Белая Длань

Королевская Гавань.

Красный замок.

Одна из самых прекрасных женщин Семи Королевств - по мнению большинства мужчин - пребывала в отвратительном настроении. Серсея Ланнистер стояла на балконе Красного замка, выходившем прямо на септу Бейлора, и прожигала взглядом очередную толпу, собравшуюся слушать столичных септонов. Эти сборища повторялись изо дня в день - всё больше. Всё громче. В правой руке она сжимала кубок сладкого арборского вина. Недопитый. Уже не первый за вечер. Руки королева скрестила под грудью, будто защищаясь от самой сцены внизу. Губы были плотно сжаты, а прищуренные глаза в лучах закатного солнца казались почти изумрудами - острыми, злыми, готовыми испепелить любого, кто осмелится поднять взгляд. Урождённая Ланнистер выглядела именно так, как чувствовала себя внутри: разъярённой. Это выражение исчезло мгновенно - стоило крепким мужским рукам сомкнуться у неё на талии. Она не обернулась. Не было нужды. Такие объятия могли принадлежать только одному человеку. Джейме. Он был без доспехов - в простой, но дорогой ночной рубашке и холщовых штанах. Его тепло ощущалось сразу: надёжное, привычное, почти успокаивающее. Серсея позволила себе на короткий миг закрыть глаза - не расслабиться, но принять. Вечер клонился к закату. Они находились в одной из самых высоких и удалённых башен Красного замка - достаточно высоко, чтобы шум города доносился глухо, достаточно далеко, чтобы их не потревожили… пока. Долго так продолжаться не могло. Их отсутствие заметят. Им снова придётся стать королевой и королевским гвардейцем. Братом и сестрой - и ничем больше. Но сейчас время будто застыло. - Тебя всё ещё это тревожит? - тихо спросил Джейме, касаясь губами её шеи. Серсея не ответила. Даже не шевельнулась. - А сам ты как думаешь? - наконец произнесла она. Голос был ровным, но натянутым, как струна. - Сколько ещё Аррен будет бездействовать? Сколько можно терпеть, как чернь день за днём всё ближе подбирается к бунту? - Старый Сокол делает всё, чтобы прикрыть себя и Роберта, - ответил Джейме, его руки медленно скользнули от плеч вниз. - Со жрецами всегда сложно. Формально они под защитой короны. Серсея резко вырвалась из его объятий. - И при этом поносят эту корону на чём свет стоит, - почти прорычала она. Серебряный кубок полетел в парапет. Раздался звон, вино расплескалось, и чаша с глухим стуком упала к её ногам. - Если бы Роберт хоть отчасти оправдывал прозвище Демона Трезубца, - продолжила она, - он бы давно разделался с этим ублюдком. Тем самым, что ещё недавно кормился с наших рук. Она поёжилась, когда налетел холодный вечерний ветер. - В Баратеоне не осталось ничего, что напоминало бы мужчину. Или короля. Джейме снова притянул её к себе - мягко, настойчиво. - Не принимай это так близко, сестрёнка, - сказал он, укрывая её теплом. - Чернь всегда будет недовольна. Отец говорил: льва не интересует мнение овец. Серсея усмехнулась - коротко, хищно. - Ты прав. Но лишь отчасти. Она остановила его поцелуй, коснувшись ладонью его щеки, и посмотрела ему прямо в глаза. - Отец написал мне. Джейме напрягся. - О чём? - О верховном септоне, - сказала она спокойно. - Он умудрился создать проблемы даже в Западных землях. Переговоры Аррена провалились. Теперь отец рассчитывает на нас. - Рассчитывает или…? - уточнил Джейме, но не договорил. Всё и так было ясно. - Какая разница? - Серсея выгнула бровь. - Для Тайвина Ланнистера это одно и то же. - И что он хочет? Она повернулась к балкону, пытаясь разглядеть внизу фигуру жреца. - Ничего особенного. Разобраться с неприятностью. Своими силами. Сделать то, на что старики из Малого совета неспособны. - Это опасно, - заметил Джейме. - Чернь не простит убийства своего любимого жреца. Серсея улыбнулась. Не тепло. Не радостно. - Вот почему чернь убьёт его сама. Она взглянула на брата через плечо. - Я уже отправила людей. Красные плащи подыскивают подходящих исполнителей. Скоро верховный септон захлебнётся в собственной крови - и винить будет некого, кроме самой толпы. Она направилась внутрь покоев. - Может, они решат, что это воля Семерых. А может - просто забудут его слова. Какая разница? Джейме последовал за ней. - Значит… отец всё продумал? Серсея остановилась у двери. - А что? Есть сомнения? - Серсея взяла запасной кубок, наполнила его вином и вскинула бровь. - Он, как всегда, ограничился общими штрихами. Королева сделала глоток, не отрывая взгляда от брата. - Детали и исполнение - на нас. Целиком и полностью. Она шагнула ближе и прижалась к нему, будто возвращая себе то, что считала своим по праву. Поцелуй был коротким, жадным, лишённым нежности - скорее утверждением, чем лаской. В последнее время подобные минуты стали редкостью. Конфликт между церковью и короной лишил их даже привычных укрытий. Почти каждый столичный септон теперь находил нужным напомнить пастве о грехах короля и разнузданности королевы - о блуде, разврате. Кровосмешении… К счастью для них, никто не уточнял. В Семи Королевствах охотно верили, что речь идёт о Таргариенах - о «порочной крови», текущей в жилах Роберта. О том, что и сам род Баратеонов начинался с бастарда. Об удобных, давно привычных объяснениях. Их собственный секрет пока держался. Волей случая. Но надолго ли? Именно поэтому встречи стали реже, осторожнее. Серсея всё чаще ловила себя на том, что смотрит на своих детей - и оценивает, кто и как может начать считать. Старый Сокол тоже смотрел. Всё чаще. Всё внимательнее. Решать вопрос с церковью было необходимо не только им. Это понимали все, у кого была власть - или желание её сохранить. Иначе любой иной кризис обрушился бы лавиной, похоронив под собой не один древний род. Слухи, идущие из Простора, лишь подливали масла в огонь. - Кажется, наше время на исходе, - тихо сказал Джейме, перехватывая её руку. - Скоро ужин. Нас уже могут искать. Серсея посмотрела на него так, будто он сказал глупость. Ответом стал поцелуй - резкий, властный, не оставляющий пространства для возражений. Она толкнула его к кровати, и на миг мир за пределами башни просто перестал существовать. Обсуждение убийства не охладило её - напротив. В жестокости Серсея всегда находила возбуждение. В риске. В ощущении, что всё вокруг - пешки, а она держит доску. Этот вечер принадлежал им. Пусть даже на краткий миг. И они намеревались взять от него всё.

***

Септа Бейлора.

Верховный септон, ныне прозванный Благочестивым - вместо прежнего уничижительного «Толстяка», - сидел в своём солярии внутри великой септы, воздвигнутой когда-то королями Таргариенов. Вечернее богослужение закончилось ровно в тот миг, когда солнце скрылось за горизонтом, и Королевская Гавань утонула в сумерках. Паства, вдохновлённая его речью, расходилась по домам. Сам же жрец остался. Он молился - долго, сосредоточенно, не для вида. Лики Семи смотрели на него с потолка и стен, вплетённые в узоры мозаик, и Благочестивый чувствовал их присутствие так же отчётливо, как холод камня под коленями. Сны откровений приходили реже. Зато становились яснее. Каждый новый был короче, строже - словно боги отбрасывали лишнее, подводя его к самому сердцу замысла. Верховный септон чувствовал это кожей: он приближался к разгадке, и пути назад уже не было. Ещё недавно его влияние казалось ничтожным. Теперь же оно сравнялось с силой грандлордов - а порой и короля. Крестьяне, ремесленники, торговцы - плоть и кровь Семи Королевств - верили ему. Не потому, что он кричал громче других, а потому что говорил то, что они уже боялись сформулировать сами. Благочестивый знал: это не могло быть без воли богов. И он знал своё место. Не ему предстояло сокрушить порочных лордов и леди. Не ему - стать мечом. Он был голосом. Глашатаем. Той частью замысла, что подготавливает почву, прежде чем по ней пройдёт избранник. Знак был дан давно - в старой песне, что веками передавалась в Просторе. И в том явлении на хайгарденском турнире, о котором говорили шёпотом. Он сожалел, что не сопровождал короля Роберта лично. Не смог увидеть спасителя своими глазами. Но и это было предрешено - Благочестивый не сомневался. Истина открывалась постепенно, через послания и образы, меняя его самого. Он стал строже, чище, аскетичнее - не из показного благочестия, а из готовности. Быть полезным. Быть услышанным. Он знал и о надвигающейся опасности. И был готов принять её. Больше богам говорить было не нужно. Он делал всё, что должен. Шаги прозвучали почти неслышно. Молитва проходила в полной тишине, и потому верховный септон уловил их сразу - осторожные, выверенные. Стук уставной вторил им следом. В солярий вошёл септон - когда-то противник его назначения, теперь один из самых преданных. Благочестивый не обернулся: он и так знал, кто пришёл. - Ворон принёс сообщение из южных земель, господин, - произнёс тот и склонился в глубоком поклоне. Верховный септон медленно поднялся с колен. Расправил плечи. Обернулся. Тиара понтифика лежала на рабочем столе, и в свете лампад выбритая голова блеснула, будто покрытая тонкой плёнкой света. - Наконец-то, - выдохнул он, не скрывая облегчения. - Это то, о чём я думаю, Элберт? - Да, верховный, - подтвердил септон. - Мы получили подтверждение: этот человек связан с избранником. Он просит наладить личную переписку… через посредника. Письмо легло в руки Благочестивого. Он впился взглядом в строки, читая жадно, не пропуская ни слова. Для верховного септона этот человек был последней нитью. Тонкой - но ведущей прямо к цели. В церкви давно перестали смотреть на происхождение, когда речь шла о воле богов. Бастард или лорд - не имело значения, если через него можно было приблизиться к избраннику. И потому сейчас, держа письмо в руках, Благочестивый понимал: момент, которого он ждал больше года, наконец настал. Он был готов ждать и дольше - но больше не требовалось. Текст начинался, как и положено: учтивые приветствия, осторожные похвалы церкви и лично ему. Затем - перечисление заслуг, столь аккуратное, что за ним невозможно было упрекнуть автора в лести. И лишь после - главное. Просьба. О возможности личного диалога. С человеком праведного нрава. С тем, чьи слова и дела созвучны воззваниям самой церкви. Имя не называлось. Оно было и не нужно. Верховный септон видел письма Аллана Олдфлауэрса прежде - ещё в годы службы в Совете Праведных. Этот почерк он узнал сразу. Но печать… печать говорила о другом. Ею пользовались редко. И только тогда, когда за строками стоял не посредник, а тот, кого ждали. Благочестивый поднял взгляд не сразу. - Мне написать ответ от вашего имени? - осторожно спросил септон. - Внести ли его в реестр? Молчание затянулось. Затем верховный септон кивнул - и в этом движении было больше облегчения, чем он позволял себе обычно. - Да, друг мой. Разумеется, - сказал он и передал письмо. Руки дрожали - совсем немного. - Но ответ я напишу сам. Ты же займись реестром. Иди. Когда дверь за септоном закрылась, Благочестивый остался один. Он сел за стол. Открыл ящик. Бумага была новой - чистой, нетронутой. Чернила - почти на исходе. Перо - старое, надёжное. Он писал быстро, но аккуратно. Слова ложились легко, будто давно ждали своего часа. Он писал о согласии. О служении. О готовности сделать всё необходимое ради того, кого избрали Семеро. Не только от своего имени - от имени веры. В этих строках не было сомнений. Лишь уверенность. И восторг. Скрепив письмо личной печатью, Благочестивый откинулся на спинку кресла. Молитва была не нужна - его уже услышали. Вызвав слугу, он велел немедленно отправить письмо и удалился в покои, готовясь к утреннему богослужению. Он засыпал с ощущением, что идёт верным путём. И потому не заметил, как над его головой сгущаются тучи.