Сказ о Белом маге: два семестра волшебства

            Иногда чтобы все пошло правильно, всё должно пойти не так

      ***

      Если бы этот вечер был её последним, то он был бы идеален. Наверное.       Лида вздохнула, переложила тряпку в другую руку и продолжила натирать окна.       Лето за пределами квартиры дышало на ладан. Знойный, липкий вечер прятал горизонт за золотистой дымкой, и солнце висело в розовой мгле неправдоподобно ровным кругом, точно вырезанное и приклеенное к небосклону. Кажется, ему, как ей, не хотелось прощаться с летом.       Вновь вздохнув, Лида провела губкой по недомытой раковине. В белоснежной глянцевой поверхности отражался канареечно-желтый кухонный гарнитур вперемешку с оранжево-розовыми мазками закатного неба.       Семь дней.       Всего семь дней — и её хрупкая скорлупа тишины треснет. Уже завтра с порога с грохотом посыплются вопросы родителей, бабушек, дедушек и прочих родственников, после к ним добавится университетская круговерть, чужие лица, воронка дедлайнов… Но это все потом. Пока она в своем доме, в большом городе, одинокая, свободная и – от всего этого – почти счастливая.       Хотя… кому она врёт? Себе?       Поджав губы, Лида перешла в зал и взялась за швабру. Рваными движениями сняв тряпку, она с силой выжала ее так, что костяшки побелели. Два года назад она бы заплакала от счастья, получив эту квартиру и свободу. Тогда ей казалось, что все плохое позади…       Как же она ошибалась.       За окном закурлыкали голуби. Звук вернул ее в реальность. Лида огляделась. Гостиная блестела, легкий лимонный запах витал в воздухе. Чистота.       Стерильная.       Один в один как у бабушки. Той самой бабушки со стороны матери, от которой, судя по семейным истории, она унаследовала нечто большее, чем маленький размер ноги и мягкость нрава.       Некоторые… странности.       Машинально поправив корешки на книжной полке, она пробежалась по названиям. Палец на мгновение коснулся старенькой потрепанной обложки. Серебристые буквы отливали на солнце огнем, собирались в полузабытое Гарри Поттер и… Странно, но она не помнила, чтобы привозила сюда этот призрак прошлого. Когда-то, лет в четырнадцать, она зачитывала серию до дыр, тайно надеясь, что ее необычные способности станут ключом в другой, совершенно волшебный мир, где она наконец найдет свой дом и перестанет чувствовать себя чужой. Она так ждала сову…       Письмо не прилетело. Странности остались.       Она резко отдернула руку, будто обжигаясь собственной болью. Хотя в какой-то степени оно так и было. По вине своих странных способностей – Лида предпочитала звать их «чертовым даром» – она могла читать чужие судьбы. Одно прикосновение к коже, предмету, и незнакомец превращался в раскрытую книгу. Страницы листались быстро, как пленочные кадры, показывая друзей, родных, свадьбы, детей, болезни, смерти. Будущее ли, прошлое ли, настоящее – дару было подвластно и безразлично абсолютно всё. Чужие жизни разворачивались перед её внутренним взором как фильм на экране, но в кадре ее собственной судьбы не было никого.       Никогда.       Линия её судьбы по какой-то причине просто не пересекалась с другими.       Ну зачем она прикоснулась! Проглотив ком в горле, Лида швырнула тряпку в ведро, поспешно перетаскивая его со шваброй в кухню, и начинала отмывать пол там.       Чертов дар ощущался отличным от магии. Скорее, то было проклятие – личное и безжалостное. Казалось, будто она смотрит на мир через толстое стекло: всё видно, но нельзя потрогать. В шестнадцать, когда от этого дара и одиночества сводило зубы, она слабовольно подумывала… подумывала, в общем. Спас случай.       Однажды, дотронувшись до матери, она увидела мир, где её не родилось. Не получилась она у родителей. Пугающая картинка навсегда отпечаталась за веками. В тишине спальни сидели два сломленных человека и, кажется, её стальная мама плакала. И Лида поняла с ужасающей ясностью, что, если бы не она, родители остались бы бездетными.       Больше тех мыслей не возникало.       Руки у Лиды не поднимались лишить родных единственного шанса быть родителями. Сжав покрепче зубы, она смирилась, превратившись в вечного наблюдателя чужого счастья.       Поэтому сейчас, во имя собственного относительно нормального существования, Лида с мазохистским упоением мыла кухню, втирая в плитку пену с яростной тщательностью. Она стирала пыль, грязь, и вместе с ними – незримые нити, связывающие предметы и людей. Единая сеть связей, которые она видела помимо своего желания и которые легко могли лишить её сна, спокойствия и рассудка. Две комнаты с санузлом были её крепостью, ковчегом, последним убежищем. Потому она и хранила их от внешнего хаоса, с поистине религиозным усердием, словно монах – свой храм.       Этим вечером ей почему-то хотелось убраться со всем тщанием, всей дотошностью, на которую была способна её перфекционистская натура. Лида вытирала пыль, раскладывала выстиранную и отутюженную одежду по шкафам ровными стопками, выбрасывала все ненужное, будто готовила квартиру к музейной описи. Каждая чашка, поставленная в сервант, книга, выровненная по стопке, кричала: «Смотри, как чисто. Будто никто и не жил». Но Лида неумолимо шла дальше, буквально сбегая от странных мыслей, изо всех сил прогоняя их.       Миниатюрные следы босых ног были на подсыхающем полу единственным доказательством, что она вообще существует. Лида взяла тряпку и, пританцовывая, понеслась к туалету. Печальная мелодия висела в воздухе дымкой.       - Kiss me hard before you go, – подпела колонке Лида, замирая на мгновение посреди квартиры. – Summertime sadness.       Однако даже заунывный голос Ланы Дель Рей не заглушал непонятного, зловещего чувства, что сгущалось в квартире с приближением ночи. Воздух загустел. Тени в углах удлинились и замерли в ожидании. Каждый вытертый след, каждая поставленная на место вещь обнажали пропасть, которая ждала её за порогом идеальной чистоты. Пожелтевшие листья клена за окном тревожно качали головами, резонируя с музыкой.       Лида закончила ровно в шесть.       – Мистика, – прошептала она, глядя на часы на умной колонке. – Ровно восемнадцать, и ни минутой больше!       Только сил на размышления о чудесных совпадениях не осталось. Усталость осела на плечах промокшим, воняющим потом домашним халатом. Выключив музыку, она побрела в ванную. С полчаса она плескалась в горячей воде, смывая с кожи грязь с липким налетом смутного пугающего предчувствия. Она намыливала тело гелем и скрабом, втирала в волосы доступный арсенал средств, пока они не стали шелковистыми, приятно скользя по коже. Горка баночек для ухода за лицом завершила ритуал омовения. И только тогда, высушившись и заплетя косу, Лида позволила себе облачиться в старинную сорочку.       Молочный атлас холодком лизнул кожу, подчеркивая белизну. Ткань легла мелкими складками на груди, обтянула талию и мягко разошлась от бедер волной.       – Говорила ведь, слишком хороша она для сна, – задумчиво озвучила мысль Лида, поправляя сорочку. – В такой не стыдно и умереть...       Бабушка нашла её на каком-то блошином рынке и вручила внучке со словами: «Носи, внучка, жениха приманишь». Тогда она фыркнула, мол, какой кавалер уживется с даром! Но сейчас, надев раритетную вещицу, Лида почувствовала движение ткани, будто кто-то провел пальцем по шейным позвонкам.       «Сквозняк, наверное», – отмахнулась она, наблюдая в запотевшем зеркале собственное размытое отражение.       На кухне, вкушая горячую пиццу из доставки, она пыталась заглушить испарину тревоги, что, казалось, въелась в кожу. Тишина мелко, противно зазвенела в ушах.       Лиду затрясло, точно в ознобе. Сию секунду нужно заглушить внутренний голос, что выл, срываясь на фальцет. Что угодно, только не обморок, пожалуйста! Только не пустота под ребрами, не ледяные объятия космической черноты, пожалуйста, только не снова! Руки сами потянулись к заветной полке. Приятно булькающая золотая бутылочка открылась с тихим чпоком, и звук щелчком перебросил её сознание в туманные беззаботные дали.       Первый глоток брюта обжег горло. Плевать!       Сегодня ей захотелось забыться до безмятежного младенческого сна без дара, одиночества, родных, близких... Лида задумчиво покачала бокалом. Она никогда не напивалась, но сегодня тело требовало большего. Этим вечером вдруг всего стало мало, отчаянно, до дрожи в пальцах, будто за внешним покоем скрывалась пропасть.       Второй глоток почти не чувствовался. Дальше она не считала. Бокал летел за бокалом, и наконец тело стало невесомым, а мысли липкими и медленными, как патока. Границы реальности поплыли, краски за окном смешались в грязно-лиловое пятно.       Кое-как, пошатываясь, сквозь теплое марево блаженного опьянения Лида добралась до ванной. Зеркало, казалось, смотрело с укоризной, глядя, как она, вусмерть пьяная, смеялась и размазывала пасту по губам, точно клоунский грим. Ей самой уже не было ни стыдно, ни страшно. Чувства утонули на дне бутылки.       Когда она вылезла из туалета, везде стояла непроглядная темень. Силуэты сливались, что невозможно было разобрать, шкаф перед ней или дверь. На ощупь она добралась до спальни, где на её удачу желтым светом горела настольная лампа, отбрасывая на стену тень, похожую на дерево с чёрными птицами.       Лида замерла у кровати. Внезапный смешок вырвался из её губ, глупый, детский. Она поймала себя на мысли, что стоит на краю, что не у кровати, а будто внутри, и единственный шаг станет падением, которого всегда она внутренне ожидала, а возможно, даже и жаждала.       Из глаз покатились слёзы.       Вылезли без разрешения, солёные и наглые. Она дотронулась до щеки, удивлённая, будто впервые заплакала.       – Напилась, Лида, так веди себя достойно! – фыркнула она, постучав себе по лбу. – Ну что ты ревешь, дурочка? Все хорошо! Все спокойно у тебя дома...       Она плюхнулась на постель, раскинув руки. Потолок плыл, распадаясь на пиксели.       «Чертов дар», – привычно подумала Лида, глядя в сгущающуюся темноту ночи.       Такую судьбу, наверное, завещала ей бабушка. Видеть линии судьбы на руках прохожих. Слышать эхо чужих мыслей. Видеть людей насквозь. Быть вечно чужой в родной семье и целом мире.       Она сглотнула комок в горле.       Вино не заглушило боль, хотя и притушило её, приглушило, отодвинуло куда-то вглубь.       – Не хочу быть пророком, – шепнула она потолку, как старому другу. – Хочу, чтобы кто-нибудь обнял меня, а я увидела в его судьбе лишь себя. Ну, или хотя бы знала, сколько места мне отпущено в его жизни. Я так устала быть ничьей…       Последнее, что Лида увидела перед тем, как провалиться в сон, было ослепительно-белое сияние наверху. На мгновение померещилось, что это свет звезд, такие же далеких, холодных и одиноких, как она сама. Закрыв глаза, Лида позволила неизвестной белизне поглотить себя без остатка.       Проклятый дар пел во сне от неизъяснимого трепета.