муза за автотюном.

Нам-гю вдавливают в лакированную обивку на заднем сиденье. От него пахнет мускусом и чем-то липко-горьким, Чхве царапает языком по чужому небу, мажет по верхней губе, лезет в самую глотку. Оставляет химозно-клубничные следы, будто кислотой. И Нам-гю позволяет разодрать им себе слизистую, пока сам ломается в чужих руках, словно спичка. Между ними смятый контракт Таноса, пух его кислотной шубы и дымка от косяка. Дым настолько засел в лёгкие, что оседает вязкой пленкой поверх — Нам-гю кашляет в поцелуй, следом смеётся. Низко, вздымающейся грудью, размазывает все дозволенное и нет. Чхве запомнил этот отблеск наглости в глазах, дрожащие кончики пальцев, мутняк во взгляде: он играется, сука такая. Конечно, играется. Не ему ведь плясать перед третью страны. Су-бон гладит его ноги, развалившиеся на собственных коленках, смеётся в ответ. Оба знают: весь этот хуевый спектакль играется только ради собственной забавы. На остальных — клали большой и длинный. —Танос, ты, блять, серьезно? —Нам-гю глотает слоги, пускает слова по зубам и тянет, будто не разговаривал отроду, —носки с утками? Чхве мечется взглядом то на еле выглядывающие носки, то на глаза напротив — мокрые, удолбанные, хохочут над его растерянностью. Губы гнутся в кривую линию, Нам-гю цепляется пальцами за чужие плечи, рвано, как котенок. Кажется, его скоро до костей проберет психоз — похуй, пока берет, пока рядом плод его потерянных нервов и бессонных ночей. Они ведь полюбили друг друга такими, какими нашли у помойки за рехабом — с синевой у локтей, мозгами набекрень, дырками в карманах. Топили свои принципы, на срывах с кулаками кидались, в извинения синяки зализывали. Псины блохастые, ей богу, и ведь плешь все равно заросла: за окном мигают центровые фонари Москвы, у Таноса на губах Hermès, а Нам-гю на неврозе пиздит того очередной статуэткой. —what's the problem? да кто их увидит! —Су-бон строит возмущенную мину, а в ответ отсекают щелбан. —судя по тому, как ты сидишь — все, вплоть до чиновников, —сипит тихо, но голос отдает в уши хлопками, как на салютах. Он цокает, глаза закатывая, жесты переменятся на резкие, будто икота. По опыту понятно: эффект вот-вот сойдёт на нет. Чхве это бесит, искренне. Надо бы им вернуться на седативные. И экстази. В кармане вибрирует, Су-бон фыркает: хочется убить звонящую стерву щелчком — не выходит. Он обязательно натравит на нее Нам-гю, а тот на ревнивых бзиках бешеный становится, что крестись — не поможет. Нехотя ногтями клацает по экрану, на иконке возникает недовольная рожа, черные смоки и бесячие кресты во всех дырках: Семи. Чхве посекундно закипает изнутри. Из динамиков вылетает на одном выдохе: "Вы где!?" Танос морщится, трет взмокшую переносицу. "Вас пол лейбла ищет, не дай бог вы опять в тачке лижетесь!" Поджимает губы, его ладонь на бедре напротив трет косточки, почти стирает в порошок. "Не припрешься через 5 минут — убью нахер. Припрешься обдолбанный — увольняюсь. Слышишь!?" —пошла нахуй! —связки на надрывах, а впереди тур и промо альбома. Нам-гю коготками впечатывается в загривок, зрачками жжет дыру на иконке. Мобила летит куда-то за сиденье, бьёт грохотом по сжатой челюсти. Су-бон лбом стукается об чужое плечо, крепкое, родное. И нахуй бы послал все интервью, только бы дышать аммиаком волос Нам-гю подольше, щупать носом биение артерий. Но Семи ведь хуйни не скажет: надо — пойдет. С кетом под языком и присмотром Нам-гю, что тихонько ржёт за кулисами.

***

Су-бон слизывает, впитывает порами рассыпчатое под носом Нам-гю. Их всё ещё прёт на смешки: если на годном топливе, то палец в рот не клади — дай по локоть. Слюна тянется нитями, оба зыркают то на нее, то на друг друга, а смех все не утихает. Разрывается раскатистым хрипом, Чхве его ловит, лепит на зубы, пускает по венам. Грязно пиздец. Зрачки заволокла мутно-розоватая пленка, и вдруг шумное за дверью гримерки становится безразличным. За стеной — инстаграмные мрази, хлам. Впрочем, как и они сами. Мир сужается до точки, его мини-вселенной: только Танос, только радужка, только его блядские носки с утками. И только сучьи глаза-сверла со смоки у порога. Вот стерва. —пиздуй. на. интервью, —Се-ми клацает языком по словам, отбивает каждый слог, будто метроном. Привычка обычная, а выводит из ряда вон. Они вырвут ей язык, точно, сожрут с ее любимым мороженым из ЦУМа и там же снюхают. Да, обязательно. Нам-гю чешет щекой мех чужой шубы, смотрит на суку надменно, с ног до головы обливает помоями, видом даёт понять: ещё секунда, и на косых ногах будет драться за Су-бона. Ему ее эта педантичность въелась по горло, аж до тошноты. И не зря Чхве его в продюссера нанимал: у них по пятницам треть ящика игристого, по субботам марафон "кто обнюхается до полусмерти". В воскресенье блюют поочередно, если повезёт — порой друг другу рот вылизывают под одеялом. —ну ещё 5 минуточек, мамуль, —под приходом все радужнее, и Су-бону кажется, что шутка на все сто. Плюется словами, скалится, хохочет грубо, а Нам-гю подхватывает за ним. Оба ржут как балбесы. Се-ми еле держится, чтоб не запустить увесистой папкой в лоб упорышам. Да посильнее. Её эти идиотские прелюдия откровенно заебали. Пнуть бы горе-звезду всея Москвы под зад, только вот ей разборки с его ручной овчаркой даром не сдались — бешеный, и вправду. Как-то в бреду швырнул в нее фанатскую кружку. Не попал, благо: прицела ноль, импульса завались. А Чхве от импульса тащится жуть. —бегом, Танос, —получается только кинуть сухо, и сука хлопает дверью так, что сыпется штукатурка. Хлопок отрезает часть трезвости, оба сидят, не вдупляют ровно ни-че-го. Пускай уж там, Нам-гю в трезвяк уходит потихоньку, но вот Су-бона мажет конкретно: моргает медленно, щелкает взором по комнате, чуть ли не засыпает. У Нам-гю хоть по должности и в интересах его в чувства приводить — сейчас делает по собственной воле. И вовсе это не те розовые сопли, которые у них по понедельникам. —э-эй, мась, подъем, —Нам-гю сам еле собирает мозги воедино, сердце под полу-блузой отбивает все 120. Ладонями щипает щеки напротив, шлёпает легонько, — так, для профилактики. Чхве, вроде, потихоньку осознает пространство: зрачки сходятся, а губы все дрожат. Нам-гю целует его мягко, слегка, лениво, даёт лизнуть пот со скулы — личная нелепость, не более, чтоб на радостях в себя пришел. Смотрит на часы: минута. Все, пиздец. Он его за плечи подхватывает, тянет на пятки ровно встать, как солдатика. Отходит, — стоит по струнке, кажется, только шатает чутка. Не критично, подстать амплуа: Чхве взвинченый, всегда такой. И есть в этой картине нечто настолько детское, что Нам-гю сипает того за нос и шепчет играюче: —ты только сядь так, чтоб носки не было видно, договорились? —скромняга ты, —Су-бон цокает в манере этой своей шутливой и руками размахивает. Танос лыбится, ясно дело. Баран бараном. Речь, вроде, складная, на гласных прыгает, но публика слепа — поведется. Мол, имидж у него новый, говор сменил. Стечение обстоятельств более, чем хуевое. Но делать нечего: Нам-гю стучит по дереву на удачу и отправляет его в счастливое и красочное. Чхве вываливается из гримерки — дай бог дойдет. Нам-гю оседает в диване, в зубах тлеет парламент, включает прямую трансляцию: пошла комедия. Если опускать формальности: вспышки, визг, лифчики у подола сцены — у Су-бона, в целом, все в шоколаде. Кроме того, что голова трещит по швам, фонари трескаются и звенят, от пят до макушки хлещет холодок. Чхве смаргивает желтоватую пелену: лицо ведущего напротив какое-то слишком смазливое, слащавое. Улыбка натянутая — Танос таких знает на зубок. Импланты, небось, по-дешевке: развалятся сразу после эфира. Имени его не слышит и не запоминает чисто из принципов, просто потому что Су-бон — некультурный уебок. Мысленно обзывает его целочкой. Целочка распевает в микрофон рекламным голосом задроченное приветствие, ему или публике — хуй знает. Танос разваливается в кресле, смотрит сквозь толпу, кидает что-то на английском. Все по сценарию, а на вопросы отвечать придется. Облом. —публика ждет откровений и мы подготовили несколько... каверзных вопросов, —целочка теребит кольцо на пальце, паль Адамас — Су-бон издалека видит и ухмыляется. Показушник, —надеюсь, ваша речь сформулирована не только для скороговорок. Чхве чуть ли не давится. Вскидывает бровь и пытается понять: то ли его совсем несёт, то ли у целочки прорезались зубки. Зыркает на публику — сплошное пятно. Он в заднице. Во рту каша, но все же роняет лукавое, щурясь: —расслабься, котик, для твоего уровня восприятия я и так говорю очень медленно. Нам-гю в гримёрке откровенно ржёт во весь голос. Театр одного актера, ей богу: зрачки за радужку плывут, отчеканивает на предыхании, так ещё и об обивку ладонь чешет. И распирает Нам-гю ещё пуще, когда фантазирует рожу Чхве, коли показать ему эфир на трезвяке. Целочка приглаживает масляную волосню, падая глазами в клипборд. Тоже хихикает, а у Таноса уже эго проломило потолок: думает, смущается, что-ли. —кхм... Начнем, думаю, с очевидного. В сети всплывают фрагменты нового альбома, каковы настоящие планы на него? Су-бон демонстративно отводит взгляд вверх, будто мыслительный процесс проводит. Получается, мягко говоря, хреново — в башке только дым засел, да выпитый шот гуаво-манго. —альбом...—мозг кипит, скрипит, на лбу блестит пот, —альбом... I remember, у меня хомяк был, тоже альбом грыз... Славный такой. Цирк уехал, клоуны остались. Целочка нервно растягивает губы, щеки уже румяные. Равно такие, чтоб до Таноса наконец дошел смысл его же пиздежа. Да и хер с ним, он решает молча. Гори сарай, гори и хата. Перед фанатами оправдаться смысла ноль: у сисястых подпевал в шубках котелок не то чтоб кипятит, а "ровные" пацаны в нем души не чаят. Но языком лязгаят он убедительно, даже очень. —про русское народное пишу, —мигом принимается оправдываться, цедит яд сквозь щели, —sweet dreams, сапожки, муза, девочки. Nothing new. "Муза" специально глотает, косится на камеру и подмигивает. А Нам-гю отчаянно пытается не перемолоть внутренности в гущу со смеху. В голове уже крутится стопка новых подъебок, да вот жалко становится — Чхве старается ведь, даже когда сам в пизде сердечки шлет. Целочка поднимает брови, кивает понимающе и поджимает губы. Пишет что-то в волоките, улыбочка потихоньку сменяется больше на шаловливую, нежели ядовитую. —оно с одной стороны и хорошо. Многие интересуются, как рождаются ваши текста. Кто или что выступает вашей музой? Вместе со словами Су-бона словно бьёт хлесткий заряд. Звонко, по позвоночнику. Он трепыхается в кресле, усаживается посолиднее, важно укладывает ногу на ногу, взохмачивая фиолетовую копну. Кости скрипят, но это ничего. Голову клонит вбок, щурится в нагляк. —есть одна, mad as hell, но зато какая! Оплеухи даёт будь здоров, вот прям сюда вбивает, —тараторит на выдохе, довольно тычет пальцем в висок, —под бит. Так рифма и рождается. И улыбается так, будто новую везду открыл. Это, в какой то степени, даже мило: Нам-гю невольно прячет розовые щеки в подушки. —исходя из прошлого вопроса, фанаты зачастую рассматривают Нам-гю не только как продюссера, но и как подобие музы, —целочка вытягивает слова, балуется на грани, —что скажете по этому поводу? Тут то и заиграла карусель. Танос трясет цепь, присвистывает под нос, точно дразнит публику. Нам-гю сам закипает потихоньку, грызет заусенцы — время тянет, подлюга этакая. Перебирает, наверняка, как бы полиричнее ответить. —ну ты загнул, i dunno, —крутит во взмокших ладонях микрофон, —он вам не муза, музы в Эрмитаже. У нас с ним special коннект, лайф-синк. Кто тебя ещё пиздить будет за кривую читку? Су-бон сам краснеет, как детсадовец, к концу буквы жует и стихает. Зато зал разрывается на девичьи вскрики, визги стреляют по ушам: что целочка, что он, жалеют об отсутствии беруш. Его пробирает на теплую ухмылку: Нам-гю, небось, ножками задорно болтает и угол подушки жует на радостях. Не снюхали бы — прибил на месте. Целочка терпеливо выжидает тишины и все никак не угомонится. Чхве пытается впитать очередной вопрос: —чаще всего вы светитесь на мероприятиях именно с ним, но сегодня, я так понимаю, исключение? Какова причина? А Чхве уже навеселе, ему бы борщ, да спирта, вот и радость интервьюерам. Рассудок потек, капает-капает... кап-кап, Су-бон залипает на фантомных капельках и старается держаться. Не выходит. Температура долбит под 30, лёгкие сводит, подстать от зубов отлетает легко: —да у него недержание! —блять, —ой... нет, запой! —заткнись, —творческий! Ему пиздец. Конкретный и натуральный. И увидит он лейбл только через решетки собственной квартиры. Танос уже плюет на принципы: сам себя кроет бранью шепотом, закатывает глаза под веки, а там уже картинка, как Нам-гю ему леща прописывает. Да такого, что расплакаться не стыдно. В гримёрке дела обстоят совсем печально. Нам-гю сжимает телефон так, что, кажется, корпус лопнет. Глаза по пять копеек, волосы чуть ли не дыбом — выглядит почти по-мультяшному. Под боком рвет со смеху живот не пойми откуда возникшая Се-ми, истерически визжит ему на ухо: —ну, как тебе твой суженый? Нам-гю на убой стреляет глазами, вот-вот швырнет об стенку что себя, что телефон. Ему удается лишь прохрипеть сдавленное: —конченый укурок, —вскакивает с нагретого, кидая через плечо, —я увольняюсь. И Се-ми знает, что завтра двое отбитых будут гладить друг-другу коленки в сторис, жаться по углам, будто отроду не виделись. Но пока пусть играют драму, а у нее билеты на первые места и бесплатная комедия.