моя эстонская мечта

Питер встречал утро последнего летнего воскресенья промозглой сыростью, которая умела пробираться сквозь самые герметичные окна. На Неве мерно колыхались свинцовые воды, а шпиль Петропавловского собора прорезал низкие облака, словно игла, сшивающая небо с землей. В спальне на пятом этаже дореволюционной постройки в районе Коломны было тепло и пахло кофе, масляными красками и чем-то неуловимо сладким — возможно, сухими листьями, принесёнными с прошлой прогулки. Марьяна спала на животе, раскинув рыжие волосы по белоснежной подушке, будто языки пламени, укрощённые сном. Её бледная, почти фарфоровая кожа в утренних сумерках казалась светящейся изнутри. Она что-то пробормотала во сне — не то название нового оттенка, не то имя. Виктория стояла на пороге спальни, прислонившись плечом к дверному косяку, и молча пила свой чёрный кофе без сахара. Высокая, смуглая, с гривой вьющихся чёрных волос, собранных в небрежный, но убийственно элегантный пучок, она напоминала южную ночь, заглянувшую в гости к северному рассвету. Её карие глаза с золотистыми крапинками внимательно и нежно скользили по изгибам худощавого тела любимой: по острой линии ключиц, выглядывающей из-под сползшей шелковой простыни, по тонким запястьям, по родинке чуть выше локтя, которую Вика знала наизусть уже восемь лет. — Марьяна, — тихо позвала она. Голос у Вики был низкий, с хрипотцой, прошедшей через сотни переговоров и совещаний. — Через час приедет курьер за твоими «Сломанными орбитами». Хочешь встретить его в халате и со следами угля на щеке? Марьяна не пошевелилась. Тогда Виктория подошла ближе, поставила чашку на прикроватную тумбу из карельской берёзы, антикварной, с историей, которую Марьяна когда-то написала маслом на отдельном холсте, и наклонилась, чтобы поцеловать её в макушку. Тёплый кофе, оттенок сандала в волосах, привычный с девятисотых дней. — Я люблю тебя, — произнесла она в рыжий водопад. — Но если ты сейчас не встанешь, твоя драгоценная коллекция уедет к какой-нибудь литовской коллекционерше в подарочной упаковке от «Пятёрочки». Марьяна издала звук, похожий на мурлыканье. Перевернулась. И открыла глаза — небесно-голубые, чистые, с тем удивительным выражением, которое одновременно было и детским, и глубоко мудрым. Её лицо, красивое своей несовременной, какой-то прерафаэлитской красотой, осветилось улыбкой. — Доброе утро, — её голос — низкий, бархатный, с той особенной интонацией, от которой у Вики до сих пор, спустя годы, перехватывало дыхание. — Ты опять встала в пять утра, чтобы всё проконтролировать? — В пять тридцать, — поправила Вика, садясь на край кровати. — И я не контролировала, я планировала. Разница есть. Они вместе уже давно. С девятого класса, когда Марьяна — тогда ещё нескладный рыжий подросток с краской под ногтями — перешла в новую школу и села за парту перед Викой. Вика, высокая, дерзкая, дочь крупного чиновника, могла выбрать любую компанию. Но выбрала тихую художницу, которая рисовала на полях тетрадей звёздные карты и абстрактные круги. Их любовь была негромкой, но прочной, как корни старых питерских тополей. Они выдержали и выпускной, и переезды, и родительское «это пройдёт», и даже тот кризис на третьем курсе, когда Марьяна хотела всё бросить и уехать в Псков писать церкви. Вика тогда просто купила два билета в Псков и сказала: «Поехали. Напишешь. А потом вернёмся и сделаем тебя знаменитой». И сделала. Теперь Марьяна Романова — имя, которое знал каждый, кто хоть раз интересовался современным абстрактным экспрессионизмом. Её работы — взрывные, многослойные, сотканные из боли и восторга — висели в частных коллекциях от Лондона до Токио. Последняя серия «Сломанные орбиты» разошлась ещё до официального открытия выставки. А в углу их общей спальни стоял мольберт с новой картиной, на которой проступали очертания чего-то неуловимо балтийского: серо-зелёные волны, низкое небо и одинокий маяк на скале. — Эстония? — спросила как-то Вика, взглянув на набросок. — Мечта, — ответила Марьяна тогда. — Там воздух другой. Я чувствую. Виктория же правила миром из своего стеклянного кабинета на тридцать седьмом этаже бизнес-центра на Лиговском. Крупная компания по управлению активами, два высших образования, железная хватка и репутация леди, которая договаривается с кем угодно — от московских чиновников до китайских инвесторов. Дома, наедине с Марьяной, она снимала броню и превращалась в просто Вику — уставшую, смешливую, способную часами валяться на диване, положив голову на колени любимой, и слушать её истории о смешивании ультрамарина с кадмием. — Кстати, — Вика поднялась и потянулась, хрустнув позвоночником. — Завтра у нас на практике новый человек. Из университета. На месяц прислали стажёра в отдел внешних коммуникаций. — И кто на этот раз? — Марьяна села на кровати, подтянув колени к подбородку. Простыня соскользнула, открыв плечи, и Вика на секунду отвлеклась от мыслей о работе. — Девушка. Эстонка. Мэрилин Керро. Двадцать два года, учится на магистра в Тарту, приехала по обмену в Питер. Нам её, кажется, навязал партнёрский отдел. Сказали: «Талантливая, ответственная, говорит по-русски». — Вика скривилась с лёгким скепсисом. — Посмотрим. Стажёры обычно носят кофе и путают папки. — Ты была такой же строгой, когда я впервые принесла тебе в школьной столовой свой недоеденный пирожок? — улыбнулась Марьяна. — Ты исключение. Всегда им была. В дверь позвонили. Курьер с «Синевой подсознания».

***

Офис компании, где работала Виктория, располагался в модернистском здании из стекла и бетона, но внутреннее убранство — заслуга Марьяны. В холле висела её работа «Тишина уходит на цыпочках» — огромное полотно в сине-золотых тонах, где абстрактные фигуры растворялись в свете. Вика каждый раз, проходя мимо, мысленно благодарила её. Наступил понедельник, и в девять утра она уже сидела в кабинете, просматривая отчёты, когда секретарша постучала: — Виктория Германовна, к вам практикантка. — Впустите. Дверь открылась, и в кабинет вошло рыжее солнце. Точнее, девушка, у которой волосы были не просто рыжими, а цвета медной проволоки, тёплой и блестящей. Веснушки россыпью — на носу, на скулах, даже на шее. Глаза — ярко-голубые, как небо над Таллином в хорошую погоду. У неё было открытое, приятное лицо, которое хотелось рассматривать, и лёгкая, немного неуклюжая походка человека, который пока не привык к высоким каблукам. — Здравствуйте, — произнесла она, и в её голосе послышалось то самое: мягкий, музыкальный акцент, который делал каждый звук чуть длиннее, чуть певучее. — Я Мэри. Очень приятно. Спасибо за возможность. Вика окинула её быстрым, оценивающим взглядом. Опрятный костюм, чуть дешевле, чем носят здесь, но чистый, спокойные руки, прямой взгляд. И это лицо — что-то в нём было знакомое. Рыжие волосы, бледная кожа… Вика вдруг неожиданно для себя подумала о Марьяне, которая сейчас, скорее всего, стоит перед мольбертом в старой футболке, выпачканной охрой, и напевает под нос что-то из «Ночных Снайперов». — Проходите, — Вика кивнула на стул. — Расскажите, зачем вы здесь и почему я должна тратить на вас время. Мэри села, поправила юбку и улыбнулась. Улыбка у неё была чуть застенчивая, но не робкая. — Я из Таллина. Учусь на культуролога, но моя специализация — коммуникации между бизнесом и искусством. Я видела вашу компанию. У вас в холле висит Романова. «Тишина уходит на цыпочках». Я… я плакала перед ней, когда пришла на собеседование, это гениально. Вика на мгновение потеряла дар речи. Мало кто из стажёров вообще замечал картину в холле. А уж чтобы плакали… — Вы знакомы с творчеством Романовой? — спросила она, намеренно сохраняя нейтральный тон. — Это моя мечта — однажды с ней встретиться, — призналась Мэрилин, и её веснушчатые щёки порозовели. — Я пишу курсовую об абстрактном экспрессионизме в Северной Европе и России. И Марьяна Романова — ключевая фигура. Её слои, её цвет… У неё такое чувство балтийской тоски! Знаете, когда серое небо отражается в зелёной воде, и кажется, что это одно и то же? Вика слушала и чувствовала странное, колючее тепло в груди. Обычно она выгоняла за дверью тех, кто начинал при ней восторгаться чужими художниками. Но сейчас… сейчас она услышала в этом акцентированном, чуть растянутом русском то, что сама чувствовала восемь лет, глядя, как Марьяна смешивает краски на палитре. — Ладно, — сказала Вика, откидываясь в кресле. — Ваша задача — подготовить аналитику по медиаполю за прошлый квартал. Стол в конце коридора, слева. Обед в час. И, Мэрилин? — Да? — Картина в холле — это работа моей девушки. Марьяна — моя невеста. Так что оставьте свои слёзы при себе, если не хотите, чтобы я ревновала. Она сказала это с лёгкой усмешкой, но Мэрилин вдруг вся как-то сжалась и побледнела под веснушками. — О, — выдохнула она. — Я… я не знала. Простите. Я просто… это искусство. Честно. Я не… — Я пошутила, — мягче добавила Вика. — Идите работайте. Вечером познакомлю вас с ней, если захотите. Она любит, когда её творчество понимают. Мэрилин кивнула, встала и почти выбежала из кабинета. А Вика долго смотрела ей вслед, хмурясь. Что-то было в этой эстонской девушке. Что-то, от чего хотелось позвонить Марьяне прямо сейчас и сказать: «Ты не поверишь, у нас тут практикантка, которая плачет над твоей картиной». Но она сдержалась. Потому что Виктория Райдос не звонит любимой с работы просто так. Она дожидается вечера, чтобы обнять её дома, уткнуться носом в рыжие волосы и сказать всё, что накопилось, шёпотом, в темноте. А в коридоре, прислонившись спиной к стене, стояла Лина Джебисашвили — подруга Марьяны и частый гость их дома. Чёрные волосы, как вороново крыло, спадали на плечи, открывая татуировки на тонких руках: дракон, обвивший запястье, и мелкие звёзды, рассыпанные по ключицам. На ней была толстовка, джинсы и нагловатая улыбка. — Ну что, — хриплым, как битое стекло, голосом спросила она, заглядывая в кабинет к Вике, стоило Мэрилин скрыться за углом. — Говоришь, эстонка? Рыжая? Веснушки? — Лина усмехнулась, сверкнув глазами-угольками. — Чую, будет весело. Ты только Марьяне скажи. А то она у нас мечтательная. Увидит эту балтийскую фею — и прощай, абстракции, здравствуй, портрет маслом в стиле «девушка с жемчужной серёжкой» по-эстонски. — Лина, иди ты… — беззлобно ответила Вика. — К кофе и папкам. — А я и пошла. К новой практикантке, познакомиться. — Лина подмигнула и, звеня пирсингом, направилась по коридору, оставляя за собой шлейф терпкого табачного аромата. Вика осталась одна. Она снова посмотрела на телефон, на заставке которого была фотография: Марьяна смеётся, запрокинув голову, на фоне закатной Невы. И вдруг с неожиданной остротой поняла, что с этого утра в их размеренном мире что-то неуловимо изменилось. Будто северный ветер, прилетевший из Эстонии, занёс в Питер не просто стажёрку, а семечко, которому суждено было прорасти. Марьяна, сидя дома перед холстом, чихнула. Посмотрела на мокрое окно, на свои пальцы в синей краске и улыбнулась чему-то своему. А снился ей сегодня маяк на скале. И чей-то голос с акцентом, который пел колыбельную на эстонском.