Технари и станки

      Стены пахнут канифолью и каким-то обнаженным непониманием. В воздухе практически залито чем-то химикатным: оно — облако — медленно струилось клубнями к полу, ближе к холодной сварке, будто та могла помочь от основательных трещин в полу. Спецовка шуршит уже сильно по-родному, когда Вокс в очередной раз отгибает горлышко — в цехе невыносимая жара, а гул станка превращает это в чуть меньше чем ад.       Паяльник в руках неприятно скользил, умоляя, чтобы его снова не пытали под четырьмястами градусами и медным точенным жалом — давно никелированные изобрели. Просто Вокс любил все новое, кроме жал для паяльников, а еще имеет совсем небольшие проблемы с доверием или, скорее, самомнением.       Бывает непонимание скромное — это когда начальник несправедливо лишает премии, а ты сказать-то ничего и не можешь, чтобы и оклад не потерять; а есть именно что обнаженное: Вокс тупит на экран телефона. Не смотрит — тупит, потому что либо он в утренний кофе добавил алкоголесодержащие (промышленный спирт, о, сейчас ослепнет), либо это правда сообщение на телефоне спустя всего лишь трех истерик перед сном. Верить в правду честно не всегда хочется, да и не всегда это правильно.       Иногда правильно просто забить. Вывернуть свой культурный пласт наизнанку каждому под силу, а ты попробуй в переменном токе приручить бессмыслицу — вычеркнуть из жизни и принять, что это просто коллега.       “Еще бы смочь” — и это не про то, что инженеру нужно обслуживать чужие станки, а про то, что относиться к Аластору следовало бы чуть-чуть легче. Ну, например, не пытаться в очередную из поломок зарядить по нему гаечным ключом, да посильнее — Аластор животное. Он как та бешеная собака, которую подкармливает охранник — юркает, а ты только и пытаешься что защититься.       А это, кажется, бесит больше всего.       Нарциссизм это не про личность. Нарциссизм это про понимание, что если Вокс сейчас просто заигнорирует сообщение с просьбой починки без квитанции о поломке, то определенно победит, покажет, что даже некоторые чинилки могут прожить без внимания Аластора — только при анализе набатом в унисон со станками вокруг он слышит, мол, “Проигравших будет двое. Просто потешить свое самолюбие”. И Вокс прислушивается к чудо устройству технических наук.       Предел отношений бесконечно малых функций не изменится, если каждую из них заменить на эквивалентную. И Вокс запомнил с лекций по вышмату только это, каким-то особым флером отдавало в груди всего лишь lim’ка, которая так отлично описывала их отношения с Аластором будучи сухим математическим понятием — если ты в его глазах не стоишь на тридцати ступеньках ввысь, то навряд ли он будет иметь с тобой дело.       Но ведь и AC/DC иногда не ток, а музыкальная группа. И Вокс, на его скромный авторитетный взгляд, стоит на тридцать первой ступени. Если математика в уравнениях противится ему, говоря что он как-то чуть вышел за края координат, — тому хуже математике. Вокс с удовольствием выводит свою аксиому: Аластор проиграл, просто напомнив, что без помощи продолжить работу не может. С одной стороны не зря же учил специалитетом все эти станки Вокс, с другой с каждый секундой шагов через удар пульса премия Аластора таяла.       Жаль, что в соседний цех идти всего ничего.       Аластор это что-то про ускорение свободного падения на Марсе — альтернативная физика, где он и единственная частица, и Бог. И плевать, что науки атеисты. Аластор все еще живет по своим законам, все еще эти законы реальны, просто неземные. Он уселся на край станка и выедает взглядом пачку сигарет коллеги — зубы совсем пожелтели.       — Привет, пошли покурим, — Аластор с первых секунд показывает, кто тут главный. Вокс не курит — он стреляет сигареты по особым случаям, а еще любит работу и совсем немного Аластора.       Это не приглашение. Это проверка границ. Установление иерархии — потому что собаки все еще хищники и все еще на вершине пищевой цепи.       — Ни говна, ни ложки, — Вокс наобум шарит за ухом и на удивление находит табак — Аластор за крест спасителя не держится. Потому что сам считает себя за неопределенность и бесконечность в квадратных скобках — это не про ошибки, а про желание власти за тем хаосом, который только приручает Вокс.       — Мне казалось, что ты ненавидишь работать, — “Как и любой адекватный человек на приборостроительном заводе”, примерно так же сильно, как и любят. Прямо как Аластора Вокс.       Каска отдает гулом где-то в выпуклости станка.       — Когда кажется креститься надо, — Вокс отдает сигарету и смотрит на почти даже пропускающие счастье и благодарность глаза — только нарцисс на такое не способен. И если бы Аластор не был таковым, то обязательно позвал бы с собой на пятнадцатиминутный перерыв после дзыня ярко-желтого звонка.       И он вроде как уходит, оставляя Вокса только проигравшим.       Сопротивление пайки — это не сопротивление металла, а сопротивление мира. Измеряется в омах желания собственного признания. Вокс знал это, поэтому приложил жало не к припою, а к тыльной стороне ладони.       На мгновение стало тихо. Не в цеху — скрежет приводов даже на перерыве мог свести с ума — в голове. Шипение кожи выбивает Аластора из разума, как обычно вылетают некачественные диски с болгарки. Клякса протеста всей этой модели — нечего тут диктовать свои правила. Пахнет жареным мясом и личной победой, нужно просто не дать угадать следующий шаг.       — Сам себя наказал?       Обманщик. Ушел же с сигаретой весело. Вокс не обернулся ни в тот момент, ни сейчас. Наблюдением за собственным штампом куда больше занимало.       — Калибрую болевой порог. Иначе как-то скучно.       — Премию нашу так же? Выжечь, чтобы не манила? — Вокс все-таки выиграл. Аластор его обманул — обманул себя, что маниакальный нарцисс, потому что не ушел. Аластор говорил с ним. Значит, Вокс все еще имеет значение чуть более инженера и человека, который любит стрелять сигареты.       — Премия — это, понимаешь, что-то вроде абстракции. А это, — он проводит пальцем в сантиметре от ожога, — самый честный диалог, который был у меня за сегодня.       Аластор с удивлением смотрит на проводок в открытой панели. Он бы сам даже спаял — Вокс комедию ломает, проводя пальцами по всей электрике.       — Слышишь? Целая мелодия. Ничего не напоминает?       — Напоминает, что у тебя отвратительный музыкальный вкус, — он чиркает спичкой прямо в цеху. Не то, чтобы по технике безопасности — по технике логики так было нельзя, — И что ты пахнешь стейком. Дорогим. Медиум рэр.       Вокс замечает открытое окно и с дуру берется за паяльник. Ему струны-провода как-то резко разонравились и он начал втупую ожигать оплетку — та дымила хуже Аластора.       — Как сейчас запах?       — Ну, это либо искусство, либо ты и вправду решил лишить нас премии, — смолит Аластор, притягивая какую-то на манер самоделку-табурет на колесиках. Спускается до уровня Вокса.       — Осознанный и управляемый аппарат добавления к рабочим часам, — Вокс просто надеется, что не припаял питание к земле и что такая сложная, но искусственная поломка даст ему пару баллов перед начальством, — Знал, что у тебя плохие навыки коммуникации?       — Вот тебе мой навык коммуникации, — он довольно тушит сигарету прямо об станок и достает из кармана гайку, которую забрал еще тогда с сигаретой — без него все было бы хуже, а еще она — гайка —, вроде как, для станка, и Вокс самолично ее открутил, — Можешь прикрутить все обратно, можешь — выбросить. Мне как-то все равно.       Это было хуже паяльника. Какой-то такой жест, который показывал, что Вокс точно более мелкая функция, чем Аластор. Трещина на грани самообладания стала глубже, а сердце забилось какого-то черта от восхищения.       — Она не отсюда, не верю.       — Мир и не обязан быть таким, каким хочешь видеть его ты.       Вокс сжимает чувства и кулаки так сильно, будто прессом забивал. Он чуть приподнимается и утыкает спецовки довольным мурчанием. Не то что капитуляция — прямое нападение, когда остаточный табак чувствуется на губах.       Аластор глаза не закрывает. Он вообще ничего не делает — будто слушает ответный гениализм, просто чуть-чуть через слюну и желание задушить. Руки на собственных плечах, которые сначала касаются нежно, но потом вспоминают, что инженерские — сжимают мозолями, как будто через спецовку можно почувствовать тело. Колеблется, будто думает, что у Аластора осталось сердце и хоть каплю живого — за станком плат радиотехники пятнадцать лет подряд. Он продал душу когда-то еще в прошлом веке, потому что одобряет медные жала и уверенность Вокса.       И, возможно, готов признать поражение в битве, но не в войне. Отстраняется от облизывания собственных губ, чтобы просто еще раз доказать, что уравнение предела Вокс не решил.       — Более честный диалог?       — Да заткнись, я технарь.