Антипод

Ойкава забыл, какого цвета бывает синий. Он знал, что это цвет его формы — небесно-голубой, которую он так мечтал носить, когда впервые попал в волейбольную сборную Аргентины. Он знал, что это был его любимый цвет — по крайней мере, пока он жил в Японии, — и ему не хватало возможности видеть его. Ему часто говорили, что ему повезло — он рос, видя мир во всех красках. Многие проводили всю жизнь, блуждая в приглушённых тонах, в поисках единственного проблеска цвета. Но Ойкава никогда не знал такой пустоты. Он вырос бок о бок со своим соулмейтом, и их миры с рождения сияли цветами; он и не подозревал, насколько ярким был его мир… пока не уехал из дома. Он помнил тот перелёт — как яркие цвета вокруг стремительно исчезали, миг за мигом, чем дальше он был от дома. Вот уже год весь его мир оставался одинаково бесцветным, в привычных оттенках серого. В этом были и плюсы, говорил он себе. Ему больше не приходилось волноваться, сочетается ли его рубашка с брюками или стоит ли вставать ради красивого рассвета. Маленькая утешительная мысль — пока он смеялся с Хаджиме по маленькому экрану телефона и отчаянно пытался вспомнить зелёные оттенки его глаз. Звонков обычно хватало — в большинстве дней. Но временами, когда связь трещала или когда голос Хаджиме запаздывал за его смехом, Ойкаве казалось, что мир вокруг становится ещё тусклее. Будто даже серые тона выцветают, напоминая, что вторая половинка его сердца, а также его зрения, — на противоположной стороне Земли. По утрам было проще — просто продолжать двигаться. Притворяться, что рутина способна заполнить тишину. Когда он выходил из квартиры, солнце уже высоко висело над Буэнос-Айресом, разливая по городу блеклый свет в оттенках серого. Он поправил сумку на плече и натянул улыбку, выходя в шум улиц. Перед переездом он показывал Хаджиме сотни фото ярких стен и зелени города, хвастаясь, как ему повезёт увидеть всё это своими глазами. Но когда он приземлился — нашёл только выцветший, чёрно-белый мир. В спортзале воздух был плотным от скрипа кроссовок и ударов мяча. Он различал товарищей по голосам, по ритму движений, по смеху между упражнениями. Когда он только приехал, команда старалась поддержать его — смеялась над его ужасным испанским и утешала, когда он скучал по дому. Когда он выбежал на площадку для разминки, он сразу почувствовал взгляды — несколько мячей упало на пол. Матео, один из старших игроков, подошёл первым. — Тоору, — начал он осторожно, постукивая пальцами по шортам, — твоя форма… ты уверен, что она правильная? Ойкава моргнул и посмотрел на себя. Футболка. Шорты. Носки. Все одинакового мягкого серого оттенка. — Почему? — улыбнулся он шире обычного. — Я опять слишком красивый? — Нет-нет, просто… она красная. Очень красная. А тренироваться мы должны в синем. Синий. Слово будто ударило его в грудь. Он выдавил лёгкий смех, дёрнув ткань. — Ааа, правда? Значит, мой вкус хуже, чем мой испанский. Команда рассмеялась, напряжение ушло. Матео похлопал его по плечу и вернулся на площадку. Но Ойкава остался на месте, проводя пальцами по ткани, которую выкладывал утром. Красная. Интересно, какая это красная? Ярко-красная? Пастельно-красная? Бордовая? Подходит ли она к его волосам? Смеялся бы Хаджиме, увидев его таким? — Хватит стоять, — тренер смерил его взглядом. — Раз уж ты в красном — тренируйся в красном. Он выполнял упражнения, как делал это тысячи раз, но мысли всё равно ускользали. Его товарищи, хоть и старались понять, наверняка смотрели на него с жалостью. Матео видел цвет, потому что его жена работала всего в квартале от спортзала — в обед она проходила мимо их окон, раскрашивая его мир. Лука видел мягкие пастели, потому что его девушка была в другой части города. Только мир Ойкавы был погружён в стойкую серость. Его сердце болело по краскам, что раньше светились в каждом взгляде, — краскам, которые будто исходили от Хаджиме. Передача. Приём. Подача. Ойкава двигался привычно, тело работало само — ритм, от которого он обычно успокаивался. Но сегодня эта медитативность не спасала. Он пытался цепляться за звуки — резкий выдох Луки перед ударом, шаги Матео… но даже они звучали приглушённо. К концу тренировки он был вымотан. Он принял душ, переоделся и пошёл домой через тихие вечерние улицы — Буэнос-Айрес снова был укутан в пепельную палитру. Он когда-то любил закаты — как цвета плавились и тянулись по краю небоскрёбов. Как отражались в глазах Хаджиме, когда они просто сидели рядом, молча глядя в алое небо. В квартире было темно, когда он вошёл. Тишина обрушилась, когда он поставил сумку, скинул обувь и рухнул на диван. Подушки были холодными, и он позволил тишине полностью поглотить его. Ойкава нащупал рукой телефон, надеясь увидеть на экране имя Иваизуми. Но там были только сообщения от одноклубников, напоминавших ему принести правильную форму на следующую тренировку. Его будто что-то кольнуло. Конечно, Хаджиме не в сети — в Японии почти рассвет. Наверное, он собирается на работу… или ещё спит, свернувшись калачиком под одеялом. Двенадцать часов разницы. Полмира между ними. Он уставился на пустой чат, прежде чем медленно набрать сообщение, пальцы едва двигались от усталости. «Ты будешь смеяться, когда узнаешь, что я сегодня надел на тренировку. Я скучаю. Надеюсь, ты хорошо спишь.» Он секунду колебался, но всё-таки отправил. Сообщение появилось на экране — одинокий серый пузырь на сером фоне. Ойкава выронил из рук телефон, перевернулся на бок и закрыл глаза. *** Следующее утро началось как обычно. Он машинально потянулся за телефоном и открыл сообщения. Ответа не было. Пустой чат смотрел на него тем же состоявшимся фактом — последнее написанное сообщение всё ещё принадлежало ему. Так не похоже на Хаджиме. Даже с разницей во времени он всегда оставлял хотя бы смайлик или ворчливое: «Иди спать, идиот.» Ойкава нахмурился. Может, Хаджиме проспал? Может, был занят? Он на автопилоте вылез из постели, умылся, потянулся, сделал привычный растворимый кофе, который обещал себе заменить уже месяц. Всё вокруг выглядело как всегда: приглушенные серые столешницы, стены мягкого оттенка тучи, даже пар над кружкой — почти прозрачный. Он дважды проверил форму, на этот раз выбрав точно голубые шорты и футболку. Когда он вышел на улицу, начали происходить странные вещи. В углу его глаза мелькнуло розовое, когда солнце ударило по стене здания. Он мгновенно повернулся — оттенок исчез, растворившись в серой реальности. В движущемся окне автобуса он на секунду увидел зелёный, яркий, как изумруд, — граффити на стене. Он резко подался вперёд, но когда посмотрел снова, всё было серым. Проехал велосипедист — на нём будто бы была желтая куртка… но стоило моргнуть — и цвета не стало. Ойкава почувствовал, как учащается дыхание. Он достал телефон и набрал Иваизуми — голосовое сообщение. А вокруг всё чаще вспыхивали цвета — кусочек красного на фруктовой лавке, сиреневый ошейник у пробегающей собаки… — Ива-чан… что ты делаешь? — прошептал он. Он поднял руку, поймав первое попавшееся такси. — В аэропорт. Голос дрожал от надежды и страха. — Как можно быстрее. Город переставал быть серым. Что раньше казалось случайными вспышками, теперь медленно расцветало — как акварель по мокрой бумаге. Жёлтая вывеска магазина становилась всё ярче. Небо, ещё минуту назад бледное, теперь наливалось глубоким, праздничным синим. Ойкава закрыл рот рукой — глаза защипало. Он вбил тренеру поспешное извинение, выключил телефон и снова уставился в окно. Мир просыпался. Такси остановилось у аэропорта. Ойкава сунул водителю деньги и почти выпрыгнул наружу. Он побежал. Его ноги горели, дыхание сбивалось, но он не замедлялся. Двери аэропорта раскрылись перед ним, впуская в зал, сияющий сотнями цветов — красные флаги, синие таблички авиалиний, золотой свет ламп, отражающийся от пола. За воротами прибытия он резко остановился, выискивая взглядом знакомое лицо среди толпы. Мир был слишком ярким — почти оглушающим после года монохрома. И тогда он увидел его. Иваизуми выходил из потока пассажиров с сумкой через плечо, с растрёпанными от перелёта волосами. Его взгляд бегло скользил по толпе — сосредоточенный, решительный. И в тот момент, когда эти зелёные глаза нашли Ойкаву, мир сорвался в ослепительную бурю цвета. Будто сама вселенная задержала дыхание, ожидая этого мгновения. — Ива-чан— Он не договорил. Его ноги сами понесли его вперёд. Иваизуми уронил сумку, не думая ни секунды. Они столкнулись посреди зала — руки обвились, пальцы вцепились в ткань, ни один из них не хотел отпускать. Ойкава спрятал лицо в его плече, а Хаджиме крепко прижал его к себе. — Ты приехал… ты правда здесь… — выдохнул Ойкава сквозь слёзы. — Идиот, — пробормотал Иваизуми ему в волосы, голос хрипел от усталости и облегчения. — Конечно я приехал. Мир снова стал целым.