Ветер с Атлантики

Лето 1588 года стояло тяжёлое, как сырой мох на крышах. Голод грыз Роанок сильнее, чем когда-либо. Кукуруза не родилась, рыба ушла в море, а английские склады были пусты ещё до того, как Джон Уайт отплыл в Англию за помощью. Последние дни люди жили на устрицах и корнях. Элеонор Дэйр прижимала к груди маленькую Вирджинию, свою дочь, первую англичанку, родившуюся в Новом Свете. Лицо девочки было бледным, глаза ввалились. — Мы не дождёмся отца, — сказала Элеонор тихо, но твёрдо. — Если останемся, умрём все. Рядом стоял Энанас Дэйр, её муж, сжимая рукоять меча, который давно не точил. Он молчал. Молчал и Джордж Хоу-младший, шестнадцатилетний парень, у которого уже не осталось слёз после смерти отца. Молчал даже старый Роджер Бейли, который всё ещё верил, что губернатор вернётся с кораблями. Но самым громким было молчание Мэнтео. Мэнтео, крещёный кроатоан, стоял у ворот форта и смотрел на юг, туда, где за дюнами начинался пролив Памлико. Он знал, что его народ ждёт. Он знал, что вождь Ванчансе уже давно прислал весть: "Приходите. У нас есть земля, еда и место у очага". И вот однажды на рассвете, когда туман лежал на воде серебряной пеленой, они пошли.Семьдесят девять человек. Женщины несли детей на руках, мужчины — то немногое, что ещё можно было унести: котлы, мушкеты, Библию в кожаном переплёте, кусок парусины, чтобы сделать крышу. Дети шли босиком, потому что кожаные башмаки давно съели. По узкой тропе через болота и сосновые заросли, где комары вились чёрными тучами, они шли три дня. Ноги кровоточили, но никто не плакал вслух. Только Вирджиния, когда мать споткнулась, тихо спросила: — Мама, а там будет молоко? Элеонор не ответила. Просто прижала дочь крепче. На четвёртый день они вышли к проливу. И тогда увидели их. Сотни каноэ. Чёрные силуэты на воде, как стая ворон. Впереди — большое каноэ с резным носом в виде головы волка. В нём стоял Ванчансе, высокий, с медным кольцом в ухе и белыми перьями в волосах. Он не улыбался, но глаза были добрые. Когда первые англичане ступили на песок Хаттераса, ноги проваливались по щикостоп в тёплый белый песок, и это было первое за многие месяцы ощущение, что земля их принимает. Женщины кроатоанов вышли навстречу. Они несли тыквы с водой, варёную рыбу, лепёшки из кукурузы. Одна старая женщина, вся в татуировках, подошла к Элеонор, осторожно коснулась щеки Вирджинии и что-то сказала на своём языке. Мэнтео перевёл: — Она говорит: Твоя дочь теперь и наша дочь. Элеонор заплакала. Не сдержалась. Плакала и Марджери Харви, и Аннабель Пирс, и даже суровая Джоан Уоррен, которая до того ни разу не показала слабости. Слёзы катились по грязным щекам и падали на песок Хаттераса, будто смывая всё страшное, что было до этого. Мужчины кроатоанов помогли разгрузить вещи. Один молодой воин, увидев ржавый мушкет Джорджа Хоу, взял его в руки, повертел, потом отдал обратно и показал свой лук из чёрного ореха — мол, каждый защищает своих по-своему. Джордж впервые за год улыбнулся. Вечером разожгли большой костёр посреди деревни. Дым поднимался прямо к первым звёздам. Кроатоанки пели — низкий, гортанный звук, похожий на шум моря. Англичане сначала стояли в стороне, но потом одна из девочек, Агнес Вуд, взяла за руку кроатоанскую девочку примерно своего возраста, и они вместе побежали к костру. За ними потянулись другие дети. Элеонор сидела на песке, Вирджиния спала у неё на коленях. Рядом присел Мэнтео. — Ты спас нас, — прошептала она. Он покачал головой: — Вы сами пришли. Мы только открыли дверь. В ту ночь никто не ставил часовых. Впервые за три года англичане спали без страха. А над ними, на высоком столбе у входа в деревню, кто-то (никто потом не признался, кто именно) вырезал ножом одно-единственное слово. Не "CROATOAN", как на Роаноке. Просто: HOME. И ветер с Атлантики разносил запах дыма, рыбы и новой жизни — так далеко, что даже чайки, кружившие над островом, казалось, кричали уже по-другому.