его тьмы. Он медленно, будто во сне, снял цепочку и открыл дверь.