Вознесение во Тьму

Я всегда верила в Бога. Не так, как некоторые сестры по привычке, по обязанности, из страха перед адом. Нет. Моя вера была словно дыханием... Она была солнцем, что проникало сквозь витражные окна нашей часовни, окрашивая каменные плиты в изумруд и пурпур. Она была тишиной утренних молитв, когда душа парила над бренным телом, стремясь к слиянию с Божественным. Я была монахиней не по принуждению, а по зову души. Моя душа, казалось, была высечена из того же камня, что и стены монастыря Святой Клариссы — холодного и вечного. Мое тело было храмом. Я умерщвляла его плоть постом, облекала в грубую шерсть, скрывала от чужих взглядов. Прикосновения моих собственных пальцев к коже были лишь гигиенической необходимостью, лишенной всякой сладости. Сладость была в другом — в экстазе самоотречения, в опьянении от близости к Господу. Я чувствовала Его присутствие в аромате ладана, в шепоте страниц Священного Писания, в пении хора. Епископ Амарант был земным воплощением этой благодати. Его голос, низкий и бархатный, мог утихомирить любую бурю в душе. Когда он служил мессу, казалось, сам свет сходил с купола и касался его седых висков. Мы, сестры, благоговели перед ним. Он был для нас мостом между нашим малым миром и небесными чертогами. Именно поэтому, когда после вечерней службы он попросил меня зайти в ризницу для духовной беседы, у меня не возникло и тени подозрения. Сердце лишь забилось от гордости и трепета. Помню, как скрипела массивная дверь ризницы. Помню запах старого дерева, воска и застоявшегося воздуха, смешанный с дорогим миро. — Подойди, дитя мое, — сказал он. Его голос был ласков, но в нем проскользнула какая-то новая, чужая нота. Я подошла, опустив глаза. Он стоял у стола, его пальцы обводили край золотого потира. — Твоя вера… она столь пламенна, Анжелика. Она сияет сквозь тебя, — он сделал паузу, его глаза ползали по моей фигуре, скрытой грубым сукном. — Но чиста ли она? — Я… я стараюсь, Ваше Преосвященство, — прошептала я, чувствуя, как кровь отливает от щёк. — Смирение — добродетель. Но дьявол часто прячется в тени смирения,— он подошел ближе. Слишком близко. Я почувствовала тепло его тела и запах вина, исходящий от него. — Он искушает плоть, чтобы осквернить душу. Готов ли сосуд выдержать искушение? Страх, холодный и острый, впервые за все годы кольнул меня под ребра. — Я не понимаю, — выдавила я, делая шаг назад. Но он был быстрее. Его рука, сильная и цепкая, схватила мое запястье. Пальцы с болью впились в кожу. — Я проверю твой сосуд на прочность, дитя мое. Во имя Господа. — Нет! Ваше Преосвященство, отпустите! — я попыталась вырваться, но его хватка была как железные тиски. Он рывком притянул меня к себе. Другой рукой он рванул ворот моей рясы. Грубая ткань с треском поддалась, обнажив плечо. Я закричала коротко, отрывисто, но его ладонь грубо прижалась к моему рту, заглушая звук. — Молчи! Твое сопротивление лишь доказательство скрытой в тебе скверны. Я изгоню ее! Он повалил меня на тяжелый деревянный стол. Спина ударилась о столешницу, с грохотом полетели на пол перья, чернильница, рассыпались свитки. Липкая, темная жидкость растеклась по дереву. Его вес придавил меня, лишая воздуха. Я задыхалась, мои легкие горели. — Господи… помоги… — успела я выдохнуть. — Он здесь, — прошипел епископ прямо в ухо, его дыхание обжигало. — Он наблюдает и одобряет это очищение. Одной рукой он продолжал зажимать мне рот, другой с силой, не оставляющей сомнений, рвал ткань рясы. Холодный воздух ризницы коснулся обнаженной кожи, и по телу побежали мурашки ужаса. Я билась под ним, пыталась колотить его кулаками по спине, по плечам, но это было бесполезно, как если бы мотылек бился о камень. — Дьявол воплотился в твоей плоти, в этих изгибах, — его голос срывался на хрип, слюна брызгала мне в лицо. — Но я низведу его огнем веры! Он отпустил мой рот, чтобы расстегнуть свой пояс. Я снова закричала, взывая к Богородице, ко всем ангелам. Но его рука снова замкнулась на моем лице, теперь с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Я чувствовала, как его колени грубо раздвигают мои. Как жесткая ткань его ризы впивается в мою голую кожу. И тогда случилось то, что разорвало меня надвое. Резкая, раздирающая боль. Боль вторжения, осквернения, насилия. Он вошел в меня, и мой мир сузился до этой боли, до его тяжелого дыхания, до запаха пота и вина. Я лежала, уставившись в готические своды потолка. По щекам текли слезы, но внутри все было пусто. Каждый его толчок был молотом, вбивающим в меня гвоздь отчуждения от Бога. Я не видела больше епископа. Я видела лишь животную, потную тварь, исполняющую свой низменный ритуал на алтаре моего тела. Молитвы в моей голове сменились обрывками псалмов, а потом и они исчезли. Остался только стук его тела о мое, хриплое сопение и тихий, предательский треск факела за дверью. Мир не содрогнулся. Стены не рухнули. Бог молчал и наблюдал. Или Его не было вовсе. Когда боль стала буквально пожирающей, я почувствовала, как сознание начинает уплывать. Последнее, что я увидела перед тем, как погрузиться во тьму — его лицо, искаженное не праведным гневом, а гримасой сладострастия. И в его глазах я не увидела ни капли божественного. Только грязь. Человеческую, низменную грязь. Последней моей мыслью, прежде чем тьма поглотила меня, было: «Тебя нет. Никогда и не было». --- Я пришла в себя от толчков. Лежала на чем-то жестком и колючем, пахшем сеном и гнилью. Над головой проносились ветви деревьев, заслоняя бледные осколки звезд. Я была в повозке. Тело ломило, каждое движение отзывалось болью там, внизу, и в разбитой душе. Из обрывков разговора, доносившегося спереди, я уловила знакомый голос. Епископа. Но теперь он был полон раздражения и страха. — …просто выброси ее в овраг. Волки или бродяги… все решат. Глупая овца, не перенесла очищения. «Очищения». Это слово стало последним гвоздем в крышку гроба моей прежней жизни. Во мне что-то оборвалось. Не боль, не страх. Оборвалась последняя нить, связывающая меня с тем миром, где слова имели смысл, а вера силу. Он думал, что я мертва. И эта мысль, странным образом, дала мне силу. Я не шелохнулась, продолжая притворяться бездыханной. Если я жива, он закончит начатое. А я… я не хотела умирать. Не сейчас. Не так. Повозка остановилась и послышались шаги. Сильные руки подхватили меня и с размаху швырнули вниз, в холодную пустоту. Я летела, ударяясь о камни и корни, пока не рухнула во что-то мягкое и влажное — в подстилку из прошлогодних листьев на дне оврага. Я лежала, не в силах пошевелиться, глядя в ночное небо. Звезды были безразличны. Бог молчал. Я была одна, совершенно и абсолютно одна в этом новом, безбожном мире. И в этой тишине, в этой пустоте, начало проклевываться новое чувство. Еще слабое, но уже неумолимое. Не страх, не печаль, а холодная ярость. Именно там, на дне оврага, они и нашли меня. Сначала я услышала шаги. Легкие, почти бесшумные. Потом почувствовала их. Не запах, а скорее вибрацию — древнюю, могущественную и смертельно опасную. Я попыталась отползти, но тело не слушалось. Две тени склонились надо мной. Они были облачены в темные плащи, а лица их были бледны и невероятно красивы. Но это была красота лезвия кинжала — острая, бездушная, несущая смерть. — Смотри-ка, Люций. Кто-то выбросил свою игрушку, — произнес один, женский голос, похожий на шорох дорогого шелка. Мужчина опустился на колени. Его глаза, цвета красного вина, изучали меня без тени жалости, но и без жестокости. — Она не совсем мертва, — хмыкнул он. — В ней еще теплится жизнь и… кое-что еще. Гнев. Прекрасное, чистое пламя. — Она никому не нужна, — сказала женщина. — Брошена, как падаль. Оставь ее, Люций. Она не стоит нашего внимания. Но Люций не отводил от меня взгляда. Он видел не только изнасилованную, умирающую девушку, он видел и то, что осталось от моей души. — Ты ошибаешься, Морра, — тихо произнес он. — Она может стоить многого. Смотри, её вера мертва. Ее мир предал ее. В ней нет ничего, что цеплялось бы за старую жизнь. Только жажда… Он наклонился ко мне так близко, что я увидела свое искаженное болью отражение в его глазах. — Чего ты жаждешь, дитя? — спросил он, и его голос проник прямиком в мой разум. У меня не было сил говорить. Но мысль была одна, ясная и четкая, как удар колокола. Месть. — Месть, — повторил он. — Прекрасный нектар, самый сладкий из всех. Хочешь ли ты силу для нее? Силу, перед которой померкнет твой Бог? Что мне было терять? Моего Бога не было. Мое тело было уже осквернено. Моя жизнь лежала в руинах. Все, что у меня оставалось — это холодный огонь в груди. Я кивнула, пусть и едва заметно. — Это будет больно, — предупредил он. — Больнее, чем все, что ты знала. Ты умрешь, но если дух твой достаточно силен… ты возродишься Иной. Я закрыла глаза. Я была готова. Боль, когда его клыки вонзились в мою шею, была другой. Не грубой и животной, как боль от епископа, а почти экстазной. Это был ураган огня и льда, выжигающий из меня все человеческое. Я чувствовала, как жизнь покидает меня, как кровь стынет в жилах. Я умирала. А потом… потом началось второе рождение. Оно началось с голода. Не того, что терзает желудок, а всепоглощающего пожара в каждой клетке. Мир вокруг вспыхнул новыми красками, запахами, звуками. Я слышала, как шелестят листья за милю, как бьются сердца мышей под землей, как течет вода в ручье. Я видела в темноте, как днем. Я лежала на земле, но чувствовала себя не сломленной, а… заточенной. Каждое чувство, каждая мысль были направлены на одну цель. Я подняла руку. Кожа была мертвенно-бледной, почти фарфоровой. Но под ней играла сила, от которой дрожала земля. Я сжала пальцы в кулак, и мои ногти, длинные и острые, впились в ладонь. Не было боли. Была лишь приятная твердость. Люций и Морра стояли рядом, наблюдая. Я поднялась. Мое тело было легким, послушным, и, кажется, идеальным. Грубая ряса висела на мне лохмотьями. Я сорвала ее с себя и отшвырнула в сторону. Этот символ веры мне больше не нужен. Я стояла обнаженной перед ночью, перед своими творцами, перед всем миром, но стыда не было. Я была сильнее, быстрее, смертоноснее любого человека, что мне теперь какой-то стыд? Морра бросила мне сверток, в котором были завернуты темный плащ и простая туника из тонкой ткани. — Прикройся. Твоя красота теперь тоже оружие. Не стоит его обнажать без нужды. Я накинула одежды. Ткань была мягкой на коже, которая больше не чувствовала холода или тепла. — Что теперь? — спросила я и мой собственный голос удивил меня. — Теперь мы учим тебя охотиться. Учим пользоваться своими дарами, — сказал Люций. — А потом… ты выполнишь для нас одну задачу. Небольшую. В знак благодарности. Я понимала, что не было никакой бескорыстной помощи. Они дали мне силу, и теперь я была перед ними в долгу. Но это не имело значения, ведь их цели были мне безразличны. Они были лишь ступенькой. Я посмотрела в сторону города, на огни, мерцавшие на горизонте. Там, в каменных стенах, в позолоченных покоях, спал человек. Человек, который думал, что от меня избавился. Человек, который осквернил храм моего тела и растоптал мою веру. Епископ Амарант. Голод внутри меня заурчал с новой силой. — Я готова, — сказала я. Люций кивнул, удовлетворенно улыбнувшись. — Тогда пойдем. Ночь молода, а тебя ждет первая охота. Я сделала шаг. Потом другой. Мое тело двигалось с непривычной, хищной грацией. Я шла за своими новыми повелителями вглубь леса, прочь от своего прошлого. Но прежде чем скрыться в чаще, я обернулась. В последний раз взглянула на огни города и мысленно, с леденящей душу ясностью, я пообещала. Жди меня, святейший отец. Тьма сомкнулась за нами, приняв меня в свои объятия. Монахиня Анжелика умерла в том овраге, но из ее пепла родилось нечто иное. Нечто, чье сердце билось в ритме вечной ночи, а душа горела одним-единственным, священным огнем. Огнем мести.