Ты мой любимый фильм

Поздний вечер. Большой просмотровый зал кинокомпании тонет в бархатной тьме, пахнет старой пылью и остывшим металлом проектора. Байрон сидит один в кресле , отгородившись от мира. Сегодняшний вечер был особенно тяжелым: Лола, его муза и жена, в очередной раз отказалась от главной роли в его новом фильме. —Это уже не моя история, Байрон сказала она, поправляя уже идеальные волосы перед зеркалом. —Ты все еще снимаешь одно и то же кино. А я выросла. Он не спорил. Он просто ушел. Прямо сюда, в свою тихую крепость, где единственным светом был экран, а единственным звуком — шепот пленки. Кастинг-директор, старый друг, оставил ему на жестком диске несколько проб. —Посмотри хотя бы этого парня написал он в сообщении. Байрон запустил запись без особой надежды. Он устал от красивых,но пустых актеров. И тогда на экране появился он. Юноша в простой белой рубашке, сидящий на табурете. Никакого грима, только свет софита. И глаза... Глаза, в которых была какая-то глубокая печаль. Голос — тихий, но заполняющий собой всю тишину зала. Байрон перестал дышать. Он смотрел, как Эдгар проживает целую жизнь за полтора часа. Это была не игра. Это была исповедь. И вот кульминация. Монолог, где герой осознает, что его любовь — это трагедия длиною в жизнь. Эдгар произносит слова, а его лицо... оно не кривится от рыданий, как это делают большинство актеров. Наоборот, оно застывает в странном, почти отрешенном спокойствии. И тогда, медленно, предательски, из уголка его глаза выкатывается единственная слеза. Она катится по щеке медленно, почти неловко, оставляя влажный след. Она некрасивая, настоящая. Байрон замирает. Его палец сам собой тянется к пульту, нажимает паузу. Кадр замирает — крупный план лица Эдгара с этой единственной, застывшей на полпути слезой. В тишине зала слышно только собственное сердцебиение Байрона. Он медленно поднимается с кресла, подходит к огромному экрану. Его собственная тень ложится на застывшее изображение. Он протягивает руку и кончиком указательного пальца проводит по пути той слезы на холодной поверхности экрана. Он отводит руку и стоит так несколько долгих секунд, глядя в эти глаза, полные безмолвной правды. Правды, которой так не хватает в его выстроенной, идеальной, но такой пустой жизни с Лолой. Губы Байрона шевелятся, рождая шепот, который теряется в темноте , но меняет все: — Интересно... ) Кабинет Байрона был очень просторным, стерильно-белые стены, единственное кресло для гостя из черной кожи и массивный дубовый стол, за которым он вершил судьбы. Утро. Байрон просматривал бумаги нового проекта, мысленно уже устав от предстоящей череды безликих кастингов. Дверь открылась без стука. На пороге стоял он. Эдгар был одет просто — темные брюки, слегка помятая белая рубашка с расстегнутым воротником. В руках он сжимал папку с текстом, костяшки пальцев побелели от напряжения. —Присаживаетесь Он сделал это чисто автоматически, привычно поднимая взгляд от документов... и не смог его отвести. Он ожидал увидеть очередного выпускника с идеальной укладкой и натянутой улыбкой. Вместо этого перед ним сидел юноша с слишком большими, слишком выразительными глазами, в которых читалась смесь робости и невероятной внутренней силы. Свет от панорамного окна падал на него, создавая готовый крупный план — тень от длинных ресниц на щеках, идеальный контур губ. —Расскажите,пожалуйста,о себе. Вопрос был стандартным, отточенным за годы. Но в этот раз Байрон не слушал содержание. Он слушал голос. Низкий, немного хрипловатый, с легкой дрожью, которая выдавала волнение. Этот голос не пытался понравиться. Он был... настоящим. Взгляд Байрона скользнул вниз. Пальцы Эдгара, длинные и удивительно изящные, впивались в сиденье кресла. Они дрожали. Не от страха провала, нет…От нервного, творческого напряжения. От желания отдать себя. Байрон давно не видел такой честной нервности. Обычно ему демонстрировали заученную уверенность. Когда брюнет закончил рассказ,мужчина сделал нестандартную для него паузу. —Прочтите. Вот этот отрывок. Он протянул лист. Их пальцы едва не соприкоснулись. Эдгар взял текст, кивнул. Он начал читать. В моменте исчез кабинет, исчез Байрон, исчезло все. Остался только текст, рождающийся где-то в глубине его существа. Байрон откинулся в кресле. Он перестал быть режиссером на кастинге. Он стал зрителем. Перед ним был не актер, пытающийся получить роль. Перед ним было дышащее полотно. Живая картина, где каждая эмоция была подлинной, каждый вздох — частью композиции. Его режиссерский мозг уже работал, выстраивая кадры: «Крупный план. Свет сбоку, чтобы подчеркнуть линию скулы. Камера неподвижна. Он движется в кадре... он живет...» Но это был не только профессиональный азарт открытия. Это было что-то личное, острое и щемящее его нутро. Что-то, что задело струну, давно замолчавшую в его душе. Он смотрел на этого юношу, отдающего себя без остатка, и вспоминал Лолу — ее холодное совершенство, ее расчетливую игру перед камерой. Вспоминал пустоту их роскошного дома. Эдгар закончил. Он робко посмотрел на Байрона, ища одобрения или хотя бы понимания. Байрон медленно выдохнул. Он взял со стола ручку, чтобы сделать пометку в блокноте, но вместо этого его пальцы сами вывели на чистом листе быстрый, почти бессознательный штрих — изгиб брови, линия носа... Он поймал себя на этом и резко отложил ручку. —Спасибо. Вас известят. Когда дверь закрылась за Эдгаром, Байрон продолжал сидеть, глядя на пустое кресло. Воздух в кабинете все еще вибрировал от только что ушедшего присутствия. Он понимал: это не просто талант. Это — явление. И это явление грозило перевернуть не только его новый фильм, но и всю его выстроенную, идеальную, такую несчастную жизнь. Зал маленького, но знаменитого театра замер в предвкушении. В ложе, скрытой полумраком, сидели Байрон и Лола. Ее появление было событием — она была одета в облегающее платье цвета кровавой розы, каждое движение ее было отточенным и фотогеничным. Байрон, в своем неизменном черном костюме, казалось, был лишь тенью рядом с ее сиянием. —Надеюсь, это не затянется. Ты же знаешь,что я ненавижу такие ничтожные недо-театры! Байрон не ответил. Его взгляд был прикован к занавесу. Он знал, что идет на оперу,знал что там будет Эдгар. Когда занавес поднялся и Эдгар вышел на сцену, что-то в воздухе изменилось.Его голос, хриплый и бархатный, заполнял зал без всяких микрофонов. Байрон не дышал. Он видел не актера, а явление. Каждый жест Эдгара был не выучен, а рожден в момент. И в этот момент Байрона, холодного виртуоза, поразила странная и неприличная мысль: «Весь этот потенциал , вся эта бездонная искренность… Она уходит в зал. Ее поглощают эти незнакомые люди. Они видят это. Они дышат этим. А это… это должно принадлежать только камере. Только моему глазу. Только… мне.» Он сжал подлокотник кресла. Это была не просто режиссерская жадность. Это было желание обладания. Лола, сидевшая рядом, почувствовала его напряжение. Она видела, как он смотрит на сцену — не как зритель, а как охотник, увидевший идеальную добычу. Ее изящная маска безразличия дала трещину. Они сидели за столиком у окна с видом на ночной город. Свеча отбрасывала тревожные тени на их лица. Лола играла с бокалом красного вина, пытаясь вернуть легкомысленную атмосферу вечера. — Я же знаю,что ты не просто так привел нас сюда. Ну, что скажешь о своем открытии? Мальчик, бесспорно, талантлив. Хотя, мне показалось, в третьем акте он немного переигрывал. Слишком много нервов, недостаточно техники. Она ждала его привычной, снисходительной улыбки, согласия с ней. Но Байрон оторвал взгляд от пламени свечи. Его глаза горели тем же странным огнем, что и в театре. —Ты ошибаешься. Он не переигрывал. Он не играл вовсе. Он сделал паузу, и вино в бокале Лолы перестало колыхаться. Она замерла. —Сегодня на сцене он не изображал жизнь. Каждую секунду он проживал ее на наших глазах. В отличие… взгляд мужчины медленно поднялся и встретился с ее взглядом. —…в отличие от некоторых, которые лишь мастерски изображают чувства. Искусно. Безупречно. Но это всегда лишь… изображение. Слово «некоторых» повисло между ними, острое, как лезвие. Оно не требовало уточнений. Лола медленно, как в замедленной съемке, поставила бокал. Звон хрусталя о скатерть прозвучал выстрелом в тихом зале. Ее лицо, всегда являвшее собой образец безупречного самоконтроля, на мгновение исказилось. Не гневом, а чем-то более глубоким — шоком и ледяным страхом. Она годами не слышала в его голосе такого. Восхищения? Нет. Это было нечто большее — одержимость. Почти зависть к той подлинности, которой у нее не было и никогда не будет. —Как поэтично. Поздравляю с находкой новой… натуры. Надеюсь, она окажется столь же долговечной, как и другие твои увлечения. Она встала, не глядя на мужа, и вышла из зала, оставив его одного с его мыслями и призраком юноши со сцены, чья искренность оказалась сильнее всех ее бриллиантов. Имя «Эдгар» не было произнесено за ужином ни разу. Но оно заполнило собой все пространство, став началом конца. Первый съемочный день. Павильон замер в ожидании. Байрон, как всегда, отдающий короткие, точные распоряжения. Но сегодня в его движениях была странная напряженность, будто он ждал чего-то большего, чем просто начало работы. —Готовность. Свет на пятом. Тишина на площадке. Эдгар занял позицию у макета окна, за которым мерцал искусственный городской вид. Задача была проста — молча смотреть в окно,думая о прошлом героя. —Камера... мотор. Он прильнул к видоискателю. И замер. В объективе был не актер, исполняющий роль. Был человек. Лицо Эдгара, освещенное холодным синим светом, было абсолютно беззащитным. Глаза не играли грусть — они были ею наполнены. В них читалась целая история: невысказанное признание, тоска, тихое отчаяние. Щелчки камеры звучали как удары грома в гробовой тишине. Дыхание Эдгара было едва слышно, но Байрон ловил каждый его выдох. Прошло десять секунд. Двадцать. Сцена должна была длиться пятнадцать. Ассистент режиссера нервно переминался с ноги на ногу, он готовый крикнуть «Снято!». Но Байрон не двигался. Он был заворожен. Он видел не кадр, а душу, и ему было жаль отпускать этот миг. Сорок пять секунд. Шепот на площадке стал громче. Наконец, через целую минуту, он медленно выпрямился. Его пальцы сжали холодный корпус камеры. —Снято. В павильоне выдохнули. Но все понимали — только что произошло что-то выходящее за рамки режиссуры. С того дня Байрон начал коллекционировать моменты. Его блокнот для режиссерских заметок превратился в тайный дневник. Перед каждым эмоциональным дублем Эдгар отворачивался, проводил ладонью по волосам — раз, два, три — как будто сметая лишние мысли. Байрон начал ждать этого жеста. Он ловил его краем глаза и чувствовал странное успокоение. В перерыве кто-то из гримеров рассказал смешную историю. Эдгар засмеялся — невежливо-сдержанно, а громко и открыто, запрокинув голову.Байрон в тот момент с кем-то разговаривал, но его речь оборвалась на полуслове. Позже, в своем кабинете, он на обороте раскадровки быстрыми, жадными штрихами набросал изгиб его шеи. Он заметил, что он всегда читает сценарий с карандашом в левой руке, хотя пишет правой. Что, задумавшись, он прикусывает нижнюю губу. Мужчина начал бессознательно перенимать его привычки. Сам проводил рукой по волосам, давая команду «мотор». Ловил себя на том, что держит карандаш в левой руке, хотя был правшой. Осознание накатило на Байрона внезапным озарением. Внезапно все эти недели наблюдений сложились в единую, неоспоримую картину. Это было не просто профессиональное внимание режиссера к своему актеру.Это было не просто профессиональное внимание режиссера к своему актеру, не физическое влечение, вспыхнувшее той ночью в его кабинете, а что-то намного большее и пугающее… Полумрак кабинета. Лола, в идеально сидящем платье цвета хаки, стучит длинными ногтями по столу. Напротив нее — Грифф, упитанный мужчина в дорогом, но безвкусном пиджаке. —Ну что, моя любовь? Твой гениальный муж снова заставил тебя искать утешения в моей компании? Мужчина ухмыльнулся,лениво потягивая виски. Он знал,что Лола здесь не для простой беседы. —Перестань, Грифф. Мне нужна не твоя компания, а твое умение пачкать руки. У Байрона появилась новая... игрушка. После слов Лолы в глазах Гриффа заиграли два огонька. Она сумела подогреть в нем интерес за считаные секунды. —Наконец-то старый романтик спустился с небес на грешную землю? Кто она? Юная балерина? Или может молоденькая выпускница ? Легкий,но столь нервный смешок вылетел из уст женщины. —Хуже. Актер. Мальчишка по имени Эдгар. Она достает из клатча телефон и листает несколько фотографий, сделанных скрытой камерой на площадке. На них — Байрон, поправляющий прядь волос Эдгару. Байрон, смотрящий на него не через объектив, а прямо, с тем особым, пристальным вниманием, которое Лола когда-то знала так хорошо. —Смотри. Он нашел себе мальчика для вдохновения. Я не имею понятия как после меня он посмел взглянуть на кого-то другого. Байрон не понимает,что лишь портит нашу репутацию! Ему все равно на нее! Гриф рассматривая фото, усмехнулся и перевел взгляд на любовницу. —Байрон всегда был снобом. Говорил, что я покупаю успех, а не нахожу таланты. А сам что? Нашел себе юного любовника? Грифф медленно ставит бокал. —И ты хочешь, чтобы это стало достоянием общественности? Чтобы твой муж увидел, какую необратимую ошибку сделал? Лола грациозно откинулась на спинку кресла , делая невинное лицо. —Я просто поделилась информацией. А что ты с ней сделаешь твое дело. В конце концов, ты же его конкурент. И было бы так... несправедливо, если бы фильм Байрона с этим мальчиком имел успех. Грифф улыбается. Это широкая, самодовольная улыбка человека, который знает цену грязи и умеет ею пользоваться для достижения своих целей. —О, моя дорогая. Не беспокойся. Я позабочусь о том, чтобы о твоем... сопернике узнали все. И узнали с самой невыгодной стороны. Байрон хочет настоящей драмы? Он ее получит. Раннее утро на съемочной площадке. Павильон залит холодным светом софитов, еще не настроенных для съемок. Команда собрана в центре — операторы, осветители, ассистенты, гримеры. Стоят плотной, немного взволнованной группой. Байрон стоит перед ними, спиной к камере. Он не двигается, его руки сложены на груди. Воздух гудит от тишины. Все знают о вчерашних статьях. Все видели, как Эдгар, бледный как полотно, пробирался сегодня утром через павильон, избегая взглядов. —Я не потерплю никаких сплетен и интриг на моей площадке. Те, кому это не нравится, могут написать заявление об уходе. Он не назвал имён, но все поняли. Эдгар стоял, опустив глаза, но уголки его губ дрогнули. Мужчина медленно проводит взглядом по кругу, встречаясь глазами с каждым. Его взгляд — не вспышка гнева, а что-то более опасное: ледяной холод. В павильоне воцаряется гробовая тишина. Слышно, как где-то гудит трансформатор. —Для остальных — забудьте. Забудьте, что читали. Забудьте, что слышали. Ваше дело — свет, камера и работа. Все остальное — не вашего ума дело. Вопросы? Никто не дышит. Ни один человек не решается пошевелиться. И вот, в этой абсолютной тишине, его взгляд находит Эдгара. Тот стоит чуть в стороне, у стены с декорациями, опустив голову. Его поза выражает стыд и желание провалиться сквозь землю. каменное лицо мужчины на мгновение смягчается. Этого было достаточно. Он разворачивается и уходит в сторону мониторов, оставляя за собой вздох вырвавшегося на свободу напряжения. Перерыв на съемочной площадке. Брюнет сидит один в углу павильона, отгородившись от всех. В руках он бесцельно листает сценарий, но взгляд его пуст и устремлен внутрь себя. Он не замечает приближающихся шагов, пока тень не падает на страницы. —А теперь вытри глаза. У нас сегодня съемка самой важной сцены. И ты выйдешь туда и сыграешь так, что они все забудут, как дышать. Потому что искусство — это единственная месть, которая имеет значение. И мы с тобой создадим шедевр. Эдгар делает глубокий, прерывистой вдох. Слезы высыхают, сменяясь новым, твердым блеском в глазах. Кивок, который он делает Байрону, красноречивее любых слов. В этом кивке — и благодарность, и доверие, и обещание. Его тень на мгновение полностью накрывает Эдгара, словно защищая его. И в этот миг актер понимает пока этот человек рядом, никакие слухи не смогут его сломать. Съемочный день подходил к концу.Гримеры и ассистенты суетились, убирая реквизит, но Байрон стоял неподвижно, прислонившись к холодной железной балке декорации. Его взгляд был прикован к Эдгару. Тот, не меняя роскошного костюма своего персонажа, пил воду из пластикового стаканчика, запрокинув голову. Длинная линия горла, движение кадыка —все это было до неприличия живописно. Байрон поймал себя на мысли, что видит не актера, а диву,которая красиво ласкает взгляд,заполняя кадр. Он оттолкнулся от балки и медленно приблизился. —Эдгар Актер обернулся. Его глаза, еще секунду назад бывшие уставшими и пустыми, сейчас светились тем самым интересом, который Байрон когда-то ловил во взгляде Лолы. До того, как в нем появилась скука. —Твой монолог в третьем акте...он был технически безупречен. Но в нем не хватило воздуха. Не хватило тех эмоций что переживает герой. Эдгар улыбнулся уголком губ, не смущаясь. —А вы покажите мне эти эмоции. Вы ведь лучше всех знаете, как оно выглядит из-за камеры Байрон почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Приглашение….нет…это был вызов…. Он сделал шаг ближе, сократив дистанцию до минимума. —Хорошо Тихо сказал Байрон. —Представь. Ты не просто влюблен.Ты одержим. Ты создал ее из глины и собственного дыхания, ты вдохнул в нее жизнь, и она стала твоим божеством. А теперь... теперь ты видишь, как в ее глазах тускнеет небо, которое ты же туда и поместил. Он говорил, глядя прямо в зрачки Эдгара, и понимал, что говорит уже не только о персонаже. Он говорит о Лоле. О себе. И Эдгар это понимал. Его лицо стало серьезным —И что же делает мой герой?так же тихо спросин Эдгар. —Он не умоляет. Не опускается до ревности. Голос Байрона стал шепотом, почти касающимся щеки актера. —Он начинает новую картину. Рядом с угасающим божеством он ставит новую статую. Еще более прекрасную, еще более запретную. И начинает поклоняться ей…Тайно…Со страстью, которая сжигает его изнутри. Он знает, что это грех. Знает, что это безумие. Но только в этом безумии он теперь чувствует себя живым. Байрон замолчал. Воздух между ними сгустился, стал вязкил, как смола. Он видел, как изменилось дыхание Эдгара, как его зрачки расширились, ловя каждое слово. В этом молчалом диалоге не было ни режиссера, ни актера. —И эта новая статуя.. медленно, обдумывая каждое слово, начал Эдгар. —Она отвечает ему? Байрон позволил себе короткую, едва заметную улыбку. Он поднял руку и поправил непослушную прядь волос на виске Эдгара. Движение было откровенно не—режиссерским. —Статуи не говорят, Эдгар. Но они идеально заполняют кадр. А все остальное... Он задержал взгляд на губах актера. —Все остальное — уже дело оператора. Он развернулся и пошел прочь, оставляя Эдгара в позе, достойной картины, с одним лишь вопросом в глазах, на который не было готового ответа. Сцена была отснята. Но настоящий романтический сюжет только начинался, и Байрон уже видел его в кадре за кадром. Спустя час Эдгар сидел в своей гримерке, пытаясь читать сценарий завтрашнего дня. Но буквы расплывались перед глазами, возвращая его к тому моменту. В ушах стояла оглушительная тишина после его ухода. Гримерка брюнета утопала в полумраке, освещенная лишь тусклым светом зерцальной лампы. Воздух был заполнен от запахов грима, лака для волос и чего-то сладкого. Байрон вошел без стука. Дверь закрылась с глухим щелчком, отсекая внешний мир. Актер сидел перед зеркалом, уже смыв грим, и его настоящее лицо казалось более уязвимым. Эдгар не оборачиваясь, следил за отражением Байрона в зеркале. Тот как змей все ближе пробирался к добыче. Байрон приблизился, его руки легли на плечи Эдгара. Кожа под его пальцами была прохладной. В отражении их взгляды встретились. Байрон наклонился, и его губы коснулись кожи у самого виска, в том самом месте, где он поправлял прядь. Его руки скользнули с плеч на грудь, прижимая Эдгара спиной к себе. Брюнет запрокинул голову, опираясь затылком о плечо режиссера. Руки нагло скользнули ниже, обвивая талию брюнета , прижимая его еще теснее. В зеркале мужчина видел, как глаза актера закрываются, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Он видел, как кадык Эдгара плавно скользнул вверх и вниз в немом глотке. Одна его рука осталась лежать на талии юноши, другая поднялась к его лицу, пальцы вцепились в подбородок, заставляя повернуть голову. —Смотри в зеркало. Видишь это? Это не сцена. Это жизнь. Моя. Твоя. Наша. Я устал снимать тебя только на пленку. Я хочу тебя в своей реальности. Скажи стоп. Скажи, и я уйду. Скажи, что это ошибка. Но Эдгар не сказал. Вместо этого его руки поднялись и вцепились в складки дорогой рубашки Байрона, притягивая его еще ближе. И это был ответ красноречивее любых слов. Невысказанное напряжение последних недель, все скрытые взгляды и случайные прикосновения, наконец, вырвались на свободу, сконцентрировавшись в этом тесном, душном пространстве. Пухлые губы брюнета настигли мужчины,прикусывая чужую губу. Кровь попала на язык и смешалась со вкусом легкого алкоголя. Байрон оторвался, тяжело дыша. Его пальцы, все еще сжимающие подбородок Эдгара, заставили того снова посмотреть в зеркало. —Ты сделал свой выбор……теперь смотри. Смотри как ты перестаешь быть актером и становишься просто моим…. Он стянул с него брюки и нижнее белье, сбросив их на пол. Холодный воздух гримерки обжег обнаженную кожу, но тут же ее заменило пышущее жаром тело Байрона, прижавшее Эдгара к краю стола. Байрон пригнул его, положив ладонь между лопаток, зафиксировав в покорной позе. Эдгар видел в зеркале свое собственное лицо — прижатое к прохладной поверхности, глаза расширены, пухлые губы приоткрыты в немом стоне. —Такой столь прекрасный изгиб я снимал столько раз,но прикоснуться….. Он наклонился, и его губы, а затем язык прошлись по той самой линии, вызывая у Эдгара табун мурашек. Движения Байрона были настолько страстные и манящие, что затягивали брюнета и Эдгар не сразу услышал скрип поворачиваемой дверной ручки. Звук отрезанного света из коридора и резкий, ледяной голос пронзили душное пространство, как лезвие. — Боже мой…Кого я вижу Они замерли. Байрон резко выпрямился, заслоняя собой Эдгара, который в ужасе потянулся к сброшенной на пол одежде. Лола стояла в дверном проеме, опершись о косяк. Она была в вечернем платье, с накинутой на плечи норковой шубкой. Ее лицо было бордовым от ярости, но на губах играла жутковатая, победная улыбка.