о нём

когда я думаю о нём, я вспоминаю ноябрьскую пасмурную ночь близ запретного леса, холодный зимний ветер, больно режущий по лицу и периметру тела, запах едва уловимый, свежий, мятный, ореховый. я вспоминаю утренние занятия по зельям, злые с умножением на недосып, темноту подземелий и промозглость до самых костей. когда концентрация ещё не проснулась, память отказывает напомнить, сколько раз нужно помешать зелье налево, а сколько направо. я вспоминаю витражи на седьмом этаже в крыле, куда лестницы сворачивают только по вторникам и воскресеньям, цветные, во всю панораму окон, узор за узором, ранние весенние цветы, лес, замок вдали, голубое озеро, горные рифы на заднем плане и большое солнце в уголке. стёклышко за стёклышком, красоту на стыках, найденную мною однажды в порывах обиды и ярости. только чудо и один отголосок его образа сохранили тогда небывалую красоту чьей-то кропотливой работы от битой крошки под моими ботинками. ещё я вспоминаю его глаза. так глупо. застывший иней на окне, серое небо перед дождём, засыхающие чернила, оперение неясыти. ресницы длинные, светлые, по впечатлению мягкие-мягкие. я вспоминаю его сложные выражения лица, которые раньше совсем не мог прочитать: подделку на безразличие на болтовню панси во время завтрака, фальшивую надменность на обеде в небольшой перепалке слизерина с гриффиндором, обилие спокойствия в ещё чуть и рухнувшем карточном домике за ужином. только он так может. зажигать меня одним словом, взглядом, движением. я — спичка, он — разлитые галлоны цветного бензина, мы вместе — взрыв, катастрофа, конец всему живому и дышащему. нам вместе нельзя. ну, по крайней мере, в моих размышлениях и представлениях. мы вместе — это другая вселенная, это переписанное прошлое, это невозможно. я думаюдумаюдумаю о нём и вспоминаю эти глупые без подтекста записки, с нажимом и желанием задеть привлечь внимание, закуситься, оскалиться, напрячь всех вокруг себя и, как ни в чём не бывало, достигнув маленькой победы, элегантно удалиться. затеряться в возбуждённой толпе. едва ли у него хотя бы однажды получилось и получится скрыться от моего взгляда, настроенного, по ритуалу, искать светлые волосы, худые руки, мантию с зелёным кроем всегда и везде. на занятиях, садясь поближе и подслушивая препирания и шутки с блейзом, в большом зале по обыкновению, в хогсмиде в компании друзей или одиночества, в подземельях на пути в змеиную обитель, на карте мародёров, в теплицах мадам стебль за сбором каких-то невыносимо скучных растений и корешков для зельеварения. я вспоминаю о пыльных закрытых секциях библиотеки, где вход только по разрешению декана, со слишком сложными для понимания-восприятия-осознания книгами, древними, иноязычными, хрупкими. и, конечно, его. чихающего, такого же пыльного и неразгаданного, уставшего, обязательно под отбой, набирающего увесистую стопку фолиантов и осыпающихся переплётов. я думаю о нём и не вспоминаю о всех грубых выходках обязательно на людях, мерзостях, которые вылетали из его рта залпом непростительных заклинаний до точности в цель, чистой воды провокациях, дразнящих глупостях и негативе. я забываю каждое обращённое ко мне оскорбление, злые взмахи рук, рваные движения кистей с намёком на тремор, быструю дыхательную гимнастику в пустом кабинете и пару истерик на краю смотровой площадки астрономической башни. как он мёрз всегда и везде, но не накладывал согревающие, как он замкнулся в себе, смотрел только в пол, молчал неделями, игнорируя моё существование, вопросы, переходящие из подначивающих в переживающие. не то чтобы на это не обращали внимания, не то чтобы мне не задавали десять плюс один вопрос, но не то чтобы меня это сильно волновало. я помешался на нём жестокой зимой, в метель, на корню, и я как в пробитой тонущей лодке посередине чёрного озера, без магии, без идей, возможностей и надежды на спасение, но я больше готов захлебнуться и навсегда остаться на илистом дне, чем нет. это, наверное, здорово, что я так просто признаю поражение, что смотрю правде в серые глаза, что поднимаю обезоруженные руки жестом капитуляции, даю тысячу и один шанс проклясть, причинить вред, увечья, выжечь своё сердце простым бытовым заклинанием. а он этого не делает. он горит адским пламенем, кусается и бьётся током, но в защитно-оборонительном. он срывается на слабых и неприметных, зарывается в учёбе, до изнеможения тренируется на практике, в недомогании отказывается от еды и отмахивается от вопросов своих друзей. может быть, это потому, что всё вокруг него — ложь. постановка множества актёров в сговоре, жизнь в неведении, принятии всего тёмного, горького и неприятного постфактум, в выборе без выбора. и я ему сострадаю и, кажется, очень хочу помочь. я смотрю на него открыто, внимательно, пронзающе. он не может не чувствовать моих говоряще-кричащих, нарочито-очевидных, заискивающих и намекающих взглядов, как бы ни желал. он не может не думать обо мне, не может не смотреть исподтишка, не может не замечать моих намерений. мы пережили годы его детской обиды, перевёрнутой дном вверх враждой, отрицание, злость, сектумсепмру, принятие, чуть не погибли в крахе выручай-комнаты, пережили дамблдора и волдеморта, сириуса и фреда, тонкс и люпина, всех павших и обречённых, как пережили и разбитые вековые колонны с кариатидами и толстые стены хогвартса. у нас так пугающе много общего, что становится даже смешно. моя жизнь могла развернуться другими углами, ударить по левой, а не правой щеке, стоило принять одно рукопожатие, подружиться именно с ним. я бы попал в слизерин, проводил с ним большинство из свободного времени, бродил после отбоя по замку под мантией-невидимкой, смеялся над филчем, делился переживаниями, делал вместе домашку, выстраданно вздыхал час за часом на трансфигурации, и он бы обязательно спасал меня на зельях перед крёстным, прикрывал мои прогулы и отмазывал. он бы обязательно успокаивал меня по острию ночи между кошмарами, забирался под моё одеяло, приобнимал за плечи и рассказывал невероятные сказки, о которых я не имел никакого понятия. он бы обязательно нашёл со мной философский камень, открыл тайную комнату и сразил василиска, понял бы меня и мои желания насчёт узника азкабана, не стал бы вести себя так с клювокрылом, поверил бы, что это не я бросил своё имя в кубок огня, помог бы организовать занятия по зоти в выручай-комнате, отправился бы со мной на поиски крестражей. он бы обязательно выбрал верную сторону. на самом деле, правильной и ошибочной сторон в этой войне не было. были победившая и проигравшая, но нельзя было знать наверняка, как не знал люциус и кто-либо ещё. я бы изменил его. почти наверняка. но жизнь распорядилась иначе. не сильно хочется обвинять судьбу. не сильно хочется об этом задумываться в целом. ещё не поздно всё изменить, протянуть руку, войти в круг доверия, поддержать. правда же? / когда я думаю о нём, я вспоминаю звёздное небо, далёкое, непостижимое и космическое, темнее чёрного. я вспоминаю его руки, чистые от чернил и оголённые в жаркую погоду, ближе к лету, на занятиях по травологии. его выбитую из идеальной причёски прядку волос, упавшую на лоб, и нескрываемое раздражение. его длинную шею и одинокую родинку ближе к правому уху. когда я думаю о нём, я вспоминаю наше совместное наказание, банальное и очевидное, нескончаемые споры, противостояние красного и зелёного, взрыв зелья, мои разбитые стёкла очков, примитивно и стереотипно. его тяжёлый характер, полный отказ, скрещённые на груди руки, жёсткость, снятую с языка. увы, не мной. угрюмый вечер в подземельях, отработка с ручной чисткой котлов, будто вернулись на первый курс. он шипит и скалится, подкалывает, судит и обвиняет. давится пылью подсобки, злобно скидывает мантию и оправляет белоснежную рубашку. я непроизвольно громко усмехаюсь, а потом заключаю, — конечно молча, — это конец. он распушается то ли опасным дикобразом, то ли надменным павлином. — смешно, поттер? — да, прости, — я чисто улыбаюсь и ясно показываю: больше не играю, больше не ведусь на тебя. эта сцена, взорванный котел, наказание, — чётко продуманный план, всё ради уединения. наедине он другой. я поднимаю руки в примирительном жесте. — начисто белая рубашка? в эту грязь и пыль? а ты хорош, неотразим даже. мне нравится. как же мило сменялись эмоции на его лице. он ожидал от меня чего угодно другого, мой базовый минимум: высмеять его вылизанный идеальный образ, разглаженную одежду и пригрозить что-нибудь пролить, брызнуть или порвать. иногда пародировать его подлиз, кланяться и отвешивать комплименты совершенно невпопад. со злым оскалом и блеском глаз. но не сейчас. сейчас я представлял, что разговариваю со старым другом, который не нанесёт удар исподтишка, не раскроет доверенных секретов, который знает меня достаточно хорошо, чтобы быть раскрепощённым. собой. как неожиданно быстро он взял свою растерянность в кулак. — до последнего надеялся сбежать отсюда. от тебя в частности, — это могло бы оскорбить меня до глубины души, если бы я знал его чуть хуже. но мною вся эта фальшь читается детской азбукой, я уже специалист по блефу от драко люциуса малфоя. — м, а я думал, наоборот, раз ты всё время оказываешься рядом и комментируешь каждое моё действие. понимаю, малфой, я вызываю зависимость. — детские приёмы и насмешки, безобидные абсолютно. раньше он бы вышел из себя. сейчас же в недоумении поднимает брови. — ты? ты способен вызвать разве что расстройство желудка и приступ испанского стыда. никаких жестоких режущих тем, чистой ненависти. пыльное помещение наполняется звуком моего смеха, бьётся в котлах и углах, вибрирует и обнадёживает. — ты победил. так или иначе, чисти давай котел. я думаю о нём с раннего утра, перед и после обеда, во время ужина, когда разговор вьётся нитями в клубки мимо меня, перед сном, и это сродни паранойи, я полагаю. я не думаю о своих побуждениях и переживаниях, желании успокоить, помочь, защитить. я знаю, из этого ничего не выйдет, я знаю, он заострится в категоричности, станет настороженней и пугливей. я помню только его сосредоточенный взгляд, направленный на профессора снейпа, снисходительный на трелони, смешливый на макгонагалл, скучающий на бинса, сложенные замком холодные кисти рук, закушенную щёку и сведённые к переносице брови. только длинные полы его сшитой на заказ мантии, только выглаженные белоснежные рубашки, начищенный значок старосты, одну бессонную в раздумьях ночь на краю астрономической башни, свешенные в неизвестность ноги, сложенные на перилах руки, скорбь, выжженную на его прекрасном лице. только одну случайную улыбку без ухмылок и сарказма, подаренную не мне. только плохо разыгранную раздражительность при моём неожиданном появлении. только колкое беспокойство в радужках его глаз в мою пропажу. только выходящее за все разумные грани исступление в день окончания войны, когда вынесли моё почти бездыханное тело. только руку помощи: кинутую мне палочку, которой я убил волдеморта. этого правда достаточно, чтобы не обращать внимания на изъяны и недочёты его биографии. его отношение ко мне или кому-нибудь там другому. я думаю о нём и вспоминаю свою упёртость, невыносимую злость о несправедливом и безапелляционные, длинные, тщательно продуманные речи, десятки ходатайств на судебном процессе против малфоев. его изумление — копию выражения лица отца, молчаливую и благосклонную благодарность его матери, не по-женски крепкую хватку на его худом предплечье. золотые нити моих вытекающих в омут воспоминаний, оправдывающих, белых по чёрному, угрюмого председательствующего визенгамота, снятие вины за исключением штрафов, домашнего ареста для люциуса и слежки за палочками. я вспоминаю камень с груди, гору с плеч, тяжесть больной головы, затёкшие ноги, растекающийся по телу жар от пережитого, наверное, нервного срыва и уязвлённые глаза в отражении всех встречающихся в тот день зеркал. без сожалений и сомнений, без задних мыслей. я думаю о нём и вспоминаю, как долго он не поддавался, скрывался диким зверьком, бегал от меня методично и искусно. как не верил в зеркальную чистоту моих побуждений, ругался на синдром героя, избегал зрительного контакта, срывался; как загнанный мной в угол стёр кулаки о жёсткость стен северного коридора шестого этажа, где нет картин, гобеленов, учеников и даже призраки не появляются. как он в мгновение осел на пол и захрипел, как до ужаса напугал меня. приступ астмы, истерика, посттравматический синдром от пережитого и увиденного, от неприятных ассоциаций; что это — я не знал. я знал только то, что очень хочу ему помочь. я вспоминаю, как присел рядом, близко-близко, не дал себе времени на обдумывание всех за и против, правильности, корректности, как потянул на себя и обнял так крепко и аккуратно, как был на это способен. как почувствовал ненавязчивый запах лимонов и орехов, запах безвыходности и недоверия. как поглотил его дрожь, боль, все отрицательные чувства. далеко не сразу. через неизмеримость минут. часов. недель. лет. я думаю о нём и вспоминаю пустую раздевалку, крепкую хватку на своём плече, дрожь по всему телу, вкрадчивое и тихое: — порядок, поттер? как хотел соврать, вырваться из его рук, накричать и больше не попадаться на глаза никому и никогда. как мне было страшно. — я… нет, — я вспоминаю своё откровение, подаренное только ему. рон и гермиона не были в курсе, об остальных и речи не шло. я вспоминаю свой голос: дребезжание чашечки об блюдце, пелену слёз на глазах, несвязную речь о последнем полёте на метле во время войны, неожиданном страхе высоты и скорости, абсолютном нежелании играть в квиддич когда-либо ещё. а ещё я вспоминаю его намёк на поддержку, конечно в своей манере, слова о том, что это, вообще-то, нормально, даже входит в природу вещей, что я никому ничего не должен и, если не хочу играть, — могу прямо сейчас снять форму и отправиться в замок заниматься чем-то по сугубо собственному желанию. и о страхе. он поделился жизнью в одном доме с самым безумным и беспощадным волшебником, преодолении своих слабостей, что это как учиться заново ходить. и что он, вроде как, в меня верит. а потом тихо и молча ушёл, в своём репертуаре. и в тот день я проиграл с позором, несколько раз упал, вывихнул руку, но зато заново научился летать. я думаю о нём и не хочу этого делать, но невольно вспоминаю тихий воскресный вечер, умиротворение и тишину, разрушенную тем инцидентом. не все остались согласны с оправданием бывшего пожирателя смерти и его обучением в хогвартсе. не все простили ему преступления, которых он не совершал. не все понимали, что он — не волдеморт и даже не лестрейндж или крауч-младший, не ужасный преступник, а просто мальчик, оказывавшийся в безвыходной ситуации безвыходного заложничества. я вспоминаю самосуд, грубую силу, издевательства, улюлюканье, обездвижившую магию и собственный мимолётный страх, затмеваемый опасностью и желанием уничтожить каждого, причинившего ему страдания. пару невербальных заклинаний, протего, жалющее, оглушающее, и конфундус. как он схватился за мою руку без раздумий, как, преодолевая страшную боль, поднимался на ноги и пошёл оттуда прочь с моей поддержкой. как ямы не проронили ни слова. я вспоминаю первый попавшийся пустой кабинет, его, тяжело дышащего, лежащего на пыльном столе, всего изрезанного и побитого, под моими сканирующими и медицинскими чарами. опыт скитаний по лесам пригодился. стежок за стежком, бледное свечение чар, восстанавливающиеся ткани одежды и кожи, заживляющие, моё бессилие под конец кропотливой работы и его удивительное терпение. вспоминаю, как хочу задать вопрос «но как?», но вовремя одёргиваю себя, держа в голове: «жил с самым беспощадным волшебником под одной крышей год», «пытки для большей эффективности» и «непростительное за непростительным». — порядок, малфой? — зеркальная ему же фраза. я совсем рядом, опираюсь на стол в почти изнеможении своего магического ядра и физического истощения. он сидит сгорбившись, головой вниз. молчит до больного долго, бесконечно. бушующий ветер за окном, полутень на его чересчур бледном лице, размеренное дыхание, тысяча мыслей. а потом он опускает голову мне на плечо и на тихом, уровнем тишины, выдохе шепчет да мне на ухо. и это всё, что я хотел услышать. я помешался на нём жестокой зимой, в библиотеке, поздним вечером, под отбой. когда глаза закрывались непроизвольно, подходящих слов для эссе не находилось уже совсем, а внимание потерялось в снегопаде за панорамным окном. меня вернул в реальность звук опускающегося на соседнее кресло тела. я вымученно улыбнулся. — привет. — привет. — какими судьбами? — дружелюбно, аккуратно. — подумал, тебе нужна помощь, — малфой закутанный в тёплую мантию, взъерошенный и сам очень уставший. — кажется, я безнадёжен, — я снимаю очки и усердно тру глаза, перевожу на него чистый от линз расфокусированный и рассеянный взгляд. он смотрит в ответ, некоторое время молчит как бы в нерешительности. — знаешь, без очков тебе лучше. не думал скорректировать зрение? — он сканирует моё лицо не отрываясь. я смущённо отворачиваюсь обратно к окну. — я привык к ним. носил их всю жизнь, с самого детства. даже не знаю. может быть, потом. он роется в своей сумке, выуживает увесистую такую книжку и кладёт передо мной. — это пособие, а не учебник, там все основные и более углублённые темы. ты можешь просто списать оттуда. вряд ли бинс вообще знает о нём. превосходно обеспечено. — о, — неожиданно и удивлённо. — спасибо, правда. ты мой герой. — ну, до тебя пока далеко, — он впервые изгибает губы в подобии улыбки, для меня, и это, наверное, моя личная, трудоёмкая и заслуженная награда за бессонные ночи, сотни попыток спасти, восстановить, наладить, ввести в привычку и превратить в обыденность. наверное, я слишком долго этого ждал. общаться с ним без негатива и пассивной агрессии, сидеть вот так, в библиотечной тишине, нарушаемой скрипами пера и тихими перешёптываниями, чтоб он обязательно рядом, на периферии. и вот так, наверное, выглядит победа. первая и маленькая, далеко не последняя. слишком много битого стекла между нами нужно разобрать и склеить. слишком многие раны нужно залечить.